Перевод

Глава 5. Комплекс Колдуньи: Происхождение

Ведьма и клоун

Энн Уланов 

Ведьма и Клоун

Глава 5

Комплекс Колдуньи: Происхождение

Происхождение: Мать

Комплекс колдуньи, как и любой другой комплекс, представляет собой свободно организованный кластер энергий, эмоций, поведенческих реакций и образов. Он живет внутри психики полностью автономной жизнью, решает задачи, влияет на наши взгляды, иногда даже определяет настроение человека, обуславливает эмоциональные всплески или реакции на окружающих. Комплекс можно представить себе в виде нескольких слоев реагирования, представляющих собой набор концентрических кругов. Самый внешний круг состоит из влияний значимых для человека людей, отражений членов семьи и непосредственных ассоциаций с родным городом, школой и так далее. Следующий круг показывает влияние того, что Юнг называл личным бессознательным – подавленные, но все еще живые эмоции, импульсы, опыт взаимодействия с другими людьми и наши реакции, которые зачастую нелегко согласовать с сознательной установкой человека и тем, как он преподносит себя миру. Следующий круг отражает коллективное влияние культуры и исторической эпохи, также являясь труднодоступным для осознания. Именно эта трудность позволяет Марксу и Фрейду заниматься тем, что Рикёр называет «интерпретация подозрения»[1]. Обрывки разговоров, фразы, услышанные по радио, телевизору и в кино, газетные статьи, книги, тексты песен, политические слоганы – все это является своего рода билбордами и афишами для психики и оказывает серьезное влияние на наше мировоззрение и систему ценностей. В самом же центре этих кругов находится архетип, чья энергия питает собой весь комплекс. Он принимает форму безудержной готовности реагировать определенным образом, проявляется в символических образах, в которых запечатлены совершенно определенные, конкретные паттерны эмоционального и поведенческого реагирования. Мы воспринимаем архетип как непреодолимую тягу к реагированию согласно данным паттернам, а наша личная и коллективная история, как сознательная, так и бессознательная, наполняют эти паттерны конкретным содержанием.

Исследование архетипа ведьмы состоит в открытии его универсальной релевантности для человеческого опыта в разные исторические эпохи и в разных культурах. Этот архетип может быть актуализирован в жизни конкретного человека лишь непосредственным человеческим опытом. Такое воздействие может оказать на нас только тот опыт, который обозначает наше положение в собственной семье и социуме, в непосредственном окружении и более широком коллективном контексте. В случае с колдуньей такой опыт обычно случается в периоды перехода от зависимости к независимости, от недифференцированной личности к дифференцированной.

Ведьма как типаж ассоциируется у большинства с архетипической ролью плохой матери[2]. Ведьма появляется снова и снова в детстве, юности и уже во взрослой жизни, принимая множество обличий, но особенно часто этот архетип констеллируется в образе колдуньи в моменты серьезных переходов, когда женщина пытается обрести свою силу. Это волнующие моменты, которые иногда называют ритуалами инициации, когда, к примеру ребенок начинает ходить в школу или вступает в пубертатный период, когда мы выходим замуж и рожаем детей, разводимся, серьезно заболеваем, меняем работу, находим свое призвание, выходим на пенсию или сталкиваемся со смертью. В воспаленном сознании социума желание охотиться на ведьм возникает в периоды коллективных ритуалов инициации, серьезных перемен и трансформации[3].

Мы можем исследовать то, как архетип ведьмы возникает в раннем детстве, обратившись к колдунье. Ведьма вообще и колдунья в частности берет свое начало из трех истоков: жесткое инстинктивное переживание, радикальное расщепление хорошего и плохого, а также подмена ролей ребенка и матери. Образ ведьмы или колдуньи возникает в воображении ребенка как воплощение инстинктивного опыта огромной интенсивности, когда младенец ищет удовлетворения своих потребностей, не заботясь или не осознавая того, какое влияние оказывает на свою мать или самого себя[4]. Безжалостность – неотъемлемая часть переживания архетипа ведьмы. Она проявляется то в самой ведьме, то в тех, кто охотится на нее, то в ребенке, то в матери. Винникотт рассматривает мифологическую фигуру Лилит как образ «ранней безжалостности в объектных отношениях» между матерью и ребенком, который часто возникает в раннем детстве и соединяет его с матерью. – «Нормальный ребенок получает удовольствие от безжалостного отношения к матери, в основном проявляющегося в игре, и мать необходима ему, потому что только она в представлении ребенка может перенести жестокое отношение к ней даже в игре, несмотря на то, что такое отношение причиняет ей боль и утомляет. Без такой игры с матерью ребенку остается только спрятать свое безжалостное Я и проживать его лишь в состоянии диссоциации»[5].

Большинству матерей прекрасно знакома эта безжалостная сторона маленьких детей, которые совершенно безжалостно отказываются признавать, что матерям тоже нужно спать, есть, ходить в туалет и иметь свою жизнь, отдельно от детей. Женщины прекрасно знают, что такое быть «съеденной заживо» своим младенцем –процесс осознавания этого протекает болезненно, поэтому столь волнующим и желанным для них является момент, когда ребенок впервые осознает мать как отдельную личность, имеющую права.

Если диада мать-ребенок не может справиться с этими гневными, безжалостными, инстинктивными аспектами, ребенок диссоциируется от безжалостности. Например, ребенок жадно кусает мать за грудь и настаивает, чтобы она осталась рядом с ним. Мать реагирует глубокой обидой, отстранением или гневом. Такая реакция сообщает ребенку, что безжалостность – это плохо и недопустимо. Обычно мать реагирует подобным образом в тех случаях, когда сама не способна проживать и проявлять безжалостные реакции. Таким образом, возникает запрет на безжалостность и в символической в форме, она проявляется как ведьма в матери или ребенке. Например, одной взрослой пациентке казалось, что если люди узнают о ее ведьминских настроениях, то отвернутся от нее, и она потеряет друзей и родственников, потому что эти настроения проявлялись в ней довольно ярко. Когда она бежала, чтобы успеть на поезд, то злобно бормотала «Прочь с дороги!». Или более смело: «Осторожней, дамочка, а то не поздоровится!». В эти моменты в ней пробуждалась ведьма. Ей хотелось толкаться и отпихивать людей в стороны, и идти вперед, совершенно не обращая внимания на окружающих. Столь же сильный гнев она испытывала в ресторанах, если ей приходилось ждать, пока найдется свободный столик. У нее возникало непреодолимое желание крикнуть: «Прочь с дороги! Мне надо поесть! Я устала! Ждите сами! Освободите мне место! Все и вся существует только для меня!». Ей совершенно не приходило в голову, что другие тоже могут испытывать голод или усталость. В этом для нее и состояла суть ведьмы.

Охота на ведьм во многом возникает именно из вспышек подобной диссоциированной безжалостности, которая внезапно охватывает охотников на ведьм. Долгое время подавляемая, а значит не прошедшая проверку реальностью, безжалостность вырывается из них в самых примитивных формах и направляется на женщин, которые вызывают у охотников страх своей силой. В этой ситуации присутствует большая доля иронии, ведь охотники сознательно или бессознательно видят в ведьмах матерей, которые отказываются признавать силу своих детей – то есть, самих охотников. Охотники, с виду взрослые люди, внутри так и остались младенцами, и теперь прикрываясь праведными соображениями, пытаются удовлетворить свою подваленную безжалостность способами, ужасающе похожими на примитивные фантазии маленьких детей[6]. Женщины, которые должны понести наказание, на самом деле виноваты лишь в присущей всем людям диссоциации от своей собственной безжалостности, однако этого достаточно, чтобы на них ложилась проекция тех, кто сам страдает от подобной диссоциации и жаждет отыграть в реальности отщепленные стороны своей личности.

Наш основной ресурс в борьбе с этими подавленными инстинктами – способность вывести безжалостность на уровень сознания, избавиться от диссоциации и найти способы принять, а значит и видоизменить, это гневное, требовательное качество, присутствующее в нашем опыте. Другой ресурс – полное признание того, что мать или ребенок является отдельным человеком со своими потребностями. В процессе такой работы мы учимся отличать хорошее от плохого, как в себе, так и в других. В самом удачном случае этот процесс начинается очень рано, когда младенец начинает отличать инстинктивные оральные импульсы поглотить, укусить и опустошить материнскую грудь от противоположных импульсов и желания напиться, ласково взять грудь в рот и с благодарностью обхватить ее. Младенец начинает различать ранние анальные импульсы опорожнения и удерживания, желание сжечь или заполнить собой тело матери, и эти импульсы переживаются младенцем как крайне агрессивные по сравнению с более спокойными инстинктивными желаниями отпустить, дать или просто удовлетворенно обнять. В своем воображении младенец учится различать плохие и хорошие эмоции внутри себя самого и во внешнем мире, начиная отличать плохую мать от хорошей. Если это расщепление удерживается в разумных границах, то ребенок учится разделять эмоции и объекты на плохие и хорошие[7]. В таком случае зарождающееся эго ребенка может безопасно отождествляться с хорошим объектом. Этот процесс закладывает первичную основу для веры в силу добра, которое превосходит зло, как во внутреннем, так и во внешнем мире.

Процесс различения постепенно приводит к формированию имаго, психической сущности либо хорошего, либо плохого объекта. Имаго хорошего объекта состоит из благоприятного опыта общения младенца с матерью, теплых эмоций и фантазий об удовлетворении, которое ребенок получает от такого опыта. Хорошее воспринимается как психическая реальность, существующая как во внешнем, так и во внутреннем мире, как в реальности, так и в воображении. Когда эго младенца отождествляется с имаго хорошего объекта, происходит формирование ядра растущей. Имаго плохого объекта образуется подобным образом на основе взаимодействия с матерью, которое вызывает фрустрацию и разочарование, причиняет боль и вызывает ярость, а также на основе внутренних импульсов ребенка к разрушению и отвержению. Сочетание всех этих плохих чувств приводят к формированию у младенца образа разрушительных сил зла — как архетипическая плохая грудь, которая отравляет и захватывает психику, пытается удушить ребенка или иссушить внутреннюю жизнь ребенка, доводя ее до то яростной агрессии, то гневного отчаяния.

Несмотря на то, что сначала младенцу необходимо разделить имаго хорошего и плохого объекта для того, чтобы провести элементарную дифференциацию и обрести уверенность в том, что добро сильнее зла, рано или поздно ему придется решать задачу интеграции этих расщеплённых имаго в единое целое. Ребенку необходимо признать и принять, что одно и то же «я» переживает плохие и хорошие реакции, что одна и та же мать, может совершать и плохие и хорошие поступки. Части имаго хорошего и плохого объектов также формируют ядро супер-эго. Со временем ребенок начинает объединять изначально противоположные хорошее и плохое имаго в целостную психическую реальность, супер-эго отражает соединение инстинктов жизни (хорошего имаго) и смерти (плохого имаго) в сбалансированной форме.

Образ ведьмы хорошо удовлетворяет потребность ребенка выразить в воображении свое восприятие плохого объекта, как в отношении собственных эмоций, так и в отношении к матери. Отличительной чертой ведьмы здесь будет являться ее способность обращать вспять естественное течение жизни. Она высушивает молоко, вместо того, чтобы давать его. Она отсутствует, а не присутствует. Она – захватчица, она наводит порчу, отвергает, отравляет, отворачивается и набрасывается, сердито кричит и воет от разочарования. Ведьма начинает олицетворять собой сочетание внутреннего и внешнего зла, с которым сталкивается ребенок, являя собой образ сильно отличающийся от образа любимой матери. Мелани Кляйн описывает случай с пятилетним мальчиком, у которого фигура ведьма появилась путем «разделения материнского имаго». Он отделил «вторую женскую фигуру от своей любимой матери для того, чтобы сохранить его неизменным...». Более того, как это часто бывает в случае с ведьмой, и особенно колдуньей, этот маленький мальчик представлял свою ведьму как «женщину с пенисом»[8].

Фигура ведьмы, обретенная в результате резкого расщепление на хорошее и плохое, живет в личном бессознательном. «Плохая» часть матери и «плохие» чувства ребенка к матери подавляются и попадают в своего рода хранилище личного материала в бессознательном. К тому же, из объективной психики констеллируется более страшный в силу своей архаичности образ ведьмы. В мире бессознательного, где согласно Юнгу представлена вся история человеческой психики, содержания не возникают на основе личного опыта и последующего подавления, а скорее присоединяются к нашему личному опыту, вырастая из предшествующей ему архетипической почвы. Неблагоприятные реакции на негативный материнский опыт активируют как в младенце, так и в матери, бессознательную готовность наполнять взаимодействие родителя и ребенка всеобъемлющими качествами ведьмы. Таким образом, личный конфликт между матерью и ребенком активирует непосредственное переживание напряжения между моралью и безграничным женским потенциалом, который кажется недоступным для простых смертных. Это напряжение развивается в фантазиях как матери, так и ребенка, приводя к более четкому осознаванию реальности их конфликта. Например, ребенок может воспринимать мать такой, какая она на самом деле является, и при этом считать ее одержимой злыми колдовскими силами и способной налагать страшные заклятья одним своим плохим настроением. Или, к примеру, девочка-подросток может воображать, что мама не пускает ее на свидание, потому что из дурных побуждений хочет парализовать ее зарождающуюся сексуальность. Мать, со своей стороны, может ощущать, что ее захватывает некая сила, способная разрушить даже самые добрые намерения.

С архетипической точки зрения мать-ведьма олицетворяет собой аспекты нашего собственного бессознательного, особенно регрессивную тенденцию ухода от осознания, а хорошая мать символизирует те бессознательные аспекты психики, которые поддерживают и способствуют росту сознания, а значит – расцвету всей личности. Хорошая-плохая мать близка к двойственным материнским характеристикам героя, которые рожден земной матерью, а затем рождается во второй раз, но уже не смертной матерью, а символической. Обычное земное существование героя наполняется потрясающими элементам из архетипического измерения: «Тот, кто происходит от двух матерей, является героем: первое рождение делает его смертным, второе – бессмертным полубогом»[9].

Женщина, которая вынуждена бороться с ведьмой внутри себя, испытывает особенную тягу к героической жизни, особенно фемининной. Женщина не просто испытывает на психическом уровне притяжение силы ведьмы, как это случается с мужчинами, она еще и становится ведьмой сама, считая силу ведьмы частью своей женской идентичности. Посмотреть в глаза реальности, принять и интегрировать факт присутствия ведьмы внутри означает пропустить через себя поток архетипически женского. Женщина не чувствует себя одержимой этой силой, иначе она бы идентифицировалась с ней, однако знает, что ведьма присутствует в ее психике. Как мы увидим далее, если принять негативную сторону ведьмы, то можно испытать и ее позитивное воздействие.

В некоторых людях архетип ведьмы проявляется с большей силой, чем в других, и это может привести к серьезным проблемам. В таких случаях разделение на хорошее и плохое происходит со столь дикой силой, что в результате не просто образуются отдельные имаго, а происходит радикальное расщепление на высшую степень проявления добра с одной стороны и карающее зло с другой. Если нормальное разделение способствует дифференциации эго, то радикальное расщепление приводит к тому, что эго оказывается слишком маленьким и неспособным включить в себя имаго и хорошего, и плохого. В такой ситуации эго может лишь метаться из одной крайности в другую. Нормальное расщепление приводит к тому, что Кляйн называет депрессивной позицией. Пребывая в такой позиции, ребенок наконец обретает способность сочетать внутри себя и хорошее и плохое и приходит к целостности, а также принимает хорошую и плохую мать во внешнем мире как отдельную целостную личность. В случае же радикального расщепления интеграция прерывается. Радикальное расщепление препятствуют любому соединению хорошего и плохого, будь то в «я» или в объекте. Разрыв между хорошим и плохим слишком велик. Соединению хороших и плохих инстинктивных сил приходит конец. Деструктивные, смертоносные силы не могут встретиться с конструктивными, жизнеутверждающими силами. Воображаемые образы деструктивной силы представляются ужасающе огромными, возникая в форме выносимой тревожности внутри личности, которая затем начинает защищаться, перенаправляя их, по выражению Кляйн, «в более глубокие слои бессознательного»[10], где они существуют «в отдельной зоне сознания, в глубоком бессознательном, будучи отщепленными как от эго, так и от супер-эго, где они остаются не интегрированными и не видоизмененными нормальным процессом взросления»[11]. В кризисных ситуациях возникает угроза, что эти чудовищные бессознательные фигуры прорвутся на уровень сознания. Именно эти фигуры проецировались на женщин, подвергавшихся преследованиям и пыткам, остававшихся беспомощными и полностью во власти проекций своих карателей, в то время как каратели испытывали ужас перед женщинами, которым сами же и приписывали свои глубинные и самые жуткие фантазии, наделяя их карающей силой.

Виникотт приводит пример похожего всеобъемлющего ужаса перед силой ведьмы, из-за которой мать ребенка как будто бы исчезала. Мальчик, страдавший от того, что мать часто впадала в глубокую депрессию, когда он был еще младенцем, нарисовал Винникотту женщину с малышом на руках, глаза которой были совсем «смазаны». Винникотт предположил, что именно так мать смотрела на своего малыша-сына, когда пребывала в глубокой депрессии. Она была рядом с ним, но становилась как будто расфокусированной, уходила в бессознательное, засыпала. Мальчик вспомнил приснившийся ему жуткий кошмар о том, что ему представлялось уничтожительной силой: «Тебя никто не видит, и ты сам себя не видишь». Эта сила нападала и на мать, и на него самого… Ведьма приходила, когда мама закрывала глаза. Я просто кричал. Я видел ведьму. И мамочка видела ведьму»[12].

Девочка-подросток рассказывает о похожем столкновении с дезинтегрирующей силой, которая овладела ее матерью, поставив под угрозу существование все семьи. Со всей положенной амбивалентностью, видя в матери как жертву сил зла, так и негодяя, являющегося олицетворением этой силы, она сказала: «Мама обычно сидела за столом на кухне, и я понимала, что она просидела так несколько часов до того, как разбудить нас в школу. Она выглядела бледной и заплаканной, но делала над собой усилие, улыбалась, глотая слезы, и спрашивала, что я хочу на завтрак. Меня охватывал гнев, и я набрасывалась на нее, говоря: «Мамочка, перестань, пока младшие или папа тебя не увидели в таком виде!», или умоляла: «Мамочка, ну пожалуйста, поправляйся... Просто будь!». Я чувствовала, что со мной скоро случится что-то ужасное... Я злилась на нее за то, что она так себя ведет, но чувствовала, что она ничего не можете этим поделать. Я чувствовала себя беспомощной и потеряла надежду, что она когда-нибудь снова будет вести себя как «мама»... У меня был враг, какая-то смутная, неминуемая опасность, но я никак не могла понять, что же это. … Я боялась, что кто-то или что-то исчезнет».

Доминирование архетипа ведьмы в женской психологии имеет в своей основе не только опыт безжалостного инстинкта или радикального расщепления, которое происходит в фантазиях ребенка, но и является результатом особенностей взаимоотношений между ребенком и матерью. Опять же, в глаза бросается обратное течение потока энергии в диаде: ребенок становится матерью своей собственной матери. Образ ведьмы, которая заманивает детей в ловушку, чтобы сделать их своими рабами или съесть, является ярким примером того, что в реальной жизни накапливается крайне тонким, незаметным образом в зачарованной психике.

Мать, попадающая под заклятье ведьмы, не может достаточно сензитивно адаптироваться к коммуникативным жестам ребенка. Вместо этого она вводит свои собственные жесты, которые заставляют ребенка адаптироваться к ней. Такая мать бежит к плачущему малышу, но не задает вопросов типа «Что случилось? Ты пописал? Булавка колется?». Вместо этого она требует от малыша ответа: «Что я сделал не так?». Она переворачивает с ног на голову коммуникативную систему и оценивает свои действия как матери по интенсивности криков ребенка, вместо того, чтобы услышать в них послание от ребенка о его собственных переживаниях и потребностях. Таким образом, мать подобно ведьме пожирает младенца, уничтожая его независимое существование. Как станет ясно впоследствии, мать не имеет опоры, все время боится, что и сама может быть уничтожена. Тем не менее, она цепляется за ребенка как за небольшой спасательный круг, подтверждающий ее ценность, в море тревоги. Затем мать делает ребенка мерилом своего успеха или неудачи в роли матери.

Эдит Вайгерт считает такое искажение коммуникации одним из материнских факторов, которые могут привести к психозу у ребенка. Элис Миллер считает обратную коммуникацию причиной возникновения у ребенка глубокой нарциссической раны. По Винникотту обратная коммуникация служит причиной формирования «ложного я»[13]. Мать, которая попадается в ловушку обратной коммуникации, не способна адаптироваться к спонтанным жестам ребенка, что в нормальных случаях подтверждает временно возникающее у ребенка чувство всемогущества, поскольку он видит, что его желания соответствуют результатам в реальности. Такое соответствие необходимо для возникновения живой, доверительной связи между «я» и реальностью. Вместо такой поддержки мать подменяет жесты ребенка своими собственными, требуя таким образом от ребенка соответствовать ее потребностям. Происходит подмена ролей: теперь ребенок вынужден подтверждать мать, становясь родителем своему родителю, лишаясь собственного детства. Ребенок начинает воспринимать реальность как посягательство на себя, а не как подтверждение, и вынужден переключить реальность на конструирование ложного, более удобного для всех Я, которое умеет адаптироваться предъявляемым к ребенку требованиям. Спонтанность проявлений разрушается, едва зародившись, поскольку матери не удалось подтвердить их реальность своем реагированием. В результате спонтанные проявления ребенка могут так и не развиться в способность использовать символы коммуникации с помощью жестов и образов, которые обеспечивают его психологическое выживание. Когда мать нарушает таким образом естественную систему коммуникации – обедняя или лишая ребенка символического восприятия жизни – последствия для ребенка могут оказаться катастрофическими, а также оказать серьезное влияние на тех, кому впоследствии предстоит жить с этим ребенком.

Специалисты по глубинной психологии не были первыми, кто обратил внимание на катастрофические последствия поведения матери, в результате которого коммуникация ребенка оказывается нарушена. Всего в нескольких сценах «Кориолана», шедевре экономного использования выразительных средств, Шекспир рисует нам портрет такой матери. Имя Волумния представляет собой игру слов, указывая на огромный объем фантазий, которыми она наделяет своего сына, Кассия Марция, прозванного Кориоланом после триумфальной победы при Кориоли, где ему удалось победить вольсков под предводительством Авфидия, защитив честь Рима. В сцене iii первого действия Волумния разговаривает со своей невесткой и объясняет ей свою концепцию материнства:

«Еще когда он был хрупким ребенком и единственным плодом моего чрева, когда его отроческая красота пленяла все взоры, еще тогда, когда ни одна мать ни на час не отпустит сына от себя, даже если ее об этом целыми днями будут просить цари, я уже понимала, что такой человек, как он, создан для чести, что, не одушевясь стремлением стать знаменитым, он будет лишь картиной, украшающей стену; поэтому я охотно позволяла ему искать опасностей — и с ними славы. Я послала его на жестокую войну, и он вернулся с дубовым венком на голове. Поверь, дочь моя, я меньше ликовала, узнав, что родила мужчину, чем тогда, когда узнала, что он показал себя доблестным мужем».

«А если бы он погиб на войне?», перебивает ее невестка, - Что тогда?».

«Тогда сына заменила бы мне его добрая слава, и в ней я обрела бы потомство. Скажу тебе правду: будь у меня двенадцать сыновей и люби я каждого из них столь же горячо, как нашего славного Марция, я легче бы смирилась с доблестной смертью одиннадцати за отечество, чем с трусливой праздностью двенадцатого».

Воинственные фантазии Волумнии питаются кровью, кровью жертв, павших от руки ее сына. Невестка упрекает ее в том, что она восхищается «окровавленным лбом» Кориолана, и она тут же дает ей яростный отпор:

Безумица, умолкни! Кровь мужчины

Сверкает ярче золота трофеев.

Груди Гекубы, Гектора вскормившей,

Прекрасней лоб его, чья кровь пятнала

Мечи данайцев.

Волумния является стимулом, побуждающим сына к действию, она поощряет его невероятно маскулинное военное Я именно в те моменты, когда ему больше всего нужна любящая забота от фемининной части матери. Она воспринимает его жесты как свои, мнит себя более великим полководцем, чем сын, несмотря на его неоспоримую доблесть. Этот процесс, с гордостью замечает она, начался в ее фантазиях. В шекспировской хронологии психического у Кориолана слишком поздно появляется жена, которая не успевает поддержать Кориолана своей фемининностью. Запятнанная кровью ведьма, его мать, и лихорадочное противостояние, охватившее касты и классы Рима, являются предпосылками неизбежного падения Кориолана, его лишения власти и веса в обществе. Лишенный всех своих миров и материнской утробы, он пытается вступить в рискованный альянс со своим старым врагом Авфидием, однако мать отговаривает его от этого поступка, в очередной раз искажая жесты и слова своего сына. Она предупреждает сына, что если тот завоюет Рим для вольсков, то:

В награду обретешь ты злое имя, 
Всепроклинаемое. На скрижалях 
Запишется: «Хоть этот человек 
Был благороден, но своим последним 
Деянием перечеркнул он все 
И погубил отчизну, и оставил 
Премерзостную память о себе».

Она командует им иронично, как и подобает матери-воительнице:

Нет никого, 
Кто так обязан матери, как сын мой. 
И вот - срамлюсь, как нищенка молю, 
В колодки взятая, а он ни звука.  
Ты в жизни не уважил никогда 
Родную мять. Я, бедная наседка, 
Клохтаньем подымала на войну 
Тебя, мою единую отраду, 
И победителем домой ждала, 
Венчанным славой.

Она насмехается над его попытками избежать войны, и когда он отворачивается, произносит:

На колени, 
Все трое! Устыдится пусть гордец, 
Нас не жалеющий! Все на колени!

Она играет его слишком уязвимыми чувствами, описывая картину лежащего в руинах Рима, но и эта пламенная речь полна иронии:

Прогони же нас. 
А я уж промолчу. Когда огнем 
Рим полыхнет, тогда скажу я слово.
 Кориолану прекрасно известно, какое влияние оказывает на него Волумния. Смеются даже боги над этим «противоественным союзом», говорит он. Даже если он одержит победу для Рима, для него она станет поражением: 
И, глядя вниз, на наши чудеса, 
Смеются боги. Принесла ты Риму 
Счастливую победу. Но меня, 
Но сына твоего - пойми! поверь! - 
Поставила под тяжкую угрозу, 
А может, смерти обрекла. 
 Он знает, что его система коммуникации перевернута с ног на голову, но ничего не может с этим сделать. Поcледние слова Кориолана в этой сцене призваны одновременно и скрыть, и проявить невыносимость его состояния: 
Вам, трем спасительницам, должен Рим 
Воздвигнуть храм святой. Такого мира 
Союзное все войско, все мечи 
Италии добиться не смогли бы.
 Смысл его слов в том, что мир в принципе невозможен – его не добиться ни мечами, ни словами, ни усилиями целых народов или сыновей таких матерей. Авфидий, ревнивый и пребывающий в страхе перед внезапно превратившимся в союзника противником, обвиняет Кориолана в измене вольскам, в том, что он «предал ваше дело. Город Рим, который был уж вашим, вашим Римом, он продал за соленую водичку жене и маме». Авфидий выхватывает меч и вместе с другими заговорщиками убивает великого римлянина. «Но сбережем мы память достославную о нем. Подымем же его», - говорит вольск о Кориолане в последних строках пьесы.[14]

Однако, память о Кориолане после смерти, как и его жизнь, принадлежит матери. Она вскормила его своим молоком, влила в его жилы свою кровь, наделив его огромной силой, чтобы он мог бороться за нее, проливать кровь, убивать и умереть ради нее. Эта героиня очень достоверна и не является плоским, одномерным образом римской ведьмы благодаря психической энергии, которой наполнены ее немногочисленные, однако крайне притягательные выходы на сцену на продолжение пьесы. Ложное Я которое она создала у своего сына отнюдь не мало. Кориолан – фигура трагического размаха, а не просто обреченный на поражение полководец. Шекспир говорит нам о том, что нельзя недооценивать силу Волумний нашего мира. Они сеют разрушение и мстят, однако с каким размахом! Зачастую их потомки, прямые и непрямые, обладают таким благородством, что мы с одной стороны преклоняемся перед ними, а с другой – оплакиваем их судьбу. Раскрывая ужасные методы, которыми пользуется Волумния и ей подобные, мы не просто даем определение неприятному виду невроза или помещаем таких женщин в категорию одержимых, мы ведем свою собственную борьбу за спасение того, что могло бы стать огромной, позитивной, питающей силой для всей цивилизации.

Более мягкий, тонкий способ, которым мать может проявлять свою ведьминскую силу состоит в том, что они как будто бы предвосхищают все желания ребенка, не полагаясь на его способность сказать о своей потребности. Мама всегда знает, как лучше. Ее готовность помочь в любую секунду лишает ребенка инициативы. Ее избыточная забота отрицает наличие каких-либо попыток со стороны ребенка заявить о своем существовании. Она лишает ребенка необходимости коммуницировать, продлевая бессознательную пуповину в жизни ребенка, хотя та уже давно должна быть перерезана. Такой тип матери описывает Винникотт: «Творческий жест, крик, протест, все небольшие знаки, которые должны влиять на действия матери, отсутствуют, поскольку мать уже удовлетворила потребность младенца, как будто они до сих пор являются единым целым. Таким образом мать со стороны кажется хорошей матерью, но на самом деле ее действия для ребенка гораздо страшнее, чем кастрация. У ребенка есть выбор: либо пребывать в постоянном регрессе и слиянии с матерью, либо полностью отвергнуть мать, даже если она кажется хорошей. Для ребенка мать, которая заранее знает, что ему нужно... является опасной, ведьмой»[15].

Разница между достаточно хорошей матерью, по выражению Винникотта, которая может адаптировать к своему младенцу, и матерью, которая захватывает младенца, заключается в признании младенца как другого существа[16]. Данное различие применимо и ко множеству других ситуаций помимо взаимоотношений матери и ребенка. Это касается всех тех, чья профессия подразумевает взятие на себя в той или иной степени материнской функции: учителей, клириков, а также психоаналитиков, в той степени, в которой они применяют материнские качества в своей работе и, соответственно, подвержены «обратной коммуникации», когда они начинают кормиться от своих воспитанников, а не кормить их, использовать пациентов для возвеличивания собственного изголодавшегося по вниманию Я. Первый тип матери, или специалистов помогающих профессий, понимает младенца на основании подаваемых им сигналов о своих потребностях или желании игрового взаимодействия. Младенец таким образом является Другим, который вступает в коммуникацию. Второй тип матери, или специалистов помогающих профессий, подгоняет переживания младенца под себя, тем самым отменяя потребность младенца сообщать миру свою инаковость.

Мы ни в коем случае не хотим заклеймить матерей или представителей помогающих профессий, что было бы типично для менталитета козла отпущения, в который мы нередко западаем при столкновении с превосходящими и внушающими ужас силами, однако необходимо признать нашу собственную потребность, увидеть искажение коммуникации, которое мать навязывает ребенку как ни что иное, как повтор искажения коммуникации, имевший место в ее собственном детстве. Факт ее собственного существования отрицали настолько часто, и она так часто была вынуждена обслуживать потребности других, что легко попадает под действие проклятия ведьмы – этот факт ребенок часто признает сознательно или бессознательно и учится извлекать из него выгоду.

Происхождение: Отец

Несмотря на то, что архетип ведьмы практически всегда ассоциируется у нас в первую очередь с матерью, отец также играет важную роль в порождении данного комплекса, особенно варианта колдуньи. Если мать постоянно присутствует в негативном смысле, то отец представляет собой полную архетипическую противоположность: он постоянно отсутствует в позитивном смысле. Зачастую, в жизни женщин, пострадавших от комплекса ведьмы, отец выступает в качестве наделенного властью мужчины, с четко обозначенной идентичностью, имеет хорошую работу, часто занимает высокое положение. Он кажется во всех отношениях положительной личностью, и дочь обычно считает его таковым. Однако его яркая, связанная со властью жизнь как правило протекает на огромном расстоянии от маленькой дочки. Такие отцы обычно никак не связаны с фемининностью, отделены от чувств, от открытого проявления женского, сексуально диссоциированы. В результате для дочери все эти атрибуты отца остаются недоступными и не приносят комфортной реализации и удовольствия. Отец может быть сильным человеком, однако проявлять слабость по отношению к фемининности. Ребенок такого отца не способен интернализировать то, что символизирует собой отец, и по-своему воплотить его качествах своей собственной жизни. Дочь остается неудовлетворенной, нереализованной и все время жаждет власти, которую символизирует отец.

Такое постоянное отсутствие отца может проявляться в разных формах. Одно из типичных проявлений связано с тем, что дочь пытается найти в отце те материнские качества, которых не достает матери. Отец вынужден вести себя как мать, а потом рано или поздно отстраняется от теневой роли отца, которую вынужден играть. Ребенок зависит от матери или фигуры заменяющей ее, так как лишь она может дать ему необходимое контейнирование, холдинг, отзеркаливание, нежное и адаптированное подтверждение, инстинктивные энергии. При фрустрации этих потребностей, они переносятся на отца, вне зависимости от того, готов ли тот сознательно заменить собой мать. В любом случае по мере взросления у ребенка не происходит постепенного перехода от отношений с матерью к отношениям с отцом, а скорее наступает резкий скачок, когда материнская и отцовская роли оказываются поменянными, с чем и связаны все характеристики бессвязности, столь типичные для пограничных расстройств[17]. В соединительных цепочках между ребенком и обоими родителями наступает короткое замыкание, вместо постепенного взросления имеет место резкая подмена ролей; переключение с одного родителя на другого заменяет собой растущее доверие, возникающее в поддерживающей среде, которую могут обеспечить оба родителя. Первичное, ненаправленное мышление в данном случае не выполняет своей функции поддержки процесса сознательного, вторичного, направленного мышления. Вместо этого процессы быстро сменяют друг друга, а доминирующим оказывается бессознательное. Слова носят гиперкатектический характер. Символическое равенство остается не нарушенным, что мешает конструированию символов. Примитивные репрезентации продолжают быть недифференцированными и не трансформируются в экспрессивные образы, которые должны дать ребенку ощущение богатой внутренней жизни и силы для ее выражения.

Из-за преждевременного переключения на отца, фрустрированная зависимость от матери нарастает в доэдипальном и эдипальном периоде развития ребенка. Доэдипальная агрессия ребенка по отношению к матери переходит в эдипальные отношения с отцом, что имеет крайне тяжелые последствия. Орально-агрессивные конфликты дочери с матерью подавляют эдипальное накопление информации, желания и амбиции, а вызывающий страх образ матери-соперницы раздувается до ужасающих размеров и вызывает у жестокого супер-эго запрет на любые появления генитальной сексуальности. Как замечает Кернберг, такое смещение прегенитальной агрессии у девочек в сторону матери впоследствии усиливает мазохистические тенденции в отношениях с мужчинами[18]. Взрослые отношения с мужчинами у них складываются нелегко и неблагоприятно. Либо они проецируют на партнеров слишком много негатива, либо вообще никогда не находят партнера. В глубине души такие женщины чувствуют, что просто не имеют права вступить в любовные отношения с представителем противоположного пола: «Не судьба», говорят они, или «Наверное, со мной что-то не так».

Привлекательная и успешная молодая женщина рассказала мне об этой проблеме и ее малоприятных истоках. Она добилась должности вице-президента в своей компании, у нее было много друзей, она занималась литературой и благотворительностью, однако постоянно оплакивала свою неспособность иметь устойчивые, наполненные любовью отношения с мужчиной. Поначалу этот случай поставил меня в тупик: привлекательная внешность, доброта, стремление быть желанным партнером для разных мужчин. Однако, при ближайшем рассмотрении оказалось, что у этой женщины имелось убеждение, что она «чрезмерна» для мужчин, что у нее никогда не будет мужчины, потому что тогда она будет обречена на огромное чувство вины перед матерью, которая как будто бы получила от жизни гораздо меньше, чем дочь. Данное убеждение оказалось крайне сильным и глубинным. В детстве клиентка испытывала много негативного воздействия со стороны матери, которая настаивала на жестком контроле не только за действиями дочери, но и за ее мыслями. Деспотичное поведение матери приводило к громким ссорам с мужем, которого часто не бывало дома из-за служебных командировок. Однако, отец пытался стать дочери хорошей матерью, всегда был добр к ней и всячески поддерживал. Дочь очень радовалась его теплому отношению к ней, однако ей казалось, будто она украла отца у матери, и поэтому, повзрослев, она не могла еще раз совершить то же преступление через фигуры-заменители – мужчин, которые могли бы стать для нее прекрасными сексуальными партнерами. У ее матери не было ничего – ни настоящего мужа, ни сексуального партнера, ни хорошего материнского отношения к дочери.

Дочь обрела мать в лице отца, украв тем самым у матери возможность выполнять материнскую функцию. Могла ли она получить отца и в качестве сексуального объекта? Нет, ведь тогда бы она потеряла в лице отца единственную материнскую фигуру и обокрала бы собственную мать, получив все. Вот эти заключения и привели к формированию сильного убеждения, что она «чрезмерна» для любого мужчины – типичный страх колдуньи. Помимо множества талантов и жизнелюбия, бессознательное значение этой «чрезмерности» состояло не только в алчном получении всего за счёт матери, которая придерживала все для себя, но и жуткий страх того, что au fond она – точно такая же, как ее мать. В детстве мать казалась ей ведьмой из-за многочисленных деструктивных сцен, которые случались за ужином каждый вечер – она ругалась, потом убегала в свою комнату и хлопала дверью, критиковала и нападала, постоянно стремясь к тому, чтобы все было именно так, как она хочет, и что бы ни делала ее дочь – этого всегда было мало. Мало того, дочь стала бояться, что и сама окажется злобной и жестокосердечной ведьмой, вследствие чего всеми способами подавляла гнев по отношению к матери. Если мужчина всё же сближался с ней по-настоящему, на сцену выходила ведьма. Отказ от отношений выполнял сразу две задачи: уберечь ее от чувства вины из-за еще большего обкрадывания матери, а также от проявления ведьмы, которая таилась у нее внутри. Если у нее случались сексуальные связи с мужчинами, то как правило те уже состояли в отношениях. Слияние доэдипальной и эдипальной стадии в единое целое отыгралось в восприятии секса как кражи, секса как предательства по отношению к матери, секса как возможного лишь на расстоянии, секса, в котором невозможны постоянные отношения, так как внутреннюю ведьму необходимо держать под замком.

Когда взрослая женщина чувствует, что внутри нее скрывается ведьма, то становится склонна проецировать вовне слишком много хорошего, идеализируя объект любви в качестве защиты от собственной непроработанной, примитивной ярости. Рано или поздно ярость найдет выход либо в стремительном разрушении идеализации и превращении ее в нечто совершенно противоположное, либо в постоянном перемещении от идеализированного объекта к карающему и обратно, по отношению как к объекту любви, так и к себе самой. К примеру, женщина может сильно влюбиться в мужчину, а когда отношения не имеют должного развития, пасть жертвой самообвинения, сомнений и аннулирования. Например, одна женщина за пятьдесят встретила мужчину, чья забота и любовь, подобно качествам хорошей матери, впервые в жизни заставили ее почувствовать себя любимой и обласканной просто за то, какая она есть. Однако вместе с этим она страдала от припадков смертоносной ярости к тому же самому мужчине, когда он начинал проявлять ограничивающие качества, напоминавшие ей ранний опыт общения с матерью. Она чувствовала не только гнев и обиду, но и практически угрозу собственному существованию. Ярость, которую она испытывала, достигла масштабов воистину достойных колдуньи, приводя к взрывам и драматическим сценам, которые не только точно отображали степень ее беспокойства, но и безмерно истощали и ее саму, и ее любимого.

Стоит остановиться подробнее на специфическом именно для колдуньи компоненте таких приступов ярости, поскольку пограничные личности, находящиеся в состоянии взрывной ярости, совсем необязательно имеют комплекс колдуньи. Скорее верно обратное: в личностях, страдающих от комплекса колдуньи, зачастую проявляются пограничные качества. Ярость колдуньи представляет собой завораживающее сочетание просто отвратительного и глубоко истинного. Женщина, оказавшаяся в таком состоянии, могла бы превратить своего любимого в жабу или что-нибудь похуже, будь у нее такая возможность, настолько сильный гнев она ощущает, когда он отказывается разделить ее взгляд на происходящее, настолько оставленной она себя чувствует, ощущая пропасть между ними. Однако женщина также воспринимает некоторые сущностные истины касательно мужчины, и где-то в глубине души он знает об этом и понимает, что она права. В основном именно поэтому во время очередного приступа гнева у женщины мужчина не принимает решения просто навсегда уйти от нее и вздохнуть с облегчением. Она не просто королева мелодрамы, но еще и ясновидящая, которая может указать ему путь более полного раскрытия его собственного потенциала, выводя его за пределы узкого, стереотипного видения. Иногда он оказывается в рабстве у негативной жены-матери, будучи прикованным к ней цепями вины и трусости. Если он спасет колдунью от ее негативного материнства, она, в свою очередь, может спасти его самого. У них есть общая проблема, которая состоит в том, что никто из них не способен на динамику колдуньи, поэтому она проявляется в столь разрушительной форме. Однако позитивная сила колдуньи в женщине удерживает мужчину рядом с ней, давая ему зачаточное представление о его истинном Я и истинной природе важных вещей в этой жизни. Она строго охраняет границы и остается яростно преданной своему делу. Через нее он видит, что нахождение пути к самому себе все-таки возможно.

Есть множество вариантов утраты отца в водовороте материнской функции, и множество последствий проистекающего из этого слияния эдипальных и доэдипальных стремлений. Образы матери и отца сливаются в комбинацию, в кажущееся единство, которое на деле является не единым, а лишь сочетанием частичных аспектов обоих родителей и отношения ребенка к ним обоим[19]. К тому же, непроработанная и вместе с тем сильно преувеличенная любовь и ярость по отношению к обоим родителям быстро сменяют друг друга, поэтому с самого начала отношение женщины к мужчине никогда не является стабильным или спокойным. Она все время находится на грани приступа бешенства, возбуждение может перехлестнуть через край в любой момент. Ни объект, ни Я не кажутся надежными, потому что каждый из них должен постоянно доказывать свое право на существование. С точки зрения мужчины элементы ведьмы заполняют такую женщину, угрожая высосать всю его энергию. Она излучает энергию ведьмы, которая, по словам одного мужчины, «утомляет меня – она все время проверяет меня. Кому это надо?». В женщине сочетается детская уязвимость при малейшей обиде и примитивная атакующая ярость при обиде, поэтому отношения становятся очень рискованными как для нее, так и для ее партнера. Для них обоих отношения напоминают попытку найти друг друга на минном поле.

Другой яркий пример матери-в-отце – взрослая женщина, которая с готовностью выходит замуж за мужчину материнского типа, а потом начинает презирать его за то, что он – нытик и ничтожество. Она высмеивает все те положительные качества, которые изначально привлекли ее к нему. Она обрела в нем дом, столь необходимую теплую поддержку для себя самой, но ей некуда деть свою агрессию, которая рано или поздно проявится в отвратительных нападках на его или свою самооценку. В своей агонии она часто ругает себя за неразумность и жестокость по отношению к своему партнеру, понимает, что ее невероятно сложно удовлетворить, поскольку она боится мужчин-мачо, но вместе с тем обвиняет своего мужа в том, что он им не является. Бессознательные причины ее язвительных нападок – на мягкость мужа, на жесткость противоположных ему мужчин и прежде всего на саму себя за постоянную неудовлетворенность – все это стоит за непроработанной агрессией. Она совершенно потеряла связь с безграничной любовью, которая изначально вовлекла ее в эти отношения. Эти два чувства – безграничной любви и агрессии – сменяют друг друга, проявляясь как идеализация и негативное отношение. Интенсивная сензитивность и ранимость, колеблющаяся между любовью и ненавистью, дают ей иллюзорное ощущение жизни. Она не может найти покоя в браке из-за своей агрессивности и властности, которые выражаются в примитивной форме ярости. Однако ни она, ни ее избранник не способны вместить в себя эту ярость и применить ее для защиты или нападения, потому что он является для нее матерью, а не мужчиной. Матерью, которая в моменты умиротворения заботится о ней, а потом в моменты ярости и гнева лишает заботы и питания. Борьба, противостояние, нападки на ее легко вспыхивающую агрессию остаются за пределами отношений. Все, на что она способна – проецировать проблему на ничего не подозревающего партнера, обвинять его в том, что он не владеет своей силой, называть слабаком, трусом, живым трупом, неуверенным человеком, который никогда не сможет обрести контроль над собственной жизнью. Она кажется себе слишком сильной для такого партнера как он, сварливой ведьмой, одержимой анимусом в самом негативном смысле этого слова. Она ненавидит себя за то, что является таким тяжелым человеком, вечно недовольна и склонна к токсичной изоляции[20].

С этим партнером она не может открыть для себя маскулинность, ведь в первую очередь она вышла за него замуж, чтобы найти фемининность. Однако ей не удалось найти способ включить маскулинную часть в свою фемининную идентичность. Если же она находит более маскулинного партнера, то обычно выбирает мужчину, совершенно лишенного связи с фемининностью, и тогда разворачивается обратная история – у нее не остается внутреннего пространства для фемининности, и тогда на арену выходит маскулинная колдунья. Части не дополняют друг друга. В результате начинается война.

Другим источником такого отщепления частей является отец, не признающий более агрессивных сторон дочери. Поскольку он не имеет контакта с собственными чувствами, то не может прикоснуться и к ее чувствам. Одна женщина рассказывала, что в детстве она просто не знала своего отца и понятия не имела о том, кто он такой. Для нее он был лишь расплывчатой позитивной фигурой на заднем плане. В позднем подростковом возрасте она приняла сознательное решение попробовать сблизиться с отцом и узнать его получше. Она подошла к делу систематически, помогала ему работать в саду, пыталась разобраться в его работе, расспрашивала его о жизни. Они сблизились, и даже полюбили друг друга, однако в этом была лишь ее заслуга. Ей пришлось убрать подальше собственную страстность и интенсивность переживаний для того, чтобы более тонко подойти к отстраненному и неразвитому в чувственном отношении отцу.

Рис. на стр. 101

«…у нее не остается внутреннего пространства для фемининности, и тогда на арену выходит маскулинная колдунья. Части не дополняют друг друга. В результате начинается война.

(Франческо Пармиджанино)

Она стала ему родителем. Дочери приходилось подбирать понятные отцу слова, произносить их и встречаться с ним на его условиях, с помощью его слов, в его жизни. Взаимообмен, включающий в себя разногласия, громкие споры, спонтанные заявления и импульсивное поведение, был невозможен. Благодаря ее усилиям у нее возникла наполненная теплом близость с отцом, но в ней не было места ее собственному огню, ее пламенным речам, ее агрессивности. Все эти аспекты ей пришлось отодвинуть на второй план, и по сути ее настоящая жизнь в основном протекала за пределами отношений с отцом, а не постепенно дифференцировалась из тесного переплетения с ними.

Фигура сильного отца тоже может являться причиной проблем дочери, когда отец отсутствует в собственной фемининности, потому что черпает свою силу из очень отдаленных источников. Девочка не может найти способ включить этот образ в свою женскую идентичность. Отец представляет собой дух, чья функция, по выражению Юнга «противостоять чистой инстинктивности. В этом его архетипическая роль, которая уготована ему вне зависимости от его личностных качест». Он оказывает влияние на дочь, на ее «сознание и дух… повышая ее интеллектуальность…», и вот здесь-то и начинаются проблемы. Даже если его влияние на дочь не принимает, по выражению Юнга, «патологических масштабов», приводя дочь к так называемой «одержимости анимусом», его восприятию дочери не хватает достаточно положительной оценки ее растущей женственности[21]. Такой дефицит является естественным следствием его собственного отстранения от внутренней фемининности. Он не работает на своей анимой и не слышит ее советов по поводу дочери. Обычно такой отец уделяет много внимания интеллектуальным способностям дочери, многого от нее ожидает и учит ее многого ожидать от самой себя, возможно слишком многого, тем самым стимулируя духовное и ментальное развитие в «не-женском» стиле. Дочь начинает подражать отцу и учится относиться к нему как мужчина к мужчине. Его отсоединенность от внутренней фемининности порождает такую же отсоединенность и в ней самой. Она начинает идентифицироваться с собственным анимусом, становится своему отцу сыном, продолжая жить на огромном расстоянии от своей фемининности. Мать с готовностью поддерживает такой сценарий, так как согласно нему дочь становится куда менее серьезным соперником на сцене эдипова комплекса. Дочь становится ментальным компаньоном отца, поэтому надо любой ценой не дать ей стать еще и партнером сексуальным. Дочь развивает свои духовные и ментальные таланты, но никакая из известных женских идентичностей не способна их вместить.

В некоторых случаях такой отец будет активно противодействовать сексуальности дочери, отдавая предпочтение особым навыкам, интеллектуальным или иного рода, и таким образом лишь увеличивая и без того существующий раскол в душе героини. Гедда Габлер – чудесный пример этого расщепления. Она полагается на свою силу соблазнительницы, на внутреннюю сирену, чтобы соблазнять мужчин, но как только получает желаемое – нового мужа, бывшего любовника, полного надежд воздыхателя – перестает понимать, зачем они ей нужны. Они не могут дать ей военного спокойствия, маскулинного доминирования, которое присуще ей в куда большей степени, чем ей. Они неспособны даже умереть красиво, с мужским достоинством, которого она алкает, поэтому Гедда должна хотя бы продемонстрировать им, что она имеет в виду, покончив с собой с помощью одного из пистолетов ее старика-отца генерала Габлера[22].

В крайних вариантах такой отец может послужить источником высокого уровня интеллектуального и духовного развития дочери, высмеивая ее попытки овладеть ораторским искусством, саркастически относясь к ее незрелым попыткам серьезного анализа идей, отвергая чувства, которые она привносит в интеллектуальные битвы. Дочь пытается защитить свои чувства и цепляется за то, что ей кажется «рациональным», «объективным» или «логичным», отсекая их от непосредственного восприятия того, о чем думает, от стремлений ее духа, от интуитивных связей между тем, что она думает, и тем, как она живет. Дистанцированность отца от фемининности и ее ценностей заражает дочь, и та начинает также использовать свой разум и дух, являя собой пример автономной интеллектуально-духовной силы, невоплощенной, не выраженной в плоти повседневных событий и реальных ценностей.

Мужчины, которые наказывали женщин, будь то в прошлом как ведьм или в настоящем через менее открытую форму дискриминации, демонстрируют поразительное отсутствие понимания фемининности. Для них это нечто абстрактное, у них нет непосредственного опыта взаимодействия с ней, они не считают своих дочерей или жен самостоятельными личностями. Их самые близкие люди – не личности, по сути не женщины, а типажи. В социальном и психологическом смысле их ошибка состоит в том, что они генерализируют женственность, сводя ее к определенным типажам, которые быстро превращаются в стереотипы, поскольку эти мужчины вообще лишены доступа в архетипическое измерение, которое могло бы дать им ресурс для борьбы со стереотипами. Здесь отсутствие выражается в форме активного присутствия в форме карающей инстанции: такие мужчины упорно трудятся над тем, чтобы фемининность в их мире просто отсутствовала.

В результате дочь такого отца страдает от тяжелой формы расщепления анимуса на враждующие между собой части[23]. Одна часть, маскулинная, преувеличена, но вытеснена, а фемининная идентичность, которая должна включать в себя маскулинную часть, постепенно истощается. Вместо взаимоисключения и служения друг другу, эти части соревнуются между собой. Отец дает дочери модель расщепления идентичности, обесценивания фемининности, и не позволяет ей ценить себя по достоинству или получать одобрение от мужских фигур.

Такие печальные последствия может иметь даже более позитивное взаимодействие между дочерью и отцом, в котором энергичная маскулинность отца, отщепленная от контрсексуального аспекта, поддерживает колдовскую часть дочери. Архетипическая роль отца как творца может привести к тому, что в глазах дочери он станет человеком, который решает проблемы, имеет работу, которая забирает большую часть его энергии. Она смотрит на него как на человека, который нашел свое место, занял свою нишу в глобальном миропорядке и вносит значительный вклад в чью-то жизнь, кроме своей собственной. Он становится моделью для ее собственных выбросов энергии и духовной силы, однако моделью мужской, не включенной в фемининность. Ведь даже крайне успешный опыт может породить разделённость. Дочь может вырасти с бессознательным убеждением, что успех во внешнем мире будет стоить ей жизни как женщины, или наоборот. Никто не знает, как именно эти аспекты могут гармонично сосуществовать внутри успешной женщины, которая бесспорно является фемининной, в дотошной фемининной женщине, которая может стремиться обрести свое место под солнцем, не принося в жертву собственную фемининность, и стать такой как Ребекка Вест, Мэри Кэссат, Сельма Лагерлёф.

Если мать работает, то дочь часто видит, как та борется с задачей сочетания работы и семьи, детей и творческих продуктов абстрактной природы. Такая жизнь очень беспорядочна, в ней мало четких линий, мало элегантности. Постоянное балансирование между конфликтующими обязанностями – кризис, который может разразиться совершенно внезапно, если школьный автобус задерживается, если ребенок внезапно заболевает, а значит есть риск опоздать на работу, кризис, который продолжается на протяжении всего дня, пока ночью мать наконец не падает на постель совершенно измученная - все это безуспешные попытки интеграции. Дистанцированность отца, будь то в прямом или переносном смысле, может казаться дочери привлекательной на фоне всей этой каждодневной рутины, он может казаться ей радостным, более сконцентрированным, не отщепленным, притягательно простым и далеким от постоянной борьбы по удовлетворению противоположных потребностей. Однако отец будущей колдуньи достигает этой изящной простоты за счёт потери связи с фемининностью и намеренного отдаления. Таким образом он дает дочери фиктивную иллюзию, согласно которой она будет строить свою жизнь.

К тому же существует еще и общее для нашей культуры обесценивание фемининности как способа символизации человеческого опыта у представителей обоих полов. Дочь-колдунья будет понапрасну искать поддержки, пытаясь соединить свою маскулинную часть с фемининной. Она либо следует призывам старомодных моделей – «Будь настоящей женщиной: забудь обо всей этой маскулинной ерунде, выйди замуж и отдай все свои силы семье» - либо сталкивается с более новыми стереотипами о воинствующих феминистках или андрогинах. Крайняя форма стереотипного видения нового феминизма с виду кажется полной противоположностью старому и упрямо настаивает на том, что от мужчин следует вообще держаться подальше, а всех традиционно женских ролей и ценностей надо избегать: «Осободите свое сознание! Достигайте и самоутверждайтесь! Идите за своим предназначением и не дайте всем этим фемининным уловкам сбить вас с пути!». Андрогинность, в свою очередь, рекомендует бесполую сексуальность, цель которой направить человека за пределы категорий мужского и женского и рассматривать его исключительно как личность. Все эти призывы и предписания совершенно игнорируют важнейшую задачу женщины: наладить контакт со своим реальным телом. Все они сводят культурную обусловленность к печально узкому кругу литературы о гендерной идентичности. В скрытой форме они возвращают деспотичную осбусловленность мира суррогатной матери, в котором отец является псевдоженщиной или преувеличенно маскулинным мужчиной в роли суррогатной матери. Замена дела или группы на мать – лишь еще одна версия патриархального материнства, и она оказывает на женщин точно такое же воздействие, как и старая модель — на глубинном уровне они отделены от своей фемининности[24].

Во время судов над ведьмами безумие инкивизиторов-мужчин раздувало это «остранение» фемининности до психологических масштабов. Проективный идентификации таких людей на женщин говорят о том, что они находились в заблуждении. Их собственная, неприсвоенная фемининная часть отбрасывалась в сторону и идентифицировалась с женщинами. Их затопляют примитивные садистические и сексуальные фантазии, которые они отрицают в себе и полностью фиксируются на реальных женщинах через проекцию. Эти фантазии они полностью приписывают подсудимым женщинам, считая, что эти фантазии принадлежат исключительно ведьмам. Здесь мы наблюдаем социальные последствия застревания на уровне символического равенства: для карателей эти женщины действительно были опасной и демонической фемининной силой. Он не выступали от имени этой силы, не были ее представительницами или символом – они сами были этой силой, то есть были полностью ей равны. Следовательно, для победы над злом, которое представляла собой эта сила, этих конкретных представительниц женского пола надо было уничтожить. В это преступно узкое уравнение бурным потоком вливаются недифференцированные бессознательные инфантильные фантазии, сексуальные и агрессивные драйвы. Инфантильные фантазии – сжечь, раздавить, разрезать на куски – проживаются жертвами в реальности. Между цивилизованными достижениями таких мужчин и их древним заземлением в их собственной фемининной земле лежит огромная пропасть. Когда нас оскорбляет жесткая форма проявления гнева женщинами, когда нам хочется протестовать против столь избыточной реакции, необходимо помнить, что в эту пропасть падают именно женщины, ставшие жертвами из-за того, что мужчинам не удалось установить контакт с фемининной частью внутри себя.



[1] Поль Рикёр, Фрейд и философия, перевод Дениса Сэвиджа (New Haven: Yale University Press, 1970, pp. 32-36).

[2] См. Эрих Нойманн, Великая мать, перевод Ральфа Манхейма (New York: Pantheon, 1955), pp. 38, 67, 148-149); см. также М. Пуплиер «Архетип ведьмы» (M. Pouplier, “Der Archetyp der Hexe”), журнал «Аналитическая психология» (Analytische Psychologie, 11:133-152 (1980).

[3] См. Хулио Каро Бароха, «Мир ведьм» (Julio Caro Baroja, The World of Witches, tr. O. N. V. Glendinning (Chicago: University of Chicago Press, 1965), pp. xii, xiv).

[4] Д. В. Винникотт отмечает, что общим для всех нас является образное выражение инстинктивных переживаний, а также принятие (интроецирование) и уничтожение (проекция) жизненного материала. (См. Д.В. Винникотт, глава «Депрессивная позиция в нормальном эмоциональном развитии» в книге «От педиатрии к психоанализу», pp. 272-273). Различия между нами заключаются в особых качествах и характеристиках того, что мы интроецируем и проецируем, особенно в том, что касается отношений с другими людьми в целом, а не с частями отношений, поскольку люди отличаются личностными характеристиками. Это наблюдение похоже на различие, которое Юнг проводит между архетипическим измерением опыта, которое является для нас общим, и личным опытом, который у всех нас разный. К примеру, разные матери констеллируют разные аспекты архетипа ведьмы. Архетип ведьмы не обладает четко заданным содержанием, а скорее представляет собой целый ряд образов, паттернов драйвов и эмоциональных кластеров, которые включаются в ответ на конкретные личностные типажи в конкретных ситуациях. Удивительно, но и Винникотт, и Кляйн говорят об эмпирических данных из раннего детского опыта и фантазий, которые обосновывают многое из того, о чем Юнг говорит в своих более общих высказываниях об архетипических образах.

[5] Винникотт, глава «Примитивное эмоциональное развитие» в книге «От педиатрии к психоанализу», p. 154.

[6] См. Д. Л. Саймонс, «Мир колдовства» (G. L. Simons, The Witchcraft World (New York: Harper & Row, 1974), глава 9; См. также Мэри Дэйли, Гинекология, Метаэтика радикального феминизма (Gynаecology, The Metaethics of Radical Feminism (Boston: Beacon Press, 1978), глава 6; см.также Д.Б. Рассел, История колдовства, (J. B. Russell, A History of Witchcraft), глава 4; см.также Джордж Мора «Воплощение зла, колдовства, ереси и козла отпущения» (George Mora, Reification of Evil, Witchcraft, Heresy, and the Scapegoat) в сборнике «Зло, Я и культура» под редакцией Мэри Коулман Нельсон и Майкла Айгена (Evil, Self and Culture, eds. Marie Coleman Nelson and Michael Eigen, New York: Human Sciences Press, 1984).

[7] Мелани Кляйн уделяет много внимания этому механизму расщепления. Melanie Klein, op. cit., pp. 287-288, 350, 377, 434, 436; см. также, Мелани Кляйн, «Зависть и благодарность, и другие работы 1946-1963» (Melanie Klein, Envy and Gratitude and Other Works 1946-1963, New York: Delacorte Press/Seymour Lawrence, 1975), pp. 6-12, 62, 67, 71, 245, 263, 300, 325.

[8] Кляйн, Любовь, вина и репарация, стр. 42

[9] К. Г. Юнг, Символы трансформации, Собрание сочинений, Том 5. (Jung, Symbols of Transformation, Collected Works, Vol. 5, tr. R F. C. Hull (Princeton: Princeton University Press, 1974), p. 322 (par. 496); см. также pp. 328, 330, 370 (pars. 505, 508, 577).

[10] Кляйн, Зависть и благодарность, стр. 241.

[11] Там же, p. 332.

[12] Винникотт, Терапевтические консультации, стр. 79.

[13] См. Эдит Вайгерт, «Психотерапия аффективных психозов», в журнале «Психотерапия психозов» под редакцией Артура Бертона (Edith Weigert, “The Psychotherapy of the Affective Psychoses,” in Psychotherapy of the Psychoses, ed Arthur Burton (New York: Basic Books, 1961), p. 357; см. также Элис Миллер «Пленники детства», (Alice Miller, Prisoners o f Childhood, tr. Ruth Ward (New York: Basic Books, 1981), p. 35; и главу «Истинное и ложное Я» у Д. В. Винникотта в «Процессы созревания и способствующая среда» (“True and False Self," in D. W. Winnicott, The Maturational Processes and the Facilitating Environment (New York: International Universities Press, 1965), p. 145.

[14] Уильям Шекспир, Кориолан, Действие I, сцена iii; Действие V, сцены iii и vi.

[15] Д. В. Винникотт, «Отношения родителя и младенца», в «Процессах созревания» (D. W. Winnicott, “Parent-Infant Relationship,” in Maturational Processes, pp. 51-52). См. также Энн и Барри Уланов, Золушка и ее сестры: объект зависти и завистники (See also Ann and Barry Ulanov, Cinderella and Her Sisters: The Envied and the Envying (Philadelphia: Westminster Press, 1983), pp. 27-31), в качестве примера подобной навязчивой матери-ведьмы.

[16] См. Энн Белфорд Уланов, «Рождение Другого» в «Принимая женщину», глава 5

[17] См. Колетт Шелан и Серж Лебовичи, «Пограничное расстройство или предпсихотическая обусловленность в детстве – французская точка зрения» в журнале «Пограничные расстройства личности». (Colette Cheland and Serge Lebovici, “Borderline or Prepsychotic Conditions in Childhood— A French Point of View,” in Borderline Personality Disorders, ed. P. Hartcollis, p. 148).

[18] См. Отто Кернберг, «Структурный диагноз личности с пограничным расстройством» (Otto Kernberg, “The Structural Diagnosis of Borderline Personality Organization), там же, стр. 115, 117.

[19] Там же, стр. 115

[20] Обсуждение подобной ненависти к себе в женщинах, страдающих от комплекса колдуньи, приводится в работе Полли Янг-Айзендрат «Ведьмы и герои: феминистский подход к юнгианской психотерапии семейных пар». (Polly Young-Eisendrath, Hags and Heroes: A Feminist Approach to Jungian Psychotherapy with Couples (Toronto: Inner City Books, 1984), p. 66.

[21] К. Г. Юнг, Символы трансформации, Собрание сочинений, Том 5 (Jung, Symbols of Transformation, Collected Works 5, p. 22 (par. 396), 186 (par. 272).

[22] См. Генрик Ибсен, Гедда Габлер, весь текст, но особенно заключительные страницы четвертого действия в конце пьесы и первое действие, где Гедда говорит: «Ну... одно-то развлечение у меня все-таки остается пока что....». «Какое же?», спрашивает ее муж. «Мои пистолеты», отвечает она, а потом смотрит на мужа холодным взглядом и добавляет: «Пистолеты генерала Габлера». На ее расщеплении строится вся драма.

[23] См. обсуждение темы расщепленного анимуса у Энн Белфорд Уланов, Принимая женщину (Ann Belford Ulanov, Receiving Woman, pp. 129-136).

[24] См. обсуждение этих старых и новых стереотипов там же, глава 2.

 

архетипы и символы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"