Перевод

Глава 10. Белизна кита

Юнгианский комментарий к повести Мелвилла Моби Дик

Эдвард Эдингер

Юнгианский комментарий к повести Мэлвилла "Моби Дик"

Глава 10.

Белизна кита

Мелвилл связывает белизну кита с духовностью, когда говорит, что белизна «является многозначительным символом духовного начала и даже истинным покровом самого христианского божества» (глава 42). Ужас бесконечности, неопределённости, бестелесности мужского духа, который отделён от земного, материального принципа Инь, или архетипа Матери, описан в следующем отрывке об ужасе белизны:

«Может быть, своей бескрайностью она предрекает нам бездушные пустоты и пространства вселенной и наносит нам удар в спину мыслью об уничтожении, которая родится в нас, когда глядим мы в белые глубины Млечного Пути? Или же всё дело тут в том, что белизна в сущности не цвет, а видимое отсутствие всякого цвета, и оттого так немы и одновременно многозначительны для нас широкие заснеженные пространства — всецветная бесцветность безбожия, которое не по силам человеку? Если же мы припомним другую теорию натурфилософов, согласно которой все земные краски, все разноцветные эмблемы и гербы величия и красоты, нежные тона небес и кущ на закате и позлащённый бархат бабочек, и пушистые, как бабочки, щёки юных девушек — все это лишь изощрённый обман, свойства, не присущие явлениям, а нанесённые на них извне; и, стало быть, вся наша обожествлённая Природа намалёвана, как последняя потаскушка, чьи соблазны скрывают под собой лишь могильный склеп; если мы припомним вслед за этим, что само таинственное косметическое средство, которое даёт природе все её тона и оттенки — сам по себе свет в его великой сущности неизменно остается белым и бесцветным и что, падая на материю не через посредство посторонних сил, а прямо, он все предметы, даже тюльпаны и розы, окрасил бы своим собственным несуществующим цветом — если представить себе всё это, то мир раскинется перед нами прокажённым паралитиком; и подобно упрямым путешественникам по Лапландии, которые отказываются надеть цветные очки, жалкий безбожник ослепнет при виде величественного белого покрова, затянувшего все вокруг него.

Воплощением всего этого был кит-альбинос. Можно ли тут дивиться вызванной им жгучей ненависти?» (глава 42)

Белизна описывается как символ безличного, бесконечного, предвечного необозримого простора, который лежит за личными, частными, конкретными и обычными явлениями повседневной жизни. Это изначальное недифференцированное целое до того, как оно было расчленено на свои конкретные детали. Это бесконечность и безличность, что никогда не подвергалась процессу персонализации, то есть процессу, который воплощает вечные формы в личных, частных проявлениях.

Вечные формы духа, или мужского принципа, проявляют себя в различных частных материальных воплощениях. Вещество и матрица этих воплощений принадлежат принципу Инь, или материнскому архетипу. «Материя» и «матрица» родственны с «матерью». Если дух остаётся полностью бестелесным, лишённым индивидуальности, то есть временного материального выражения или образа, он становится ослепляющим ужасом, абсолютно трансцендентным, и не даёт никакого персонального, имманентного аспекта, через который можно установить с ним связь.

Шелли использует тот же образ более невинным, романтичным способом:

Воспрянул сонм безвестных, безымянных,

Чей пламень в мире навсегда зажжён,

Жизнь – свод из многоцветного стекла –

Окрашивает белое сиянье Вечности.84

Мелвилл ссылается на определённые философские теории восемнадцатого века, которые утверждают, что категории, которые мы воспринимаем как частные проявления внешнего мира, являются субъективным проекциями на явления или, как говорит Мелвилл, «нанесённые на них извне». Нет цвета или красоты в природе. Цвета и качества, которые мы видим, не более чем хитрость наших собственных режимов восприятия и, следовательно, не имеют вещественной реальности. С психологической точки зрения, эта особая философская теория утверждает превосходство двух психических функций – мышления и интуиции, и обесценивает две другие психические функции – чувство и ощущение. Личные оценочные суждения относительно реальности и сенсорное восприятие действительности объявлены не имеющими никакого реального основания и названы лживыми субъективными иллюзиями.

Мы уже отмечали, что эти две функции, отвергнутые философами, были не развиты у Мелвилла. Чувство и ощущение являются функциями, которые связывают индивида с личными ценностями и специфическими, конкретными аспектами человеческого опыта. Они являются функциями, которые обслуживают процесс персонализации и помогают человеку чувствовать себя во Вселенной как дома. Они являются функциями, которые опосредуют Инь-аспект жизни. Если они не развиты или подавлены, человек остаётся незащищённым перед бесконечной, безличной, неструктурированной ширью стерильного, бесплотного духа.

Важнейшим аспектом начала психологического развития можно назвать процесс воплощения или инкарнации архетипических образов. Сначала появляющееся эго обнажено перед прямыми порывами и ужасами недифференцированных и непосредственных сил архетипов. Тем не менее, при адекватных родительских и других личных отношениях некоторые из этих грубых трансцендентных энергий персонализируются и делаются имманентными. Образ архетипического отца, например, нельзя вынести, стерпеть в его трансцендентной, неструктурированной форме (никто не может увидеть лицо Бога и остаться живым). Он должен быть опосредованы через определённые, конкретные отношения с человеком, который может провести частные аспекты архетипа. Именно по этой причине отношение ребёнка к родителям настолько жизненно важно для последующего психического развития. Если родители не обеспечили ребёнку адекватные человеческие отношения, они не выполнили свою функцию персонализации и опосредования архетипических энергий. В таком случае своего рода дыра остаётся между сознанием личности и коллективным бессознательным. Через эту дыру могут происходить опасные извержения мощных неструктурированных энергий.

Крайний случай неудачи в воплощении архетипов – явная шизофрения, где эго буквально затоплено безграничными примордиальными образами, которые никогда не были опосредованными, имманентными через человеческие отношения или через связь с конкретной реальностью.

Эта жизненная необходимость персонализации архетипа объясняет, почему многие пациенты так упорно цепляются за свой первоначальный опыт отношений с родителями. Если, например, отношения с родителями были в основном негативными, разрушительными, то пациент может найти это очень трудным – принять и вытерпеть положительный родительский опыт. Человек, например, будет удерживать ориентацию на отрицательный отцовский архетип просто потому, что этот аспект образа был конкретизирован и персонализирован и, следовательно, несёт в себе элемент надёжности и безопасности, даже если он отрицательный. Для такого человека встретить положительную сторону архетипа опасно, потому что эта сторона никогда не было персонализирована для него и несёт в себе трансперсональную величину, которая угрожает растворить установленные границы эго. Эмили Дикинсон описывает это состояние:

Я могу перейти в брод горе,

Даже самый омут его,

Я привыкла к этому.

Но малейший толчок радости

Ломает мне ноги,

И меня опрокидывает, будто я в хмелю.

Да, не галькой вымощена улыбка,

То был новый ликёр,

Вот и всё!!!85

Отношение Мелвилла к отцу является примером неадекватного воплощения архетипа. Это сделало Мелвилла подверженным чрезмерным, наносящим ущерб силам архетипа Отца-Духа, который, как белизна Лапландии, ослепляет (ампутирует, расчленяет, кастрирует), если посмотреть на него прямо, без посредничества адекватных отношений с реальным земным отцом.86

Когда архетип не был адекватно персонализирован или опосредован во внешнем жизненном опыте человека, этот дефект иногда может быть устранён в процессе внутреннего посредничества воображения. В описаниях Мелвилла белизна настолько разрушительна потому, что она бесконечна, не имеет границ или определённых характеристик. Она как безземельность для Балкингтона – «безбрежна, не определяема, как Бог» (глава 23). Процесс преломления, разбивающий бесконечную белизну на частные проявления, которые эго способно воспринимать, может быть простимулирован образы-творящей силой воображения. Здесь уместно привести смысл Ахава как творца образов (как идолопоклонника). Нападки Ахава на белизну Моби Дика представляют собой героические усилия эго через творческое воображение преломить и расчленить бесконечную, безграничную трансперсональную психическую энергию, воплощая её в конкретных образах. Такие образы затем могут осуществлять посредничество между эго и трансперсональной психэ так же, как медный змей Моисея для израильтян в пустыне.

Беспредельная белизна кита была описана не в нейтральных или сбалансированных терминах. Тёмная, зловещая сторона преобладает, и в нескольких местах Моби Дик описывается как воплощение зла. Опыт отношений Мелвилла с отцом подразумевал страшную встречу с безумием и смертью в нежном возрасте двенадцати лет. Таким образом, вполне понятно, что отцовский архетип в данном случае следует рассматривать в основном в его страшном, демоническом аспекте. Отсюда, Моби Дик зовётся «демоном, скользящим по морю жизни» (глава 41), и отмечается, что хотя «многое в этом видимом мире построено на любви, но невидимые сферы сотворены страхом» (глава 42). Мелвилл видит радикальное зло. Хотя это одностороннее и обусловленное детской травмой видение, оно всё же не менее верно. Уильям Джеймс описывает то же острое осознание зла, которое противоречит наивному отношению здорового мышления:

«Всякая нормально протекающая жизнь таит в себе ряд моментов столь же горьких, как и те, которыми полна болезненная меланхолия, – моментов, в которых торжествует зло. Ужасные призраки, угнетающие душу безумца, все почерпнуты из материала ежедневных событий жизни. Наша цивилизация основана на безжалостной борьбе, и каждый индивидуум погибает в беспомощных судорогах одинокой агонии. Если вы, читатель, протестуете против этого утверждения, то погодите, очередь дойдёт и до вас! Наше воображение с трудом верит в реальность кровожадных чудовищ древних геологических эпох, – они кажутся нам принадлежностью кунсткамеры. Нет зуба в каждом из этих музейных черепов, который ежедневно, в течение многих лет давно минувшего времени не вонзался бы в отчаянно отбивавшееся тело пожираемой живьем жертвы. Но ведь и теперь мир полон ужасов, которые их жертве кажутся столь же страшными, как ископаемые чудовища. Ведь в наших домах и садах кот играет с трепещущей мышью и с адской жестокостью забавляется муками попавшейся в его когти птички. Ведь, крокодилы, гремучие змеи и питоны – такие же реальные создания жизни, как мы сами; они наполняют своим отвратительным существованием каждую минуту каждого дня, который они влачат на земле. И смертельный ужас, испытываемый экзальтированным меланхоликом всякий раз, когда он представит себе, как эти рептилии или другие дикие звери пожирают живьём свою добычу, – есть вполне правильное реагирование на подобное устройство мира».87

Роберт Фрост в своём стихотворении «Design» описывает подобное видение зла, ассоциируемого, как и Моби Дик, с белым цветом:

Я паука увидел, толст и бел,

Он захватил в прунелле белой моль,

И в ритуале разыграли роль

Актёры смерти, совладельцы тел.

Вот мистика, заквас нечистых дел,

Где ведьма насаждает свой контроль,

И в суп летят цветок, паук и соль,

И мотылёк – глядишь отвар вскипел.

Что общего с невинной белизной

Нашлось у безобидного цветка?

Паук не мог ли путь найти иной

И жертву не разить исподтишка?

И был дизайн ли этому виной,

В котором жизнь жестока, смерть близка?88

Острое, мучительное осознание радикального зла как аспекта Бога – тема, которая проходит через всё произведение «Моби Дик», да и почти через все последующие работы Мелвилла. В 40-ой главе этот аспект Бога отмечается с горечью. Матрос-негр насмехался над белым матросом из-за цвета его кожи. Они готовы были подраться друг с другом, и экипаж, жаждущий крови, садистски подстрекал их: «В круг, становитесь в круг!» Старый матрос с острова Мэн заметил на это: «Стали в круг, как по команде. Вот оно, кольцо горизонта! В этом кольце Каин поразил Авеля. Отличная работа, правильная работа! А если нет, то для чего же ты, бог, создал это кольцо?» (глава 40). Действительно, невидимые сферы были сформированы в страхе и самим Богом. Белизна христианского Бога Любви – хитрость, что прикрывает «всего лишь могильный склеп» (глава 42).

Мелвилл в возрасте тридцати двух лет борется со страшным парадоксом. Он преждевременно был погружён в суровую реальность тёмной стороны жизни. Не то чтобы это был редкий опыт – до сих пор, к сожалению, это случается слишком часто. Но Мелвилл был одарён экспрессивными и образы-творящими силами, которые помогли придать жгучей дилемме его души живую форму в образе Моби Дика.

Когда зло воспринимается как невыносимое, когда сознание не в состоянии найти его смысл в своей жизни, должен быть найден какой-то выход. Накапливающееся возмущение должно иметь какой-то объект. Такой объект выполнит роль козла отпущения. Так было с Ахавом. Белый кит стал для него своего рода божественным козлом отпущения. Это описано в великолепном пассаже:

«Белый Кит плыл у него перед глазами как бредовое воплощение всякого зла, какое снедает порой душу глубоко чувствующего человека, покуда не оставит его с половиной сердца и половиной лёгкого — и живи как хочешь. Белый Кит был для него той тёмной неуловимой силой, которая существует от века, чьей власти даже в наши дни христиане уступают половину мира и которую древние офиты на Востоке чтили в образе дьявола; Ахав не поклонялся ей, подобно им, но в безумии своём, придав ей облик ненавистного ему Белого Кита, он поднялся один, весь искалеченный, на борьбу с нею. Всё, что туманит разум и мучит, что подымает со дна муть вещей, все зловредные истины, всё, что рвёт жилы и сушит мозг, вся подспудная чертовщина жизни и мысли, — всё зло в представлении безумного Ахава стало видимым и доступным для мести в облике Моби Дика. На белый горб кита обрушил он всю ярость, всю ненависть, испытываемую родом человеческим со времён Адама; и бил в него раскалённым ядром своего сердца, словно грудь его была боевой мортирой». (глава 41)

Для тех, кто не верит в зло как в нечто врождённое, базовое, для тех, кто будет толковать озабоченность Мелвилла злом исключительно как следствие его личной жизненной травмы, писатель приводит пример из животного мира о предсуществующем, архетипическом познании зла:

«…ответьте мне лучше, чем объяснить поведение сильного и здорового жеребёнка-однолетка, появившегося на свет где-нибудь в мирной долине Вермонта, вдали от всяких хищников, который в любой солнечный день, если вы только встряхнёте у него за крупом новой бизоньей полостью, так что он и не увидит её даже, а только почует дикий запах мускуса, непременно вздрогнет, захрапит и, выкатив глаза, ударит копытами в землю, объятый паническим страхом? Ведь он не может помнить о том, как сшибались рогами дикие быки на его зелёной северной родине, и поэтому запах мускуса не напоминает ему о былых опасностях; ибо что знает он, однолеток из Новой Англии, о чёрных бизонах далекого Орегона?

Ничего, разумеется; но здесь, в этой бессловесной твари, мы сталкиваемся с врождённым знанием о демонических силах мира. Пусть тысячи миль отделяют его от Орегона — всё равно, когда он чует воинственный запах мускуса, свирепые, всесокрушающие бизоньи стада для него становятся такой же реальностью, как и для отбившегося от табуна жеребёнка прерий, которого они, быть может, в этот самый миг затаптывают в прах…

…где таятся неизречённые ужасы… где-то они существуют». (глава 42)

В этом блестящем пассаже Мелвилл показывает, что он обнаружил и сознательно понял природу коллективного бессознательного. Столетие спустя Юнг сделал то же самое, проведя аналогию между архетипами – априорными опыт-формами психики – и врождёнными инстинктивными моделями поведения у животных:

«Инстинктивные и архаичные образы действия [архетипические образы] встречаются в биологических концепциях “моделей поведения”. Это, на самом деле, не аморфные инстинкты, так как каждый инстинкт несёт в себе модель своей ситуации. Образ всегда заполнен этим, образ фиксирует качества… Такой образ есть априорный тип [т.е. архетип]… Можно сказать, что образ представляет значение инстинкта».89

Другие пассажи также выражают опыт переживания Мелвиллом коллективного бессознательного. В 41-ой главе мы читаем:

«Теперь отсюда, из самого сердца этого островерхого Отеля де Клюни, где мы стоим, по винтовой лестнице спуститесь глубоко вниз; как бы роскошен и великолепен он ни был, покиньте его и спуститесь, о благородные, печальные души, в просторные залы римских терм; туда, где глубоко под причудливыми замками внешней человеческой жизни таится самый корень людского величия, сама устрашающая сущность человека, где, засыпанная грудой древностей, покоясь на троне из обломков античных статуй, восседает тысячелетняя, с седой бородой, сама древность! Великие боги потешаются над пленным царём на разбитом троне; а он сидит, безропотно, словно кариатида, поддерживая на своём застывшем челе нагромождённые своды веков. Спуститесь же туда, о гордые, печальные души! И спросите этого гордого, печального царя. Вас поражает фамильное сходство? о да, от него произошли вы все, о юные монархи в изгнании; и лишь от своего угрюмого предка услышите вы древнюю Государственную Тайну». (глава 41)

Отелем де Клюни Мелвилл называет музей в Париже, который он посетил. Здание было построено около 1490 года на руинах старого римского дворца, и было заявлено, что сам этот дворец был построен на ещё более древних руинах. Таким образом, отель Клюни становится весьма подходящим символом человеческой психики, которая содержит в своих нижних, бессознательных слоях архаичные следы коллективной истории человечества.

Мелвилловский образ отеля Клюни идёт параллельно со сновидением Юнга, который он видел незадолго до развития им теории коллективного бессознательного:

«Мне приснилось, что я нахожусь у себя дома, скорее всего на втором этаже, в уютной приятной гостиной, меблированной под XVIII век. Меня поразило, что я никогда не видел этой комнаты раньше, и я заинтересовался, что из себя представляет первый этаж. Спустившись вниз, я увидел мрачноватые апартаменты с обшитыми деревом стенами и внушительной мебелью XVI века, а может даже более старинной. Моё удивление и любопытство усилились. Я захотел изучить весь дом и спустился в подвал. Там была дверь, за которой оказались каменные ступени, ведущие в большую комнату, походящую на склеп. Её пол был покрыт здоровенными каменными плитами, а стены казались очень древними. Изучив кладку, я обнаружил, что раствор перемешан с кирпичной крошкой. Это явно были древнеримские стены. Моё возбуждение усилилось. В углу помещения одна из плит оказалась с металлическим кольцом. Приподняв её, я увидел узкую череду ступеней, ведущих в какую-то пещеру, напоминавшую доисторическое захоронение. На полу виднелись два черепа, остатки костей, обломки битой посуды. На этом я проснулся».90

Пассаж Мелвилла об отеле Клюни, а также предыдущее описание жеребёнка из Новой Англии определённо имеют негативный оттенок. Оба эти отрывка подчёркивают тёмные и злые стороны психических глубин. Образ печального бородатого патриарха-царя, сидящего на сломанном троне, указывает на глубокий ущерб, который был нанесён архетипическому отцу.

Мелвилл, несомненно, проник в коллективное бессознательное на значительную глубину. Тем не менее, в силу своего особого личного жизненного опыта, он принёс оттуда более тёмные и более негативные аспекты, чем это мог бы сделать кто-то другой. Мелвилл мог бы вместе с Ахавом сказать: «Я уже так далеко продвинулся по тёмной стороне земли, что противоположная её сторона, которую считают светлой, представляется мне лишь смутным сумраком». (глава 127)

______________________________________________________________________________

84 – "Adonais," lines 460463, in Selected Prose and Poetry of Percy Bysshe Shelley.

85 – The Complete Poems of Emily Dickinson, no. 252, p. 115.

86 – Ассоциирование белизны кита с персональным отцом верифицируется через пассаж из «Pierre», где отец упоминается как «совершенная мраморная форма его покойного отца; без изъянов, незатуманенная, снежно-белая и безмятежная» (книга 4, Глава 1).

87 – Вильям Джеймс, «Многообразие Религиозного Опыта»

88 – Complete Poems of Robert Frost, p. 396.

89 – "On the Nature of the Psyche," The Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, par. 398.

90 – «Воспоминания, сновидения, размышления», К.Г. Юнг.

индивидуация, анализ литературы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"