Перевод

Глава 2. Измаил Отверженный

Юнгианский комментарий к повести Мелвилла Моби Дик

Эдвард Эдингер


Юнгианский комментарий к повести Мелвилла "Моби Дик"

Глава 2

Измаил Отверженный

Моби Дик начинается замечательными словами: «Зовите меня Измаил», обозначающими тему всего, что за ними последует. Мы сразу встречаемся с Библейским образом отверженного изгоя, человека чужого для всех.

В начале иудейской мифической истории стоит фигура Авраама, прародителя евреев. Как у Адама до него, у Авраама было два сына: Исаак, законный, принятый, и Измаил,

незаконнорожденный, отверженный. В шестнадцатой главе Книги Бытия ангел Господний, беседуя с Агарь, говорит: «Смотри, у тебя дитя, ты носишь сына; ты назовёшь его Измаил (буквально: “Бог слышит”), потому что Господь внял твоему горю. Он будет диким, поднимет руку на всех, и все будут против него, и он будет противостоять всему роду».

После рождения Исаака, Измаил и его мать Агарь были изгнаны в пустыню на смерть. Бог сохранил Измаила, который согласно традиции стал отцом мусульманского народа. Таким образом, Авраамово семя разделилось на два потока, в пару противоположностей. Для Исаака и иудео-христианства Измаил стал противником, противоположной альтернативой, которая должно

была подавляться и быть отвержена. Но для самого себя Измаил — отвергнутый сирота, который, не имея за собой никакой вины, был жестоко изгнан и был осуждён беспричинно скитаться. Таким образом, Измаил является прототипом отверженного, аутсайдера, который чувствует, что для него нет места в природе вещей.

Другие произведения Мелвилла показывают, что всю свою жизнь его занимал образ Измаила, сироты, ребёнка, которого жестоко обидели. В «Марди» он пишет: «Матросы, главным образом, подкидыши и изгои, и все их родные — это их руки и ноги», а в «Редберне»: «В конце концов, я оказался подобно Измаилу на корабле без единого друга или приятеля»[1]. В романе «Пьер» после ужасных переживаний герой «почувствовал, что глубоко внутри у него притаилась божественная неопределённость, которая не имела никаких земных родственных связей. Это было чувство абсолютной обособленности и сиротства. Как бы тогда он хотел хоть на миг вспомнить тысячу сладких иллюзий Жизни, чтобы больше не чувствовать себя ребёнком Измаилом, брошенным в пустыню без матери Агарь, которая сопровождала бы и утешала его»[2].

В романе «Редберн» при расставании с матерью, уходя в море, думает: «Возможно, она считала меня заблудшим и своенравным мальчишкой, может, я и был таким, но если бы я и был таким, то стал им в этом жестокосердном мире, тяжёлые времена сделали меня таким. Я научился слишком много и слишком горько думать преждевременно. Холодным, жестоким, холодным как декабрь, и суровым и ледяным казался мне тогда мир; нет большего человеконенавистника, чем разочарованный мальчик, и я был таким с тёплой душой, выпоротой жизненными невзгодами»[3].

Настроение Измаила у Мелвилла длилось всю его жизнь. В преклонном возрасте он выделил следующие строчки в стихотворении Джеймса Томпсона:

«Размышляя над печальной серией поражений

И чёрных бедствий и несчастья в самом начале жизни»[4].

У Мелвилла был комплекс, который мог бы быть назван «комплексом Измаила». Как и в случае с другими самыми важными комплексами, у него имеются два источника: опыт личной жизни и идентификация с архетипическим образом. Вероятно, главной личной причиной было безумие и смерть отца, а также последовавшие за этим трудности и несчастья в семье, что, возможно, переживалось Мелвиллом как отвергнутость отцом. В тот период Мелвиллу было двенадцать лет, удивительная схожесть с библейским Измаилом, которому было тринадцать лет, когда его место занял Исаак. В добавление к этому, он был отвергнут и своей матерью, которая отдавала предпочтение первому сыну. С точки зрения архетипов Мелвилл находился в ловушке фигуры из области коллективного бессознательного. Исаак и Измаил являются только одной из пар враждующих братьев, один из которых принят Богом, а другой — отвергнут. Каин и Авель, Иаков и Исаия, и даже Христос и Сатана демонстрируют одну и ту же тему. Противостоящие братья олицетворяют противоположные экзистенциальные состояние приятия и отрицания.

Как я показывал в других работах, приятие и отрицание, собственно, являются сменяющими друг друга фазами процесса развития[5]. Их необходимо циклично переживать, если стремиться достичь полной зрелости. Идентификация только с одной из этих противоположностей приводит к остановке развития. Эстер Хардинг указывает (в одной из неопубликованных работ), что судьбой принятого сына является стать сакральной жертвой, тогда как судьбой отвергнутого сына становится изгнание в пустыню. Таким образом, опыт только одностороннего «принятия» может быть столь же разрушительным, как и опыт отрицания.

Существуют предположения, что взаимоотношения между Мелвиллом и его старшим братом Гансвортом были сформированы архетипами враждующих братьев. Герман был отверженным, Гансворт — материнским любимчиком. Мы уже указывали на стихотворение Мелвилла, начинающиеся словами:

««Я заставила младшего знать своё место Подчиняться старшему, а также любить его».

Жизнь Гансворта претерпела цепь событий, странным образом взаимосвязанных с жизнью Германа. В молодости Гансворт был конвенционально успешным: открыл адвокатскую контору, впоследствии стал выдающимся политиком. В противоположность этому, Герман не мог найти себя, жил без определённой цели и, наконец, отправился в море на китобойном судне. В 1844 году Гансворт принял горячее участие в президентской предвыборной кампании Джеймса Полка. Когда Полк был избран, Гансворт был награждён постом в американской дипломатической миссии в Лондоне. Тем временем Мелвилл открывал для себя призвание стать писателем, «Тайпи» был опубликован в 1846 году, и в том же году Гансворт, помогший Герману найти издателя в Лондоне, умирает от странной болезни в возрасте тридцати лет. Казалось, успех Германа стал падением Гансворта. По крайней мере, череда событий соответствует теории, что Герман и Гансворт были взаимно идентифицированы с архетипической моделью противостоящих братьев: когда один становится сильнее, другой должен стать слабее.

Если Мелвилл идентифицировался с образом Измаила, то, что он писал в результате этой идентификации, имеет более чем личное значение. В нашей иудео-христианской культуре Измаил представляет противостоящую точку зрения. Говорить как Измаил значит говорить с позиций, отличных от ортодоксальных и общепринятых. Это означает антитезис коллективных сознательных ценностей. Измаил — антипод Исаака и, шире, антипод Христа. Отсюда, знакомство с его именем в первом предложении романа подготавливает к последующему Люциферианскому содержанию.

Большая часть действия в романе представлена глазами Измаила, ведущего повествование. Таким образом, он представляет эго автора, оперативное сознательное отношение, отчуждённое отношение, определяемое в большой степени опытом Мелвилла как отверженного. Его роман так глубоко нас волнует сейчас, потому что состояние отчуждённой незначительности так широко распространено среди людей двадцатого века. В истории о путешествии Измаила мы узнаём смутные ощущения своей собственной души.

Если бы и имелись какие-либо сомнения по поводу того, что имя Измаил символизирует отверженность и отчаяние, это сомнение исчезнет по прочтении первого абзаца: «Зовите меня Измаил. Несколько лет назад — когда именно, неважно — я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы ещё занимать меня, и тогда я решил сесть на корабль и поплавать немного, чтоб поглядеть на мир и с его водной стороны. Это у меня проверенный способ развеять тоску и наладить кровообращение. Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь; всякий раз, как я ловлю себя на том, что начал останавливаться перед вывесками гробовщиков и пристраиваться в хвосте каждой встречной похоронной процессии; в особенности же всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне, выйдя на улицу, упорно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание, и как можно скорее. Это заменяет мне пулю и пистолет. Катон с философическим жестом бросается грудью на меч — я же спокойно поднимаюсь на борт корабля. И ничего удивительного здесь нет. Люди просто не отдают себе в этом отчёта, а то ведь многие рано или поздно по-своему начинают испытывать к  океану почти такие же чувства, как и я» .

Это настроение «промозглого, дождливого ноября» в душе есть психологический отправной момент всей драмы. Это состояние депрессии, пустоты и отчуждённости от всех жизненных ценностей, смысл ушёл, а без смысла жизнь невыносима, отсюда и мысли о самоубийстве. В настоящее время это состояние ума обыкновенно приводит человека к психотерапевту. Когда старые ценности и привычные ориентиры больше не приносят пользы, когда либидо перетекло в бессознательное, устанавливается гнетущее состояние беспомощности. Характерно состояние Одиссея до его «nekyia»: «Мой дух внутри меня был сломлен, и я рыдал, сидя на кровати. В моём сердце больше не было желания жить и внимать свету солнца»30.

Поскольку спуск в бессознательное предполагает полное изменение обычного потока энергии, его инициация происходит только в случае крайней необходимости. Начальный абзац «Моби Дика» звучит на той же ноте, как почти все классические примеры nekyia. Вот описание Иова: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек! ... Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева? Зачем приняли меня колени? Зачем было мне сосать сосцы? Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно». (Книга Иова, 3)

«Божественная комедия» Данте начинается словами:

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Так горек он, что смерть едва ль не слаще» .

А «Путешествия пилигрима» Буньяна начинается следующими словами: «Вижу я человека, одетого в грязное рубище и стоящего неподвижно на дороге, спиной к своему жилищу. В руках его — книга, а на спине — тяжелая ноша. Гляжу, он открыл книгу и начал читать, но почему-то вдруг залился слезами и задрожал. Потом, как бы не в силах превозмочь тревожного чувства, он в отчаянии воскликнул: "Что мне делать?"».

У нас нет недостатка в современных описаниях отверженной души. Так называемая экзистенциальная литература полна ими. Возьмите, например, стихотворение Т.С. Элиота «Пустынная земля»:

«Какие корни тянутся, какие ветви тянутся

Из этой груды каменного мусора? Сын человека,

Ты сказать не можешь, иль догадаться.

Ты ведь знаешь только кучку битых образов,

Которые разрубило солнце,

И мёртвое дерево не даёт приюта,

Как сверчок не приносит утешения,

А ушь и камень не звучат водой» .

Или «Пустой человек»:

«Это мёртвая земля.

Это земля кактусов.

Здесь образы из камня

Поднялись, здесь получили

Поддержку из рук мертвеца

В мерцании гаснущей звезды».

Иов, Данте, Буньян и Элиот пишут из архетипического опыта пустынного места изгнания отверженных Адама и Евы, Каина, Измаила и искушения Иисуса. Это психологическое состояние опустошённого эго, отрезанного от центрального источника психической энергии, Самости.

Что делает образ изгнания в пустыню таким важным сегодня — это то, что он выражает состояние души, которое широко распространено в настоящее время. Пациентка в начале анализа мечтает: «Я была брошена в холодные пустынные места Сибири и бесцельно скитаюсь». Если бы она была поэтессой, она могла бы написать ещё одну «Пустынную землю».

Возможно, самой значительной параллелью к началу «Моби Дика» является первая сцена «Фауста» Гёте. Фауст обдумывает самоубийство. Эти отрывочные мысли выражают его настроение:

«О месяц! Если б в этот час

Ты озарил в последний раз Меня средь комнаты моей,

Где я познал тоску ночей!..

Ещё ль в тюрьме останусь я?

Нора проклятая моя!

На полках книги по стенам До сводов комнаты моей —

Они лежат и здесь и там,

Добыча пыли и червей;

Мне не обнять природы необъятной!

И где же вы, сосцы природы, — вы,

Дарующие жизнь струёю благодатной,

Которыми живёт и небо и земля,

К которым рвётся так больная грудь моя?

. ****

Вы всех питаете — что ж тщетно жажду я?»

В целом «Фауст» представляет ближайшую параллель всему «Моби Дику». Как мы увидим позже, Моби Дик также заключает договор с дьяволом. То, что Якоб Буркхардт сказал о немецком шедевре в равной степени верно и для «Моби Дика»: «“Фауст” — подлинный миф, то есть величайший изначальный образ, в котором каждый человек должен обнаружить своё собственное бытие и свою собственную судьбу. Каждый эллин классического времени несёт в себе немного от Эдипа, подобно тому, как каждый немец содержит в себе частичку Фауста»31.

«Моби Дик» можно назвать американским «Фаустом». Измаил и Ахаб — первобытные образы, которые лежат глубоко в душе американца. Это делает исследование «Моби Дика», в особенности для американцев, более чем просто интеллектуальным упражнением.

Данные мифологические и литературные аналогии показывают, что Мелвилл писал из глубин универсальной архетипической темы ночного морского путешествия, или спустившись в нижний мир. Эта тема не имеет национальных или расовых границ. Она проявляется повсеместно, поскольку она относится ко всем врождённым, необходимым движениям психики, которые обнаруживаются рано или поздно, когда сознательное эго истощает свои ресурсы общепринятого отношения к жизни. Найти новое отношение, новые энергии чтобы возродить стерильное, пустое состояние сознания, спуск в бессознательное нужно осуществить, чтобы вступить в контакт с тем, что Гёте назвал «природой необъятной», чья грудь «дарует жизнь струёю благодатной». Если тема Мелвилла, таким образом, является универсальной, то система образов, специфическое содержание, которые воплощают и придают ей конкретную реализацию, являются типично американскими. «Моби Дик» является первым важнейшим продуктом американского воображения, который находит оригинальное выражение мифологических глубин коллективного бессознательного американцев.

Тема изгнания также может иметь особенное значение для умов американцев, т.к. все жители Америки, кроме коренного населения, являются иммигрантами или недавними потомками иммигрантов. Опыт оторванности от материнских корней родины и пересадки в чужое пустынное пространство является психическим наследием всех нас. Большая часть генеалогии американцев восходит к инакомыслящим, оппозиционерам и изгоям, или, как альтернатива, отверженным, преследуемым и порабощённым. Американцы всегда считали, что им принадлежит будущее, но недостаток прошлого является постоянным источником ощущения культурной неполноценности (что мы компенсируем технологической аррогантностью). Измаил и его отражение Ахаб могли бы хорошо символизировать главный комплекс коллективного бессознательного американцев.

Первый абзац говорит нам, что Измаил отправляется в море, чтобы избежать настроения суицидальной депрессии. За ним следует описание очарования, которое для всех имеет вода: «... размышление и вода навечно неотделимы друг от друга. Почему древние персы считали море священным? Почему греки выделили ему особое божество, и притом — родного брата Зевсу? Разумеется, во всём этом есть глубокий смысл. И ещё более глубокий смысл заключён в повести о Нарциссе, который, будучи не в силах уловить мучительный, смутный образ, увиденный им в водоёме, бросился в воду и утонул»*****.

Море является символом коллективного бессознательного, бескрайняя мать-природа, откуда происходит вся жизнь. В зависимости от сознательной установки, с которой к нему подходят, оно может быть источником сокровищ и новой жизни, или оно может стать лоном, поглощающим слабое, регрессивное эго. Когда бы мы ни сталкивались с активированным бессознательным, установка сознания имеет решающую важность. Честное, ответственное отношение здесь обязательно, поскольку подход к активированному бессознательному с пассивными эскапистскими намерениями может привести к психическому самоубийству. Тем же самым различаются сознательный прыжок в воду и падение в воду спиной.

В свете этого различия первый абзац «Моби Дика»» затрагивает зловещую ноту: он явно показывает элемент регрессивного эскапизма в мотивах Измаила отправиться в море. Более того, во всём тоне повествования в этом вступительном отрывке ощущается отсутствие честного и серьёзного намерения. В нём прослеживается легкомысленное, наполовину юмористическое отношение к предмету крайней важности. Это несерьёзное, почти смешливое отношение иногда наблюдается у пациентов, начинающих терапию. Это самозащита против глубинного страха бессознательного и обыкновенно она указывает на слабость эго. Начальные предложения говорят о том, что ночное морское путешествие Измаила будет необычайно опасным.

Следует обратить внимание и на другой аспект первой главы: сильное ощущение предопределённости сопутствует решимости Измаила выйти в море: «. по какой причине мне . взбрело в голову пойти на китобойце — это лучше, чем кто-либо другой, сумеет объяснить невидимый офицер полиции Провидения, который содержит меня под постоянным надзором, негласно следит за мной и тайно воздействует на мои поступки. Можно не сомневаться в том, что моё плавание на китобойном судне входило составной частью в грандиозную программу, начертанную задолго до того».

Это одна из немногих ссылок на судьбу и провидение, которые пропитывают всю книгу мощным чувством предопределённости. В особенности часто это чувство испытывает Ахаб. Чувство предопределённости присуще гениям и сумасшедшим. Это свидетельство связи с коллективным бессознательным и осознания того, что весь курс жизни направляется в огромной степени транссознательными факторами. Результаты такого осознания могут быть или креативными или патологическими в зависимости от способности эго относиться к своему опыту ответственно и без излишней напыщенности.

Итак, Измаил, следуя своей судьбе, отправляется в море: «. великие шлюзы, ведущие в мир чудес, раскрылись настежь, и в толпе причудливых образов, сманивших меня к моей цели, двойными рядами потянулись в глубине души моей бесконечные процессии китов, и среди них — один величественный крутоверхий призрак , вздымающийся ввысь, словно снеговая вершина» .

Отрывок из «Пьера», книги, которую Мелвилл написал после «Моби Дика», предоставляет нам некоторое понимание психологического значения этого путешествия в поиске кита. То же выражение «призрак, облачённый в капюшон» появляется сразу же после того, как Пьер пережил жестокий шок: «“Раньше я легко относился, — подумал Пьер, — ко всем рассказам людей о мистических призраках; моё понимание мира засталяло меня верить . только в видимую плоть и слышимое дыхание”. Но сейчас ... он терял голову от размышлений о сверхъестественном, которые опровергали все разумные доводы его изощрённого ума. Он сам был слишком для самого себя. Он чувствовал, что всё, что он всегда считал твёрдой почвой истинной реальности, настойчиво и впечатляюще атаковывалось оснащёнными знамёнами армиями призраков, облачённых в капюшоны, распространяющихся в его душе как корабли флотилии»32.

Этот отрывок расширяет понимание выражения «призрак, облачённый в капюшон» в «Моби Дике». В нём говорится о «великих шлюзах, ведущих в мир чудес», открытых для того, чтобы впустить «оснащённые знамёнами армии призраков, облачённых в капюшоны, распространяющихся в его душе».

Другими словами, коллективное бессознательное раскрылось, позволив причудливым, волнующим образом затронуть восприятие Мелвиллом обыденной реальности. Он осознаёт, что внутренняя психическая реальность командует внешней реальностью. Его способность ассимилировать и понимать эти образы находится под угрозой. Они угрожают его адаптации к реальности и ставят под вопрос его душевное здоровье. Вкратце, эти параллельные отрывки наряду с большим количеством внутренних свидетельств, указывают на то, что автономная архетипическая психика была мощно и опасно активирована, когда Мелвилл писал «Моби Дика».

Во внутреннем видении Измаила «бесконечные процессии китов» появлялись «один за другим», парами. Данный образ доказывает тот факт, что активирование бессознательного обычно сопровождается опытом встречи с парами противоположностей. Главной темой «Моби Дика» является проблема противоположностей. Далее мы встретим многочисленные антитезы: обособленность и раздутая значимость, смелость и трусость, сила и слабость, чёрное и белое, добро и зло, ограниченная земля и бескрайнее море, высота и глубина, универсальное и частное, христианское и языческое, примитивное и цивилизованное, внешний мир и внутренняя душа, дух и материя, предопределённость и свобода воли, любовь и ненависть, спокойствие и волнение, радость и горе, ортодоксальное и еретическое, благоразумие и сумасшествие, Бог и человек призывают нас одобрять уродливость, легкомыслие и другие подобные тревожные проявления плохого вкуса, которые может предоставить только изощренность озобоченного и беспорядочного ума". Мистеру Мелвиллу следует благодарить только самого себя, если обычный читатель проигнорирует его страхи и геройские поступки, подобные обильным низкопробным произведениям худшей школы литературы Белдама."

Определенно Мелвилла ранила эта враждебность, но, пока он писал "Моби Дика", произошло еще одно событие, которое весьма помогло переносить эти обиды : он познакомился с Натаниелем Готорном. Симпатия к нему со стороны Мелвилла возникла мгновенно и была исключительно сильной. Её можно описать только как "духовную любовь" или, используя термин из психологии, (transference)перенос. Будучи на 15 лет старше Мелвилла, Готорн, несомненно, оказывал на него отцовское влияние, которого Мелвиллу не хватало. Кроме того Мелвилл проецировал на Готорна начавшие проявляться качества будущего величия. Значительная часть чрезмерного восхваления качеств его друга в большей степени подходила ему самому. Глубина его чувства выражена в ответном письме Готорну, в котором тот высказывал одобрение "Моби Дика" : "Ваше письмо мне вручили вчера по пути к господину Морхеду, у которого я и прочитал его. Если бы я был дома, я бы сразу взялся писать ответ. Во мне божественное великодушие спонтанно, лови его пока можешь. Земля вертится, и другая сторона её уже вверху. Поэтому сейчас я не могу писать о том, что чувствовал тогда. Но могу сказать, что тогда я почувствовал себя пантеистическим (pantheistic) - Ваше сердце билось в моей груди, а моё - в Вашей, и оба сердца - в Господней. Чувство невыразимого спокойствия охватило меня в тот момент, когда я узнал, что Вы поняли мою книгу... Откуда Вы пришли, Готорн? По какому праву Вы пьёте из сосуда моей жизни ? А когда я подношу его к своим губам, это Ваши, а не мои губы. Я чувствую, что Божественное разломлено, как хлеб на Вечере, а мы - его кусочки. Отсюда это бескрайнее родство чувств ".

Разумеется, Готорн не мог существовать в таком интенсивном трансференце. Как и в случае со всеми мощнейшими проекциями, эта проекция вылилась в собственнические притязания, что привело к тому, что объект проецирования отдалился. Готорн, застенчивый, интровертный человек, оставался дружественно настроенным, но он не разделял эмоциональной вовлечённости Мелвилла. По мере того, как в дружбе наступало охлаждение, чувствуя неизбежность быть отвергнутым, что всегда сопутствует чрезмерным ожиданиям, Мелвилл вновь остался наедине с самим собой. Много лет спустя, после смерти Готорна Мелвилл написал следующее стихотворение

Узнать его и полюбить его След долгих одиноких дней.

Потом вдруг вновь остаться в этой жизни одному Все это, так, как надо.

Теперь же смерть поставила печать свою.

Умерь мои страдания, моя песень!

У холодных холмов лежит его могила отшельника,

Укрытая белым саваном снегов.

Лишь маленькая птичка дом свой безуспешно ищет Под крепом траурным елей.

Покрылась льдом уединённая лоза,

Что скрыла гроздь застенчивого винограда.

В 1847 году в возрасте двадцати восьми лет Мелвилл женился на Элизабет Шоу, дочери близкого друга семьи судьи Лэмуеля Шоу из Бостона. Трудно отрицать впечатление, что этот брак был мотивирован в большей степени желанием иметь отца, а не жену. Судья Шоу был хорошим другом Аллана Мелвилла, он очень помог Марии, когда она впервые овдовела, и оказался весьма добрым и щедрым тестем, купив Герману и Элизабет дом, а позже профинансировал путешествие зятя на Ближний Восток. Похоже, этот брак был трудным и проблематичным. Привязанность Мелвилла к Элизабет, его подружке детства, явно была продиктована в большей степени соображениями спокойствия, чем страсти. Примечательно, что в свидетельстве о рождении его второго сына по ошибке имя матери ребёнка было записано как Мария, а не как Элизабет.

Вне всякого сомнения с Мелвиллом было трудно жить вместе. Подобно своему персонажу Ахабу, Мелвилл имел дар тончайшего восприятия, но ему не доставало умения радоваться более "низким" вещам. Он часто пребывал в переменчивом, отсутствующем настроении. Как свидетельствуют письма жены Мелвилла, бывали периоды, когда она опасалаь за его душевное здоровье. Отношение Мелвилла к личной, практической жизни всегда было плохим. Быть может, без преданной заботы своей жены и щедрой материальной помощи тестя он вообще не смог бы выжить. Двое этих людей, очевидно, в полной мере могут разделить успех в становлении его гения.

Вскоре после того, как Мелвилл закончил "Моби Дика" он начал писать роман "Пьер", который, несмотря на то, что был интересен с психологической точки зрения, как произведение искуства оказался менее успешным. В целом, он представляет в системе персональной образности то же содержание, которое "Моби Дик" выражает в образах архетипов. Это означает, что личные проблемы, лежащие в глубине содержания обеих книг подошли ближе к осознанию. В течение двенадцати лет с 1853 до 1865 года (будучи в возрасте тридцати четырёх до сорока шести лет) Мелвилл пережил период крайнего психического отчаяния и переориентации. Его умственное и физическое здоровье было в опасности, а временами он был близок к психозу или самоубийству.

В течение этого периода он, очевидно, проживал события, которые были до этого описаны в "Моби Дике". Он входил в тот период, который Юнг описывал как вторую половину жизни, требующую основной психической переориентации и развития религиозного отношения. По случайному совпадению, период бурной транзиции (transition) Мелвилла проистекал почти параллельно национальной напряжённости, которая назревала в 1850-х годах и разразилась в хаотичном насилии Гражданской войны. К концу войны состояние Мелвилла стабилизировалось. В 1866 году он, наконец, нашёл стабильную выгодную работу в Нью Йоркском порту в должности таможенного инспектора, на которой пребывал в течение девятнадцати лет до того, как вышел на пенсию в возрасте шестидесяти шести лет.

Несмотря на регулярную работу Мелвилл продолжал писать, в большей степени обратившись к поэзии. В дополнение ко множеству стихотворений он создал весомую поэму религиозной направленности, источником вдохновления для которой послужило его путешествие на Святую Землю в 1856-57 г.г. Это произведение, длинное, трудное и чрезвычайно богатое по содержанию, еще ожидает своего признания.

Однако по жизни Мелвилла упорно преследовали трагедии. В 1867 году в возрасте восемнадцати лет погиб от случайного самострела его старший сын. Его младший сын Станвикс так и не нашел своего места в жизни, пробуя свои силы в различных видах, и наконец, умер от туберкулёза в тридцать пять лет.

Другим близким Мелвилла также пришлось платить за его гений. Но подобно Измаилу в "Моби Дике" Мелвилл выжил. Несмотря на то, что должность таможенного инспектора была незначительной для человека его таланта, ему удалось построить мост между противоположными сторонами его натуры : высокими творческими способностями и практическими реалиями материального существования. Последнее произведение Мелвилла "Билли Бадд", завершённое незадолго до смерти в возрасте семидясети двух лет, показывает, что в конце своей бурной жизни он, наконец, обрёл умиротворение.

Мелвилл умер в забвении. В прощальных речах на его погребении Мелвилла называли "некогда популярным автором, чьим лучшим произведением было "Тайпи". Однако к середине двадцатого века, становилось ясно, что Мелвилл был величайшим литературным гением, когда- либо рожденным в Америке.



[1] Redburn, p. 60.

[2] Pierre (New York: Grove Press, 1956), p. 125.

[3] Redburn, pp. 8f.

[4] Arvin, Herman Melville, p. 12.

[5] См. Ego and Archetype: Individuation and the Religious Function of the Psyche, pp. 37ff.

индивидуация, анализ литературы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"