Перевод

Глава 17. Смерть и возрождение

Юнгианский комментарий к повести Мелвилла Моби Дик

Эдвард Эдингер

Юнгианский комментарий к роману Мелвилла "Моби Дик

Глава 17.

Смерть и возрождение

Наконец белый кит был замечен, и начинается последний акт трагедии. В течение трёх дней команда преследовала Моби Дика. Держа гарпун наготове, Ахав сталкивался с белым китом в течение трёх следующих одна за другой встреч.

Символизм трехдневной охоты и тройной встречи является значимым. Это архетипический мотив, ссылающийся на свершение процесса развития во времени. Это означает осуществление, хорошо это или плохо, роковой неизбежности. В сказках мы часто сталкиваемся с темой решающего действия, которое должно быть повторено три раза. Греческий мифический символ судьбы – три Мойры – имеет тройственную природу: Клото, которая прядёт нить жизни, Лахесис, которая определяет судьбу, и Атропос, которая перерезает нить. В Тевтонском мифе есть три Норны: Урд, Верданди и Скульд. Урд, самая старая по возрасту, связана с прошлым, Верданди – с настоящим, а Скульд – с будущим.

Это кажется глубоко укоренившейся архетипической тенденцией – организация временных или связанных с развитием событий в пределах тройственного паттерна. Старбек выражает этот инстинкт, когда ожидает начала третьего дня погони:

«…и это на третий, решающий день погони? Ибо, если три дня сливаются в одном неотступном преследовании, значит, первый день — это утро, второй — полдень, а третий — вечер и, стало быть, конец всему делу, какой бы конец ни был ему уготован». (глава 135)

Другой аспект этой же символической темы – это связь между числом три и темой ночного морского плавания. Последний образ – это символ смерти и возрождения, то есть, психологической трансформации. Как правило, в легендах герой проглочен монстром и проводит три дня в его чреве, подобно Ионе, например, который был во чреве кита три дня и три ночи. Три дня прошло между смертью Иисуса и его воскресением. Само распятие было одной частью тройного, поскольку Иисус был распят между двумя разбойниками. Эти мифологические параллели показывают, что встреча Ахава с белым китом отражает типичную картину смерти и возрождения.

Ещё один важный образ, появляющийся дважды на последних страницах, – это образ спирального движения. В первый день погони, после крушения китом лодки:

«Моби Дик уже снова лёг на воду и стал быстро кружить возле жмущихся на обломке гребцов… столь ужасен был вид Белого Кита и столь головокружительны всё сужавшиеся планетарные кольца, которые он описывал, что казалось, будто он вот-вот боком обрушится на них». (глава 133)

Тот же образ появляется уже более мощно в самой финальной сцене, когда «Пекод» тонет:

«И вот когда я плавал поблизости, в виду последовавшей ужасной сцены, меня настигла уже ослабевшая всасывающая сила, исходившая оттуда, где затонул корабль, и медленно потащила к выравнивавшейся воронке. Когда я достиг её, она уже превратилась в пенный гладкий омут. И словно новый Иксион, я стал вращаться, описывая круг за кругом, которые всё ближе и ближе сходились к чёрному пузырьку на оси этого медленно кружащегося колеса. Наконец я очутился в самой центральной точке, и тут чёрный пузырек вдруг лопнул; вместо него из глубины, освобождённый толчком спусковой пружины, со страшной силой вырвался благодаря своей большой плавучести спасательный буй, он же — гроб, перевернулся в воздухе и упал подле меня». (Эпилог)

Таким образом, белый кит и его воздействия дважды связаны с образом спирального движения.

Спираль – очень древний символ. Один пример мы находим в микенских артефактах, 1500 г. до н.э. Другой пример – змей Кундалини из тантрической йоги, свёрнутый спиралью в три с половиной оборота вокруг творящей центральной точки. Кроме того, Яхве явился Иову из спирального вихря. Спираль, в основе своей, – круговое движение в сторону или от центральной точки или оси. Следовательно, спираль – подходящий символ для процесса индивидуации, который являет собой своего рода хождение вокруг Самости по всё меньшим кругам. Если этот бессознательный направленный к центру динамизм активируется при отсутствии сознательной связи эго с ним, возникают опасные и деструктивные аспекты спирали. Образ водоворота, в котором вращается Измаил, принадлежит к этой последней категории. Он символизирует, так сказать, непроизвольный процесс индивидуации, который стремится к центральной Самости, пренебрегая сознательным эго. Если эго является слишком слабым и незрелым по отношению к этому направленном в центр динамизму, оно будет засосано и уничтожено.

Мелвилл даёт нам ещё одну интересную ассоциацию с водоворотом: он говорит, что Измаил стал вращаться, «словно новый Иксион». Иксион – фигура из древнегреческого мифа; он оскорбил Зевса, пытаясь соблазнить Геру. В наказание за этот высокомерный поступок Зевс привязал Иксиона к огненному колесу, которое вращается вечно. Колесо – это мандала, символ Самости. Иксион, предполагая соблазнить богиню, действовал из инфляционного отношения. Он идентифицировал себя с Самостью и, следовательно, вёл себя так, будто был божеством. В таком состоянии Самость становится огненным пыточным колесом для эго. Индивид привязан к ней посредством идентификации. Это ложное и бессознательное отношение эго к божественным, сверхличностным энергиям психики превращает их в огненные мучения.

Параллельный образ мы находим в индийском мифе о колесе перерождений. Это колесо вращают три животных: свинья, петух и змея – символы инстинктивных желаний. Согласно мифу, пока человек привязан к этому пыточному колесу, он должен терпеть повторные перевоплощения. Освободиться он может только путём просветления (осознанности), которое отделяет его от отождествления с его желаниями.

Ахав был Иксионом. Его высокомерие, проистекающее из идентификации с Самостью, привязало его к огненному колесу. Мы уже имели возможность отметить это его непосильное бремя. Белый кит и водоворот вокруг него едины. Моби Дик – это огненное колесо пыток, к которому Ахав был привязан своей завышенной идентификацией с божеством. Ахав выражает эту зависимость в своих последних словах перед тем, как верёвка его собственного гарпуна поймала его и, привязав к киту, унесла в море.

«О одинокая смерть в конце одинокой жизни! теперь я чувствую, что всё моё величие в моём глубочайшем страдании. Э-ге-гей! из дальней дали катитесь теперь сюда, вы, буйные валы моей минувшей жизни, и громоздитесь, перекрывая вздыбленный, пенный вал моей смерти! Прямо навстречу тебе плыву я, о все сокрушающий, но не всё одолевающий кит; до последнего бьюсь я с тобой; из самой глубины преисподней наношу тебе удар; во имя ненависти изрыгаю я на тебя мое последнее дыхание. Пусть все гробы и все катафалки потонут в одном омуте! уже если ни один из них не достанется мне, пусть тогда я буду разорван на куски, всё ещё преследуя тебя, хоть и прикованный к тебе, о проклятый кит! Вот так бросаю я оружие!» (глава 135)

Это предсмертные слова Ахава: «Вот так бросаю я оружие!» И этим самым он также отпускает душу. После первой встречи с китом Ахав нёс оружие мести против него. И теперь, в финале, он отказывается от этого оружия. Чары разрушены, месть мертва, драма исполнена.

В последний раз мы видим Ахава, когда он принимает смерть в морских глубинах, привязанный к Моби Дику своим гарпуном. Этот образ напоминает про обезьяний поводок, который соединял Измаила и Квикега. Он также напоминает нам о словах Ахава Пипу: «Ты задеваешь самую сердцевину моего существа, малыш; ты связан со мною путами, свитыми из волокон моей души». А также он напоминает то, что мы видели в умиротворённом центре мандалы из китов:

«И как случается, когда подбитый кит, вытянув из бочонка сотни саженей линя, снова всплывает на поверхность, пробыв положенное время в глубине, и вслед за ним показываются из воды ослабнувшие верёвочные спирали, так и теперь Старбек увидел свободные петли пуповины мадам Левиафан, всё ещё, казалось, приковывающие молодого телёнка к матери». (глава 87)

Верёвка гарпуна и пуповина приравниваются. Таким образом, Ахав в своей смерти повторно соединяет себя с китом, как с Великой Матерью. Под его непреодолимой ненавистью и яростью скрывалось намерение воссоединения. Теперь оно свершилось. В смерти Ахава белый кит и его соперник воссоединились. Конъюнкция, которая примиряет противоположности, произошла.130 И из этой конъюнкции приходит возможность возрождения.

Есть и выживший. Гроб Квикега был выброшен из самой пучины водоворота. И этот гроб-спасательный буй спас Измаила от неминуемой смерти. Гроб был сделан по просьбе Квикега, когда тот был близок к смерти от лихорадки. Гроб изготовили по его точным меркам, а затем Квикег доделал его, щедро тратя своё время и энергию на украшение гроба резьбой.

«Немало часов досуга потратил он на то, чтобы покрыть крышку удивительными резными фигурами и узорами; при этом он, видимо, пытался на собственный грубый манер воспроизвести на дереве замысловатую татуировку своего тела. А ведь эта татуировка была делом рук почившего пророка и предсказателя у него на родине, который в иероглифических знаках записал у Квикега на теле всю космогоническую теорию вместе с мистическим трактатом об искусстве познания истины». (глава 110)

Таким образом, гроб Квикега стал символической копией его самого, по крайней мере, той его части, которая несёт в себе извечные первобытные символы и тайны бытия. Резной гроб представляет спасительную мудрость примордиальной психэ. Гроб является одним из аспектов архетипа Великой Матери. Это защитный контейнер, аналогичный колыбели и матке. Гроб-спасательный буй несёт в себе парадоксальный смысл, являясь одновременно и сосудом смерти, и чревом возрождения.

Двойное значение гроба было явлено и Ахаву. Когда Квикег выздоровел, и гроб оказался не нужен, его законопатили и сделали из него спасательный буй. Ахав размышлял над этим странным объектом, гробом-спасательным буем:

«Спасательный буй из гроба! А дальше что? Быть может, в духовном смысле гроб — это в конечном счёте хранилище бессмертия? Надо подумать об этом. Но нет. Я уже так далеко продвинулся по тёмной стороне земли, что противоположная её сторона, которую считают светлой, представляется мне лишь смутным сумраком». (глава 127)

То же самое колесо-водоворот Самости, что засасывает и губит несчастный «Пекод», выбрасывает из своего центра спасительный сосуд возрождения для Измаила. В этой заключительной сцене искупительная функция Квикега для Измаила, отмеченная нами ранее, подтверждается. Слова Измаила, сказанные вскоре после встречи с Квикегом, возвращаются с новым смыслом: «Что-то во мне растаяло. Я почувствовал, что моё ожесточённое сердце и яростная рука уж больше не ведут войну против здешнего волчьего мира» (глава 10).

Эпилог на последней странице возглавляет цитата из Книги Иова: «И спасся только я один, чтобы возвестить тебе». Эта фраза звучит в самом начале истории, когда идёт повествование о катастрофах, постигших Иова. Сознательно или бессознательно, Мелвилл чётко нам заявляет, что чтение «Моби Дика» должно сопровождаться чтением Книги Иова. Это тот последний источник, к которому мы должны обратиться, чтобы найти примирение между Богом и человеком, на которое «Моби Дик» намекает, но не достигает.

В 1819 году, в год рождения Мелвилла, китобойный корабль «Эссекс» вышел из Нантакета в плавание по Тихому океану. Чуть более, чем год спустя этот корабль был намеренно протаранен двумя кашалотами и затонул в течение десяти минут. Экипаж на трёх вельботах проплыл расстояние в две тысячи миль и достиг побережья Южной Америки. После страшных лишений, склонивших выживших членов экипажа к каннибализму, только восемь из двадцати человек были спасены. Оуэн Чейз, первый помощник на «Эссексе», написал рассказ о пережитом. Мелвилл читал этот рассказ и был глубоко затронут им. В 45-ой главе «Моби Дика» изложена трагедия «Эссекса». Мелвилл записал в примечаниях своего экземпляра книги Чейза, как он впервые услышал историю об «Эссексе». Во время охоты на китов корабль Мелвилла повстречал другой корабль из Нантакета:

«В кубрике я познакомился с прекрасным парнем около шестнадцати лет, это был сын Оуэна Чейза. Я спросил его о приключениях отца… он сходил к своему сундуку и принёс мне копию рассказа… Чтение этой дивной истории, когда сам находишься в безбрежном море и неподалёку от той самой широты, где случилось кораблекрушение, оказало поразительный эффект на меня».131

«Поразительный эффект» указывает на то, что история «Эссекса» коснулась комплекса или бессознательной проблемы самого Мелвилла. «Моби Дик» может быть принят в качестве проработки этого комплекса. Каждый комплекс имеет архетипическое ядро. В данном случае ядро – это архетип Иова, встреча человека с очевидно злобным божеством. В психологическом плане это опыт ранения эго при столкновении с Самостью. Чувство обиды и жажда мести – симптомы такого ранения.

Эго, отделившее себя от своей бессознательной матрицы и от природы, ранено, чтобы обнаружить своё отчужденное положение. Рана существует до того, как её обнаружат; на самом деле это происходит при рождении эго. Мучительное осознание своего раненого состояния – на самом деле первый шаг к восстановлению утраченной целостности. Обида за травму может содержать семена будущего религиозного отношения. Ненависть Бога, по крайней мере, допускает Его существование. Она предполагает важные трансперсональные силы, которым можно предъявить свои обиды или даже мстить. Принципиальной особенностью является осознание эго наличия «другого» – основное требование для диалога.

Безумное преследование Ахавом кита является своего рода примитивным, неконструктивным диалогом с Самостью. Его настойчивость, как и у Иова, приводит в конце концов к корректирующему опыту, который учит эго, весьма убедительно, понимать разницу между собой и Самостью. От такого поражения сознание приходит к искупительной встрече с нуминозным. Юнг говорит: «Переживание Самости – это всегда поражение для эго».132 Таково послание Иова, и таков же урок «Моби Дика».

Как и Измаил, Мелвилл еле выжил, написав эту повесть. На самом деле, вполне вероятно, что образы Ахава и белого кита, как медный змей Моисея, были инструментами исцеления. Мучительный конфликт между противоположностями, пережитый Мелвиллом, наконец, улажен. В конце концов, Мелвилл испытал конъюнкцию, которая имела прототип в конце повести «Моби Дик». В стихотворении «Clarel», написанном много лет спустя, Мелвилл говорит:

Не называй зло злом:

Зло и добро переплелись в игре

В единой связке.133

И в другом стихотворении добавляет:

Я славлю, исцелённый, безжалостное море –

Четвёрку ангелов, властителей пучин;

Целебно даже их жестокое дыханье,

Где свежесть той росы, чьё имя — Розмарин.134

______________________________________________________________

130 See Edinger, The Mystery of the Coniunctio: Alchemical Image of Individuation.

131 Melville, quoted in Owen Chase, Shipwreck of the Whaleship Essex, p. 138.

132 Mysterium Coniunctionis, CW 14, par. 778.

133 Clarel, p. 419.

индивидуация, анализ литературы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"