Перевод

Глава 13. АНАЛОГИИ

Юнгианский комментарий к повести Мелвилла Моби Дик

Эдвард Эдингер

Юнгианский комментарий к повести Мэлвилла "Моби Дик"

Глава 13.

АНАЛОГИИ

Большой раздел в середине произведения посвящён подробному фактографическому описанию различных аспектов китобойного промысла. Этот раздел интересен сам по себе с информационной точки зрения, но намерение Мелвилла далеко не только в том, чтобы представить чистые факты. Рассеянные комментарии проясняют, что практические аспекты китобойного промысла, а в более широком смысле – всех утилитарных человеческих занятий, имеют другой уровень смысла. Охота на китов, сельское хозяйство, производство, строительство и т.д. – тени в пещере Платона. За этими обыденными занятиями стоят архетипические жизненные смыслы. Ключ к этой точке зрения можно найти в замечании Ахава, отмеченном ранее:

«О природа, о душа человеческая! сколь несказанно многое связывает вас [в оригинале: “сколь несказанно многое является вашими связанными аналогиями” – прим. пер.]; каждый мельчайший атом природной материи имеет свой двойник в душе». (глава 70)

Это то, что называется теорией соответствий. Эмерсон выражает ту же мысль:

«Каждый физический факт есть символ какого-то духовного факта. Каждое явление в природе соответствует некоторому состоянию ума, и это состояние ума может быть описано презентацией явления природы в качестве его иллюстрации».98

Осознание аналогий между внешним и внутренним мирами свидетельствует о сознательном контакте с объективной психэ, и такой контакт Мелвилл демонстрирует неоднократно. Поэтому его фактографические главы о китобойном промысле следует рассматривать в этом свете. Возьмём, к примеру, главу об амбре – патологическом выделении, обнаруживаемом во внутренностях больных китов. Мелвилл замечает:

«…если благоуханнейшую амбру во всей её непорочности можно найти лишь в самой гуще омерзительного разложения, неужели же в этом нет своего смысла? Вспомни, читатель, что говорит святой Павел в Послании Коринфянам о порочности непорочности; о том, что сеется в уничижении, восстаёт во славе». (глава 92)

Книга полнится такими аналогиями; одни даются явно, другие лишь подразумеваются. Все они создают замечательную психологическую насыщенность, что окупает тщательное исследование. В 87-ой главе, названной «Великая армада», представлена впечатляющая картина: неожиданно возникшее гигантское стадо из тысяч китов. Измаил в его вельботе оказывается втянутым в этот водоворот левиафанов, и в конечном итоге лодка достигает спокойного центра концентрического кругообразного полчища.

«…мы оказались среди той самой волшебной тишины, какая таится, как говорят, в сердце всякой бури. А из отдаления, с внешних концентрических кругов, к нам ещё доносился оглушительный грохот и видно было, как киты небольшими стаями по восемь-десять голов проносились по кругу, точно цирковые лошади по арене…

А в глубине под этим безмятежным миром нашим глазам, когда мы заглядывали за борт, открывался иной мир, ещё более странный и удивительный. Там, повиснув под текучими сводами, плавали кормящие матери-китихи и другие, кому, судя по их грандиозным талиям, в скором времени предстояло стать матерями. Озеро, по которому мы скользили, было, как я уже заметил выше, чрезвычайно прозрачным на большую глубину; и подобно тому как человеческий младенец, сосущий материнскую грудь, глядит спокойным, ровным взглядом куда-то в сторону, словно в одно и то же время живёт двумя разными жизнями, и, впивая пищу земную, пирует ещё и духовно, вкушая неземные воспоминания, так и те юные китята, казалось, глядели в нашу сторону, но не видели нас, словно их новорождённому взору мы представлялись лишь пучками бурых водорослей…

Самые непостижимые тайны моря открывались нам в этом заколдованном пруду. Мы видели, как в глубине предаются любви молодые левиафаны…

…окружённые кольцами ужаса и смятения, спокойно и бесстрашно предавались эти загадочные создания в центре круга всевозможным мирным занятиям, безмятежно наслаждаясь весельем и восторгами любовной игры. Но ведь точно так же и сам я среди бушующей Атлантики моего существа вечно пребываю внутри в немом покое; и в то время как огромные планеты незаходящих бедствий обращаются вокруг меня, там, в самой сокровенной глубине моей души, я все равно купаюсь в ласковых лучах радости». (глава 87)

В этом блестяще описанном образе спокойного и творящего центра буйного круга мы имеем символ спирального концентрического водоворота, который появляется в конце книги, как видно, изнутри. Кругообразное стадо китов, движущихся концентрическими кругами, – это гигантская живая мандала, центром которой является творческая порождающая точка.

Подобное изображение появилось во сне человека, проходившего анализ. Ему снилось, что он был в обители великих людей-угрей где-то в южной части Атлантики, в точке, куда угри со всего мира, следуя какому-то таинственному инстинкту, прибывали, чтобы размножаться. Из центра этой огромной живой массы сновидец смотрел на миллиарды угрей, расплывающихся лучами во всех направлениях до самого горизонта.99 Здесь мы снова имеем живую мандалу, образованную из множества угрей, расплывающихся из центральной порождающей точки. Для сновидца этот сон оказал решающий лечебный эффект. В целом, опыт переживания центрального творящего места, который представляет такой сон, имеет исцеляющие последствия.

Образ живой мандалы из китов, в центр которой проник Измаил, должен быть рассмотрен в сочетании с образом спирального водоворота в последних Главах. Это на самом деле две стороны одного и того же психического феномена, а именно – встречи с Самостью. Первый образ выражает положительный, исцеляющий эффект контакта с Самостью – с центром собственного существа. Хотя этот аспект не акцентируется в «Моби Дике», это, безусловно, есть. Последний раз образ исцеления мы наблюдали, когда отчуждённость Измаила была вылечена Квикегом, и Измаил мог сказать: «Я почувствовал, что моё ожесточённое сердце и яростная рука уж больше не ведут войну против здешнего волчьего мира. Его искупителем стал этот умиротворяющий дикарь» (глава 10). С тех пор на первый план вышел Ахав, и Измаил оказался инфицирован его инфляционным и отчуждённым состоянием. Но теперь, через контакт с созидающим центром мандалы из китов, он исцелился во второй раз. Второй круг спирали завершён. Появление этого целебного символа является дополнительным свидетельством того, что драма «Моби Дик» не будет абсолютной трагедией. Позже мы всё чаще будем встречать доказательства этой точки зрения.

Состояние благодати, испытанное Измаилом через контакт с умиротворяющим центром, не продлится долго. Миссия «Пекода» не даст такой возможности. Несколько глав спустя, однажды ночью, когда Измаил стоял у руля, и пока огненная салотопка плавила куски кита, с ним произошло зловещее бессознательное событие:

«…дикарский хохот взмывал языками к небу, подобно пламени из печей, а впереди, у топок, гарпунёры отчаянно размахивали огромными зубастыми вилами и черпаками; выл ветер, море волновалось, и судно стонало, зарываясь носом в волне, но все вперёд и вперёд несло своё красное пекло в черноту моря и ночи, и грызло с презрением белую кость и в ярости выбрасывало из пасти белую пену, — тогда «Пекод», летящий в самую черноту тьмы с грузом дикарей, отягчённый пламенем и на ходу сжигающий мёртвое тело, был словно зримое воплощение безумия своего командира...

В ту самую ночь приключилась со мной одна очень странная (и по сей день необъяснимая) вещь. Очнувшись от короткого сна, я испытал мучительное ощущение чего-то непоправимого. Румпель из китовой челюсти, на который я опирался, ударил меня в бок; в ушах у меня раздался глухой гул парусов, заполоскавшихся на ветру; глаза мои вроде были открыты; к тому же со сна я стал пальцами бессознательно растягивать веки. И всё-таки, что бы я ни делал, компаса, по которому я должен был держать курс, передо мной не было; а ведь всего только минуту назад я, кажется, разглядывал картушку при ровном свете нактоузного фонаря. Но теперь передо мной вдруг не стало ничего, кроме непроглядной тьмы, чуть бледнеющей по временам от красных вспышек. И над всем этим в душе моей возобладало какое-то властное ощущение, будто быстро летящий этот предмет, на котором я стою, чем бы он в действительности ни был, бежал не к дальним гаваням впереди, а уходил прочь от всех гаваней позади себя. Тяжёлое смятенное чувство, подобное чувству смерти, охватило меня. Руки мои судорожно уцепились за румпель, и при этом мне почудилось, будто он каким-то чародейским способом перевернут задом наперед.

Боже мой! что же это случилось со мною? — подумал я. И вдруг я понял: во время короткого сна я повернулся и стоял теперь лицом к корме, а спиной к носу и компасу. В то же мгновение я оборотился назад и едва успел привести корабль к ветру, который неминуемо бы его перевернул. Как радостно, как приятно освобождение от сверхъестественных галлюцинаций этой ночи и от смертельной опасности очутиться за бортом». (глава 96)

Эти «сверхъестественные галлюцинации ночи» несут в себе смысл. Измаил бессознательно пытается вывернуться из позиции, которая погружает его в «черноту тьмы». Когда не удаётся впустить внутреннюю реакцию в сознание, тогда она может захватить наши телесные функции и выразить себя через них, конкретизируя образ, который бессознательно желает передать. Так обстоит дело с психосоматическими заболеваниями и с большинством так называемых несчастных случаев. Мы знаем, что некоторые люди подвержены опасности несчастных случаев, а это означает, что их бессознательное стремится выразить себя, создавая несчастные случаи. Пока психологический смысл таких внешних происшествий не будет осознан, несчастья будут продолжаться и, возможно, будут приводить к смертельному исходу.

Ранее мы установили, что Измаил относится к тому типу людей, которые пытаются справиться с печальными событиями, забывая о них. Мы отметили его замечание о том, что «когда подозреваешь что-нибудь неладное, иной раз случается, если ты уже вовлечён в это дело, что ты бессознательно стараешься скрыть все подозрения даже от себя самого» (глава 20). Именно такое подавляющее отношение способно вызывать «несчастные случаи». Если мы мудры, мы будет рефлексировать над каждым – с виду несчастным – случаем, который постигает нас. Этот случай будет нести в себе бессознательное сообщение, как делают сновидения. Измаил находился в опасной близости от катастрофы, имея в бессознательном её причину. Как мы все склонны это делать, когда просыпаемся от кошмара, он восклицает с облегчением, что это «только сон» и рисует этот поверхностный вывод:

«Завтра в природном свете солнца снова будут ясными небеса; тех, кто метался как бес в языках адского пламени, заря покажет в ином, куда более мягком освещении; прекрасное золотое, радостное солнце — единственный правдивый светоч; все прочее — ложь!» (глава 96)

Послание ночи слишком огорчает, и поэтому остаётся без внимания. Несмотря на такую поверхностную реакцию, Измаил всё же сделал некоторые важные выводы из галлюцинации, хотя они почти потерялись в неоднозначности его реакции.

«Не гляди слишком долго в лицо огню, о человек!..

Не поддавайтесь же чарам огня, иначе он вас изувечит, умертвит, как было в ту ночь со мной.

Существует мудрость, которая есть скорбь; но есть также скорбь, которая есть безумие». (глава 96)

Это замечание Мелвилл сам вполне мог бы принять близко к сердцу. Некоторое время назад Измаил испытывал положительный эффект в центре мандалы из китов. Это могло бы помочь сбалансировать тяжкий груз скорби «Пекода», но вместо этого тот эффект кажется потерянным. Измаил снова, вместе с Ахавом, заворожённо вглядывается в отрицательную сторону жизни, что может привести к «скорби, которая есть безумие». Бессознательная реакция, которая поворачивает его в противоположном направлении, пытается компенсировать неуравновешенную картину жизни, в которую погрузился Измаил.

Стоит напомнить, что в начале плавания, когда Ахав заклинал экипаж присоединиться к нему в погоне за Моби Диком, он прибил золотой дублон к грот-мачте и пообещал его первому человеку, который обнаружит белого кита. Круглый золотой дублон – это мандала и, следовательно, образ Самости. Можно сказать, что дублон – «талисман белого кита», тем самым создавая органическую связь между символическим смыслом монеты и китом. Это обеспечивает дополнительные свидетельства сделанного ранее вывода о том, что белый кит – символ Самости.

Затем каждый человек смотрит на дублон и выражает то, что монета значит для него. Каждый проецирует свои собственные психические содержания на монету и тем самым показывает свою собственную позицию и отношение к Самости. В этой монете:

«…можно было видеть какое-то подобие трёх горных вершин; из одной било пламя, на другой высилась башня, с третьей кричал петух, и сверху их аркой охватывали знаки зодиака с их обычными кабалистическими изображениями. А Солнце — ключевой камень — как раз вступало в точку равноденствия под Весами». (глава 99)

Зодиак – сам по себе тоже мандала, образ Самости, проецируемый на небеса – делится на двенадцать архетипических зон, или домов. В рамках этого зодиакального круга на монете есть три горы. Горы всегда представляли собой обитель небесных богов, или духов, и место, где человек и бог встречались. Космическая гора находится в центре мира и, следовательно, именуется как «пуп земли». Число три намекает на мужскую троицу, и другие изображения также усиливают мужской акцент. Пламя, башня, петух и Солнце – всё это альтернативные выражения мужского принципа духа.

Первым, кто подошёл к монете, был Ахав, который сказал:

«Есть что-то неизменно эгоистическое в горных вершинах, и в башнях, и во всех прочих великих и возвышенных предметах; стоит взглянуть на эти три пика, преисполненные люциферовой гордости. Крепкая башня — это Ахав; вулкан — это Ахав; отважная, неустрашимая, победоносная птица — это тоже Ахав; во всём Ахав; и сам этот круглый кусок золота — лишь образ иного, ещё более круглого шара, который, подобно волшебному зеркалу, каждому, кто в него поглядится, показывает его собственную загадочную суть. Велики труды — жалки плоды для того, кто требует, чтобы мир разгадал её; мир не может разгадать самого себя. Сдаётся мне сейчас, что у этого чеканного солнца какой-то багровый лик; но что это? конечно! оно входит под знак бурь — под знак равноденствия! а ведь всего только шесть месяцев назад оно выкатилось из прошлого равноденствия под Овном. От бури к буре! Ну что ж, будь так. Рождённый в муках, человек должен жить в терзаниях и умереть в болезни. Ну что ж, будь так! Мы ещё потягаемся с тобой, беда. Пусть будет так, пусть будет так». (глава 99)

Если раньше мы лишь предполагали, то теперь инфляция Ахава ясно открывается перед нами. Он отождествляет себя с тремя гордыми горными вершинами; эго отождествляется с Самостью. Такое психическое состояние действительно предвещает бурю для человека, и Ахав предвидит бурю впереди. Здесь у Ахава есть зеркало для Медузы, но он слишком слеп, чтобы использовать его.

Затем Старбек осматривает монету и отмечает:

«Тёмная долина между тремя величественными, к небу устремлёнными пиками, это похоже на святую троицу в смутном земном символе. Так в этой долине Смерти бог опоясывает нас, и над всем нашим мраком по-прежнему сияет солнце Праведности огнём маяка и надежды. Если мы опускаем глаза, мы видим плесневелую почву тёмной долины; но стоит нам поднять голову, и солнце спешит с приветом навстречу нашему взору. Однако ведь великое солнце не прибьёшь на одном месте, и если в полночь мы вздумаем искать его утешений, напрасно будем мы шарить взором по небесам! Эта монета говорит со мной мудрым, негромким, правдивым и всё же грустным языком. Я должен оставить её, чтобы Истина не смогла предательски поколебать меня». (глава 99)

Там, где Ахав видит горные вершины, Старбек видит тёмную долину, заплесневелую почву долины смерти. Это потерявший отвагу человек, чья душа поймана в долине гор Ахава. Он не осмелился считать полный смысл монеты – из страха быть потрясённым этим смыслом.

Стабб заметил только зодиакальные знаки и в силу отсутствия каких-либо знаний счёл необходимым пойти почитать в календаре их значения. Таким образом, перед нами функция ощущения, которая не может ничего больше, чем установить какие-то фактические ассоциации. Фласк – наименее развитая из всех функция – не видит ничего в шестнадцатидолларовой золотой монете, кроме девятисот шестидесяти сигар стоимостью по два цента каждая. Даже его арифметика неверна. Все знают Фласка как любящего сигары. Квикег рассматривает монету и сравнивает её со своими татуировками. Как уже отмечалось, Квикег несёт что-то от изначальной целостности, от первобытной Самости, следовательно, он простодушно видит единство между своими собственными маркировками тела и дублоном-мандалой. Федалла выражает почтение дублону, кланяясь тому. Это означает, что, несмотря на его дьявольские аспекты, Федалла связан с целостностью. В своей роли «ангела мщения» он находится на службе у Самости.

Наконец, Пип, сумасшедший темнокожий мальчик, приходит посмотреть на монету. Это был мальчик, который выпрыгнул в страхе из вельбота и пробыл в море слишком долго, прежде чем его спасли. Но Мелвилл говорит об этом лучше:

«Море, глумясь, поддержало его смертное тело; оно же затопило его бессмертную душу. Однако море не убило её. Оно унесло её живую в чудные глубины, где перед его недвижными очами взад и вперед проплывали поднятые со дна морского странные тени обитателей первозданных времён; где скареда водяной по имени Мудрость приоткрывал перед ним груды своих сокровищ; где среди радостных, бесчувственных неизбывно-юных миров Пип увидел бесчисленных и, словно бог, вездесущих насекомых-кораллов, что под сводом морским возвели свои гигантские вселенные. Он увидел стопу божию на подножке ткацкого станка, и он стремился поведать об этом; и потому товарищи провозгласили его помешанным. Ибо человеческое безумие есть небесный разум; и человек, покинув пределы земного смысла, приходит под конец к высшей мысли, что в глазах рассудка представляется нелепой и дикой». (глава 93)

Пип – пример хорошо известной архетипической фигуры дурака. Таковыми считаются, например, Парсифаль и шут в «Короле Лире». Фигура дурака представляет собой ту ориентацию, которая кажется глупой и неуместной по отношению к сознательному миру материальной целесообразности, но находится в гармонии с вечными истинами объективной психэ. Это имел в виду Павел, когда сказал:

«Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их». (1 Коринфянам 3:18, 19)

Таково значение глупости и безумия Пипа. Неоднозначность между мудростью и глупостью также озвучил Стабб в ответ на реакцию Фласка на монету: «Не знаю, умно это или глупо; если это в самом деле умно, то выглядит довольно глуповато; а если в действительности это глупо, то кажется почему-то всё же довольно умным» (глава 99). Но теперь приходит Пип, шут этого корабля, и даёт мудрый ответ на вопрос о значении дублона: «Вот пуп корабля, вот этот самый дублон, и все они горят нетерпением отвинтить его. Но попробуйте отвинтите собственный пуп, что тогда будет?» (глава 99).

Образ пупа Земли тоже имеет широкое распространение. Это параллель центральной порождающей точки в мандале из китов, обсуждаемой ранее. Пуп Земли соответствует центральной точке или оси, где встречаются человек и бог, личное и надличное. В Греции, в Дельфах, место, где располагался оракул, считалось пупом земли. Зевс выпустил двух орлов, полетевших в противоположных направлениях. Орлы встретились в Дельфах, и это место стало считаться центром мира, где встречаются противоположности. В индийском мифе центром мира была гора Меру.100 Центр мира представляет собой центральный источник жизненной энергии, проистекающий из обители богов, то есть из трансперсональной психэ. Отвинтить пуп, следовательно, означает отрезать себя от этого источника жизни, то есть означает саморазрушение. Таким образом, «Пекод» продолжает свой суицидальный курс.

Некоторое время спустя было обнаружено, что масло из бочек, хранящихся в трюме, течёт. Ахав отказывается тратить время на поиск утечки и даёт яркое описание своего собственного психического состояния:

«Пусть течёт! Я сам весь протекаю. Да! Течь на течи; весь полон худыми бочонками, и все эти худые бочонки едут в трюме худого корабля; положение куда хуже, чем у «Пекода». И всё-таки я не останавливаюсь, чтобы заткнуть свою течь; ибо как её найти в глубоко осевшем корпусе, да и можно ли надеяться заткнуть её, даже если найдешь, в разгар свирепого шторма жизни?» (глава 109)

Ахав действительно «весь протекает». Бессознательное протекает в его эго. Тем не менее, это замечание – первый признак того, что толика само-осознания появляется в голове Ахава. Старбек, который принёс капитану информацию об утечке масла, был грубо отослан на палубу. Перед тем как уйти, Старбек отвечает: «Пусть Ахав остережётся Ахава; остерегись самого себя, старик» (глава 109). И снова некоторая степень способности к само-рефлексии мелькает в размышлениях Ахава: «Что такое он сказал? Ахав остерегись Ахава — в этом что-то есть!» (глава 109). И в самом деле, Ахав передумал и распорядился найти место утечки.

Это первый из нескольких инцидентов, демонстрирующих растущее самосознание Ахава. Начинается его очеловечивание, пусть даже оно не будет достаточным, чтобы предотвратить трагический конец.

_______________________________________________________________________

98 – The Writings of Ralph Waldo Emerson, p. 15.

99 – Reported by C. A. Meier in a private seminar in New York City; recorded in Bulletin of the Analytical Psychology Club of New York, January 1955.

100 – For an extensive discussion of the symbolism of the center, see Mircea Eliade, Images and Symbols, pp. 27ff.

индивидуация, анализ литературы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"