Перевод

Глава 4. Архетипы и поведение

Возвращение к архетипу: обновленная, естественная история Самости

Энтони Стивенс

Возвращение к Архетипу

ГЛАВА 4

АРХЕТИПЫ И ПОВЕДЕНИЕ

Если вы сымитируете полет ястреба над выводком цыплят, используя деревянную модель, то они присядут к земле и начнут испускать тревожные крики. Это - защитная реакция, и она является врожденной. Кроме того, можно вывести целые поколения птенцов, никогда не демонстрируя им ястреба - настоящего или деревянного, и когда вы покажете ястреба, скажем, седьмому или восьмому поколению, то они съежатся от испуга. Архетипическая система, как только она развилась как характерная особенность вида, рода, существует с момента существования видов и не исчезает из-за неупотребления.

Некоторые сочтут такое поведение инстинктивным. Но большинство будут утверждать, что любое такое поведение не может быть заложено в людях, и поведение человека настолько различно от личности к личности и от культуры к культуре, что не может быть описано как инстинктивное в каком бы то ни было отношении. Но это крайняя точка зрения больше не выдерживает критики. Как писал Джон Боулби, сделавший довольно много для ее опровержения (1969):

Поведение человека очень изменчиво, это верно, но не до бесконечности; и, хотя культурные различия велики, можно разглядеть определенные сходства. Например, несмотря на очевидное разнообразие, модели поведения - часто очень сильно мотивированные в результате спаривания, ухода за детьми и отношением молодых к родителям - обнаружены почти во всех представителях человеческого рода и кажутся лучше всего обоснованными как выражение некоторого общего плана и, поскольку они имеют очевидную ценность для выживаемости, как пример инстинктивного поведения. Потому необходимо подчеркнуть, что в отношении всех видов живых существ, а не только человека, инстинктивное поведение не является стандартным темпом, но уникальным поведением отдельной личности в определенной окружающей среде, но, тем не менее, это - поведение, которое следует некоторым распознаваемым моделям, что в большинстве случаев приводит к весьма предсказуемому результату в плане выгоды для человека или вида.

Мы употребляем «архетип» вместо «некоторого общего плана», и это полностью совпадает с позицией Юнга. Боулби был первым Фрейдистским аналитиком, который опроверг точку зрения, что не может быть никаких других манер поведения в человеке кроме половой принадлежности, которые соответствуют инстинктивному поведению в других видах - хотя другие подвергли это сомнению, например Германн из венгерской Школы психоанализа, Сатти и Анна Фрейд из английской Школы. Сформулированная довольно просто, его точка зрения заключалась в том, что «базовая структура поведения человека напоминает базовую структуру человекообразного вида, но имеет в ходе развития особые изменения, которые позволяют достичь тех же результатов намного большим разнообразием средств» (1969, p. 40). Инстинктивное поведение человека считается «производным от некоторого прототипа или прототипов, которые характерны для других видов животных».

Боулби, как всегда, был весьма осторожен в определении своих условий. Инстинктивное поведение, по его мнению, характеризуется четырьмя главными особенностями:

1 - оно следует узнаваемым и предсказуемым моделям почти во всех представителях вида (или представителях одного пола);

2 - это не просто реакция на единичный стимул, но последовательность поведения, которое обычно происходит намеченным курсом;

3 - определенные последствия имеют очевидную ценность в содействии сохранению личности или непрерывности вида;

4 - многие примеры развития инстинктивного поведения выявляют себя, когда возможности для его изучения скудны или отсутствуют.

Боулби полагал, и по моему мнению вполне справедливо, что все аргументы в пользу «врожденности» или «приобретенности» определенной формы инстинктивного поведения бесполезны. «Так же, как площадь - результат длины, помноженной на ширину, так и биологический характер, будь он морфологическим, физиологическим или поведенческим, является результатом генетического вклада окружающей среды,» - писал он (1969, p. 40). Действительно, противоречия между исконной природой и воспитательными дебатами выявляют неправильное представление о природе поведенческих процессов. Как часто говорилось, различия, доведенные до своего логического конца, служат утверждением того, что врожденное поведение - это то, что произошло без влияния окружающей среды, изучения и поведения, подобно тому, что не требует наличия живого организма. Некоторые (например Лайонел Тайгер 1969 и Джеффри Горер 1966) рассматривали природу / воспитательные дебаты как псевдонаучную проблему, которая разделила служащих не столько по научным причинам, сколько по эмоциональным и политическим предубеждениям - представители левого крыла, полностью приверженные точке зрения защитника окружающей среды, и представители правого крыла, которые находят «зерно для своих мельниц» в исключительно генетическом подходе к расовым и социальным различиям, утверждая, что социальное неравенство неизбежно и необходимо для стабильности социальных учреждений. Конрад Лоренц, с другой стороны, рассматривает аргумент как возникающий прежде всего из человеческой склонности к тому, чтобы мыслить наперекор, что приводит к ошибочной оценке «природы» и «воспитания» как взаимоисключающих понятий. Юнг бы это поддержал. Подобная поляризация мышления неизбежно приводит к появлению людей, принимающих одну из двух сторон и становящихся драчливыми в свою защиту – это важнейшая проблема, к которой мы возвратимся, рассматривая Теневой архетип в Главе 12.

Чтобы отвлечь нас от этой дилеммы, профессор Роберт Хинд из Кембриджа сделал полезное предположение - вместо того, чтобы напрасно тратить время на споры о том, какое поведение является приобретённым, а какое – врождённым, научный прогресс был бы лучше подан, если бы мы представили себе континуум поведений из экологически устойчивых (то есть относительно слабо зависимых от изменений окружающей среды) и экологически неустойчивых. Предложение Хинда было искренне принято Боулби, который никогда не утверждал, что человеческие инстинктивные модели поведения были сами по себе врожденными. «Инстинктивное поведение не передаётся по наследству, - писал он, - что унаследовано, так это потенциал к развитию … поведенческих систем, природа и форма которых различается в зависимости от окружающей среды, в которой имеет место развитие» (1969, p. 45). Поведение, традиционно названное инстинктивным, принадлежит к экологически устойчивому краю континуума Хинда; и остается устойчивым до тех пор, пока окружающая среда сохраняет условия для обитания вида. В такой окружающей среде поведение происходит в предсказуемой форме во всех представителях вида и по этой причине часто определяется как видоспецифическое.

Но даже на экологически устойчивом краю континуума стабильность относительна и определенная степень неустойчивости имеет место быть. Конечно, примеры удивительно устойчивого инстинктивного поведения изобилуют в этологической литературе: так же, как цыплята съеживаются, когда деревянная модель ястреба кружит над их головами, или как самец колюшки вытанцовывает, когда выслеживает беременную самку, таким же образом кряквы любовно реагируют на внимание зеленоголового селезня, даже если они никогда не видели того прежде. Но есть также и несколько весьма неустойчивых инстинктивных манер поведения, которые учитывают экологические обстоятельства и в состоянии приспособиться к ним: пример того, как молодой гусенок «накладывает штамп матери» на первый движущийся объект, увиденный сразу после появления из яйца, или как пушные звери наращивают густой подшерсток в холодную погоду, или как растение, посаженное в тени высоких соседей, тянется ввысь, чтобы солнце коснулось его листьев. Такие вещи происходят потому, что генетическая программа развилась в геноме - «методом проб и ошибок» (‘trial and success’), как выразился Лоренц, - что позволяет организму приспособиться к соответствующим экологическим изменениям. Именно этот вид адаптивной генетической программы Эрнст Майр назвал открытой программой, и инстинктивное поведение людей, вероятно, во всем зависит от программ этого вида.

Поведение ухаживания является примером открытой программы в действиях людей не меньше, чем у животных. Почти во всех человеческих культурах, например, сексуальная прелюдия продолжается последовательностью увеличивающейся близости с момента, когда пара устанавливает зрительный контакт, обменивается словами и касаниями пробуждает друг друга к фактическому соитию. Точные поведенческие манеры подвержены некоторой изменчивости, но общая последовательность универсальна. Некоторые племена трутся носами и лицами, другие «целуются», хлопая губами близко к лицу партнера и вдыхая, в то время как другие занимаются взаимным сосанием губ и языка reciprocal tongue-and lip-sucking. Переоценить эти незначительные различия означает скрыть более поучительное открытие, которое отмечает сходство в поведении ухаживания всех людей, независимо от культурной среды, в которой они были воспитаны.

То же самое верно для поведений, связанных с обязательствами родства и браком; это также верно для определенных форм политического поведения:

Очевидно, бесконечные виды родства и брака, известные людям, являются фактически вариациями нескольких поведенческих моделей. То же самое может быть сказано относительно политических мер, которые, несмотря на их культурное разнообразие, приводимы к нескольким структурным формам. Как только кто-то проникает за поверхностные проявления, однородность поведения человека и человеческих социальных мер поразительна.

(Робин Фокс 1975, стр. 249)

Предположения, лежащие в основе этологического подхода к человеческому инстинктивному поведению (принятые Боулби, Лоренцем, Фоксом, Eibl-Eibesfeldt и многими другими), имеют много общего с теми, на которых Юнг базировал свою теорию архетипа. Юнг понимал типичное ядро филогенетической психики как определение и координирование основных закономерностей человеческой жизни путем, характерным для всех представителей данного вида. Функция архетипов, утверждал он, на уровне мозговой деятельности, главным образом, вне досягаемости сознания, и, поэтому, их принцип работы modus operandi не может быть воспринят.

Однако, влияние архетипов на наш жизненный опыт велико, их деятельность, формы поведения, образы и идеи, характеризуют человеческое общество по всюду. Основные жизненные события - рождение, привязанности, посвящение во взрослую жизнь, ухаживание, спаривание и воспитание детей, коллективное соединение мужчинами в целях охоты и внутривидового конфликта, и смерть, - все подвергается архетипичному контролю и связано с определенными «типичными манерами» как в поведенческой (часто ритуалистической), так и в субъективной мыслительной форме. Таким образом, на протяжении всего цикла жизни, архетип стоит за кулисами, как некий режиссер или актер, производя ощутимую работу, которая продолжается на общественных (и частных) этапах. Жизненный цикл живых организмов - высший пример утонченного и глубоко влиятельного контроля, который осуществляют гены над сложными биологическими процессами. То, что существует биологический субстрат (подоснова) для самого сложного социального и частного поведения среди всех животных, теперь бесспорно, и человек не является исключением. Это – основание для сохраняющегося влияния теологической догмы, от которой, как мы полагали, мы освободились.

Следовательно, есть значительное концептуальное совпадение между архетипами Юнга и определенными видоспецифическими поведенческими системами Боулби. Действительно, отождествление архетипов с «открытыми программами Эрнста Майра» не могло показаться неправдоподобным в том, что они приобретены филогенетически. Связанные геномом единицы информации, которые программируют личность вести себя определенным образом, позволяя такому поведению быть приспособленными к экологическим условиям. Как сам Юнг выразился:

Формы инстинктов очень близкие к архетипам - близки настолько, что есть серьезные основания полагать, что архетипы являются бессознательными образами самих инстинктов; иными словами, они являются образцами инстинктивного поведения. Гипотеза о коллективном бессознательном, поэтому, не более смелая, чем предположение о существовании инстинктов.

(СС 9, ч. 1, параграф. 91)

Хотя начальной реакцией читателя на этот отрывок вполне может стать недовольство на то, что Юнг снова внес семантический беспорядок между образами и архетипами, нужно однако признать, что понятие врожденных «образов» или «форм» в живых организмах встречается периодически в биологии. Юнг выразил это более ясно, когда написал: «Нет, фактически, никаких аморфных инстинктов, поскольку каждый инстинкт содержит в себе модель своей ситуации. Он всегда передает образ, а у образа качества фиксированные. Мы можем сказать, что образ передает значение инстинкта» (СС 8, параграф. 398, курсив Юнга). Без некоторой концепции тяжело постигнуть экстраординарный метод, путем которого растения произрастают от семян, или как они спонтанно заменяют части, которые были повреждены или удалены. «Так или иначе, - писал биолог Эдмунд Синнотт (1955), - в составе живого организма plant’s living stuff должно быть что-то, присущее всем его частям, что-то, что представляет естественную конфигурацию целого, как норма, которой соответствует его развитие, "цель", к которой неизменно направлено это развитие. Этот настойчивый факт противостоит нам всюду в биологии» (стр 26-7). Или рассмотрите строительство птичьего гнезда. В человеческих терминах трудно предположить, что у птицы, занятой строительством гнезда, есть какая-либо «идея» относительно того, что она делает, но у нее должен быть некий «образ» того, на что должно походить законченное гнездо. Образ может быть, а может и не быть сознательным, но определенно есть некоторый центральный механизм, который «знает», как должно быть построено гнездо, и который координирует энергию птицы пока она это гнездо строит.

Кроме того, концепция «бессознательного образа» как проекта, на котором базируются поведенческие системы, не была в целом чужда Боулби, о чем ясно дает понять следующий отрывок:

Несмотря на то, что все инстинктивные системы вида устроены так, что они, как правило, способствуют выживанию вида в пределах его собственной среды адаптации, каждая система отличается в отношении той части окружающей среды, с которой та или иная система связана. Некоторые поведенческие системы структурированы так, что они переносят организм в определенный вид среды обитания и сохраняют его там; другие структурированы так, что они принуждают организм употреблять особое продовольствие; а другие - подводят организм к особым отношениям с другими представителями своего вида. В некоторых случаях соответствующие части окружающей среды распознаются восприятием как относительно простые символы, как например движущаяся вспышка света; гораздо чаще, однако, распознавание влечет за собой восприятие образца. В таких случаях следует предположить, что человек имеет копию того образца в своей ЦНС [мой курсив] и реагирует соответствующим образом, когда воспринимает согласование образца с окружающей средой.

(1969, рр 47-8)

Все открытые программы притягивают к себе распознавание. Определенные внешние стимулы могут служить, чтобы «выпустить» программу, но некий распознавательный аппарат должен существовать в пределах организма, чтобы решить, какой из вариантов программы должен быть осуществлен. Лоренц полагал, что все адаптивные модификации инстинктивных поведений происходят в том же направлении: «Система всегда содержит генетическую информацию по всем программам, которые она потенциально способна выполнять» (1977, p. 68). Внешние события уже «запланированы» в том смысле, что различные возможности генетически встроены в программу, с тем чтобы позволить организму, используя свой познавательный аппарат, выбирать то, которое наилучшим образом подходит к окружающей среде, преобладающей в данный момент.

Рассматриваемый с чисто биологической точки зрения, архетип – это древний, генетически преобладающий releaser or inhibiter механизм высвобождения или сдерживания. С чисто психологической точки зрения это, безусловно, намного больше, так как выживание вида и жизнь каждого представителя вида зависят от нашей способности «знать» ситуации, распознать сущность того, с чем можем столкнуться, и от нашей способности выбрать из обширного набора возможных ответов поведение и стратегию, наиболее подходящие для решения возникшей проблемы. Отношения между архетипом и сознательным опытом отдельных представителей вида лежат в самом сердце юнговской психологии и будут рассмотрены в следующей главе. Настало время для рассмотрения вопроса влияний архетипа на психологию восприятия.

АРХЕТИПЫ И СЕНСОРНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

Физика, в то время, когда психология ухватилась за нее как за единственную научную модель, достойную подражания, затребовала, чтобы мы уверовали в материальный мир, который мог быть рассмотрен с полной объективностью. Биология, напротив, придерживается взгляда, что каждый индивид населяет чрезвычайно субъективный мир - что Якоб Иоганн фон Икскюль, основатель этологии, назвал умвельтом Umwelt системы - и наше восприятие его зависит от процессов, которые мы практически не осознаем. Таким образом, биология, как и юнговская психология, утверждает, что мы получаем знание о мире посредством перцепционных процессов, которые главным образом недоступны сознанию и которые развились путем, соответствующим нашей среде эволюционного адаптирования (то есть, экологические обстоятельства, при которых наш вид первоначально развился).

Термин Умвельт во многих отношениях предпочтителен для «окружающей среды», потому что он по сути подчеркивает субъективность мира, в котором обитает каждый вид животных. Умвельт, в котором живут все существа, узкоспециализирован, и то, что делает его таковым, в меньшей степени носит характер физической конфигурации экологической ниши (то есть, среды эволюционной адаптации организма), чем характер избранного и особенного пути, которым воспринята эта конфигурация. Мы, как и все другие животные, воспринимаем только то, что способны воспринять; и только недавно начали осознавать, что наше восприятие, как и многие наши модели поведения, было запрограммировано эволюционным давлением.

«Умвельт» различных видов может частично совпадать, например, в случае человека и собаки, но они, как правило, очень отличаются. Попытайтесь представить, ради аргумента, что общего может быть между «Умвельтом» слона и кальмара. И даже между человеком и собакой существуют значительные различия, так как человек населяет Умвельт с доминирующей визуализацией, в то время как мир собаки в основном во власти запахов.

Принципиально субъективный характер сенсорного восприятия отнюдь не является прерогативой только биологов. Это - вопрос, который долгое время волновал умы философов и психологов, которые спрашивали себя, до какой степени могут быть высказаны наши чувства, чтобы предоставить нам полную картину реального мира, каков он есть на самом деле. Одним из самых печально известных мыслителей в этой области был Бишоп (епископ) Беркли (1685–1753), который зашел так далеко в своих исканиях ответа на вопрос, а существовал ли вообще реальный мир вне моментов, когда кто-то на него смотрел. Крайне абсурдная, точка зрения Беркли приводит к «солипсизму» - вере в то, что в мире не существует ничего кроме самого себя.

Значительно более полезный вклад был сделан Иммануилом Кантом (1724–1804), кто, к счастью, не испытал затруднений в принятии существования реальных объектов, свойства которых поддавались нашему восприятию. То, что он действительно подвергал сомнению, так это то, а давали ли нам наши чувства истинную и точную картину того, какими объекты были «в действительности». Мы не можем знать, полагал он, что именно мы добавляем или вычитаем из реального мира в процессе его восприятия. Мы ощущаем мир определенным способом, потому что наше восприятие навязывает определенный порядок. Мы не можем иначе: мы видим вещи в пределах искусственных категорий пространства и времени, потому что эти априорные категории как пара окрашенных очков, которые мы не можем снять, и потому каждое наше наблюдение искажено их цветом. Учение Канта по этим вопросам сильно повлияло на размышления как Лоренца, так и Юнга, в чем мы убедимся в дальнейшем.

Более интровертированный подход, в целом перекликающийся с точкой зрения Канта, был принят Эдмундом Хуссерлом (1859–1938), феноменологистом. Он рассматривал формы и цвета, которые составляют наше визуальное восприятие, «символами» воспринятых реальных объектов. (Это, также, соответствовало Платоническому идеализму, который в течение многих столетий доминировал над немецкой философией. One thinks of Goethe’s statement: Каждый думает о заявлении Гете: «Все преходящие вещи – ничто иное как символ.») Таким образом, для Хуссерла, как и для Канта, именно наше восприятие, а не действительность, определяет то, что мы чувствуем. Вместо стола, налагающего себя на наше восприятие, мы налагаем наше восприятие на него: наши бессознательные механизмы восприятия выстраивают хаотическую массу информации, делая ее доступной для наших чувств, таким образом, делая её постижимый для разума.

До определенного момента точка зрения Хуссерла подтверждалась этологическим исследованием, которое продемонстрировало, что живые организмы весьма избирательны в отношении внешних раздражителей, на которые они реагируют. Такая селективность неизбежна: любая физическая среда обладает огромной сложностью восприятия, и важно, чтобы организм сосредотачивал свое внимание на тех аспектах окружающей среды, которые наиболее актуальны для выживания. Таким образом, этология учит, что все организмы запрограммированы воспринимать мир определенным образом, выбирать и реагировать на ключевые стимулы, которые имеют особое значение в контексте Умвельта организма. Эта узкоспециализированная способность зависит от существования центральных механизмов для получения и обработки информации так, чтобы все стимулы, обрушивающиеся на организм, в любой момент могли быть «отфильтрованы», значимые стимулы извлекаются, в то время как остальные фактически игнорируются. У всех видов способность стимула преодолевать фильтр обладает властью высвобождать определенные модели поведения в организме. Это должно было объяснить тот процесс, путем которого Нико Тинберджен вывел свою гипотезу врожденного пускового механизма (IRM, если коротко). Именно посредством эксплуатации таких врожденных механизмов, по мнению этологов, были активированы многие модели социального поведения.

К примеру, самец дрозда распознает и нападет на любого, кто вторгся на его территорию. Какими перцепционными качествами должен обладать противник, чтобы выявить по отношению к себе такое враждебное поведение? Ответ вполне прост - красная грудь. То, что это - именно красная грудь, которая провоцирует агрессию, ясно из наблюдения, где самец дрозда без красной груди не подвергается нападению, в то время как сырая связка красных перьев вполне провокационна. С другой стороны, молодые макаки-резусы rhesus monkey, с рождения выращенные в изоляции, будут съеживаться и издавать звуки от страха, если на стенку клетки будет спроектирована угрожающая картина взрослой обезьяны. Проектирования неугрожающих взрослых не выявляют такой реакции. Поведение с проявлением страха можно объяснить только на основе IRM, поскольку в данном примере субъекты никогда не видели и не общались с представителями своего вида.

Как мы уже видели, классическим примером этого была манера ухаживания самца колюшки при встрече с беременной самкой: это спровоцировано двумя знаковыми (или «ключевыми») стимулами - раздутым животом самки и особым движением, которое она производит при виде самца. Самка, в свою очередь, реагирует на такие два стимула, как красный живот самца и его особые движения в виде «зигзагообразного танца».

Таким образом, знаки стимулов (раздражителей) способствуют высвобождению соответствующих откликов, и являются простыми и неизменными: они соответствуют внутренней готовности организма по той же схеме, что и ключ к замку, и по этой причине IRM иногда называют системой ключа переключателя key-tumbler.

Нет никаких сомнений, что IRM присутствует в людях. Классические эксперименты Рене Спица, в которых двухмесячные младенцы неотрывно глядели на человека и улыбались, позволили ему определить знаки стимулы sign stimuli, необходимые для выявления этих двух реакций. Используя манекены dummy figures, он продемонстрировал, что необходимая конфигурация состоит из двух глаз, перемещающихся вверх и вниз в манере кивающей головы. Эффект усиливается, если манекен оснащён волосами, чтобы подчеркнуть кивание, и если добавлен рот с поднятыми уголками, демонстрирующими улыбку. Человеческий голос также помогает выявить реакции. Как будет описано в Главе 7, реакции пристальных взглядов и улыбки играют решающую роль в поведенческой цепи, которая служит посредником в развитии привязанности ребенка к своей матери. То, что они бесспорно врожденные, может быть выявлено из наблюдения, когда даже слепые от рождения младенцы будут смотреть и улыбаться в направлении своей матери, когда она склонится над раскладушкой и заговорит.

Путем различия характерных черт, из которых он позже выстроит концепцию лица матери, младенец показывает, с точки зрения Шпица, «способность открыть вновь в действительности объект, который соответствует тому, что присутствует в его воображении». Здесь Шпиц, казалось бы, подразумевает, что ребенок может распознавать внешние конфигурации, которые соответствуют внутренним архетипичным прообразам - что во многом схоже с идеей Кеплера, который полагал, что смог «сравнить то, что воспринято внешне, с внутренними идеями и расценить это как нечто согласованное» (см. стр 50-1 выше).

Дальнейшие примеры влияния врожденного программирования на восприятие, поведение и опыт предоставлены исследованием страха. Как у животных, так и у человека, условия, которые дают повод для полета flight, отступления или другим проявлениям страха, не обязательно содержат в себе угрозу: из тщательного исследования ясно, что они, почти всегда, только косвенно связаны с ситуациями, которые на самом деле представляют угрозу для жизни или здоровья. Как выразился Боулби (1973):

в огромном количестве видов животных включая человека главным условием, которое вызывает тревогу и служит сигналом к отступлению, является простое своеобразие, нечто странное. К другим условиям относятся шум и объекты, которые быстро разворачиваются или приближаются; и также темнота - для животных некоторых видов. Еще одним условием является изоляция. Теперь очевидно, что ни одна из этих стимульных ситуаций не является опасной сама по себе. Все же, если взглянуть на это через эволюционные очки, то не составит труда заметить их роль в содействии выживанию. Шум, странность, резкое приближение, изоляция, темнота - все это - условия, статистически связанные с повышенным риском опасности.

Боулби утверждал, что тенденция реагировать со страхом на такие общие стимулы ситуации обусловлена генетически определенными склонностями biases, которые обладают показателем выживаемости в том смысле, что они готовят людей к встрече с реальной опасностью. Существование этих склонностей объяснило бы тот факт, что в современной цивилизованной окружающей среде страх может быть пробужден во многих ситуациях, которые, по сути, совсем не опасны. Таким образом, реакция страха на восприятие высоты, приближение странных людей или животных, внезапные громкие звуки или осознание полного одиночества могут во многих случаях показаться абсурдным для рационалиста, или считаться «невротическим» для психиатра, но в действительности такое поведение отражает биологическую мудрость. Поскольку, то, на что реагирует человек, является естественными сигналами, или «стимулами сигнала», обычно связанными с опасностью в среде эволюционной адаптации. Очень часто эти сигналы не предвещают никакой опасности, но могли бы: поэтому, для человека весьма уместно реагировать на них с осторожностью или страхом по принципу, что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Лоренц рассматривал врожденные структуры, присущие нашему аппарату восприятия как «неуязвимые ко всем изменениям» и как «основу всего опыта» (1977, стр. 26). Очевидно, он полагал, что IRM был так же крайне важен для нашего сознательного восприятия как и «субъективная способность» Юнга («врожденная структура, которая позволяет человеку испытывать опыт определённого рода» - см. выше, стр. 50). Как и Юнг, Лоренц полагал, что врожденные механизмы восприятия являются необходимой предпосылкой всего познания: «Они предшествуют всему опыту, и должны предшествовать, если опыт вообще возможен. В этом отношении они абсолютно соответствуют определению Канта как априорные» (1977, p. 26).

На протяжении всей работы Юнга встречаются повторяющиеся отсылки на Канта и его Критику Чистого Разума, с его недвусмысленным заявлением о том, что «не может быть никакого эмпирического знания, которое ещё не выявлено и не ограничено априорной структурой познания». Юнг приравнял эту «априорную структуру» к архетипичному определению души (о чем он часто упоминал как об объективной психике, подобной «коллективному бессознательному»): он считал, что именно эти архетипичные структуры, контролирующие механизм восприятия, определяют сравнительную особенность отличающихся стимулов, возникающих как внутри, так и за пределами границ личного пространства человека.

Однако, сильное влияние германского идеализма редко бывало далеко от мысли Юнга, и время от времени его заявления приводят его на опасно близкое расстояние к краю солипсизма, утверждавшего, что единственной вещью, которую мы знаем наверняка, является образ души, отраженный в сознании: «До такой степени, что мир не принимает форму духовного образа, его фактически не существует,» писал он (СС 11, параграф. 769).

Лоренц, наоборот, в меньшей степени являлся узником трансцендентального идеализма: «Я непоколебимо убежден, что вся информация, переданная нам нашим познавательным аппаратом, соответствует реалиям,» - писал он (1977, p. 7). Причина, которую он привел как основание для своего убеждения, довольно весома, поскольку, если принять ее, то это одним махом решает парадокс, который преследовал все философские дискуссии на тему чувственных восприятий со времени Беркли. Суждение Лоренца было следующим: наш познавательный аппарат сам по себе есть объективная реальность, которая обрела свою существующую форму в результате эволюционной адаптации к реальному миру.

«Очки» наших способов мышления и восприятия, такие как причинно-следственная связь, сущность, качество, время и место, являются функциями нейросенсорной системы, которая развилась в угоду выживанию …, мы развили «органы» только для тех сторон действительности, которые было необходимо принять во внимание в интересах выживания, чтобы давление выбора произвело этот особый познавательный аппарат.

(1977, стр.7)

Вооруженный этой догадкой, Лоренц, который в течение некоторого периода занимал пост Иммануила Канта в университете Кенигсберг, полагал, что нашел существенный недостаток в трансцендентальном идеализме Канта: «Он ясно видел, что формы доступного нам представления определены предшествовавшими структурами субъекта познающего, а не объекта познаваемого, но он не видел того, что структура нашего аппарата восприятия имеет какое-либо отношение к действительности»

(1977, стр. 9). Лоренц продолжал:

система органов восприятия и нервов, которая позволяет живым существам выжить и ориентироваться во внешнем мире, развилась филогенетическим путем через конфронтацию с адаптацией в такую форму реальности, которую мы испытываем как феноменологическое пространство. Система существует априорно до такой степени, что она присутствует ещё до того, как человек что-либо осознает, и должна присутствовать, если опыт имеет место быть.

Он полагал, что это также применимо «к отношениям между нашими врожденными формами потенциального опыта и фактами объективной действительности, которую эти формы опыта позволяют нам испытать» (1977, p. 10).

Я процитировал эти отрывки подробно, потому что считаю, что аргумент Лоренца крайне важен, и потому что есть много общих черт между заявлениями Лоренца и заявлениями Юнга, указанными ранее (Нет никакого человеческого опыта, и при этом опыт не был бы возможен вообще без вмешательства субъективной способности …. У этих априорных категорий есть коллективный характер). Кроме того, Юнг, со всем его Платоническим идеализмом, был явно того же мнения, что и Лоренц, относительно «фактов объективной действительности» в своей концепции филогенетической души как чего-то «объективного». В чем Юнг не преуспел, так это в том, чтобы развить необходимый биологический аргумент для доказательства своей точки зрения; не провел он и связь между Лоренцизмом и объективной душой (психикой), объективным миром и последующей действительностью наших идей. В этом отношении точка зрения Лоренца представляет собой прогресс на основе юнговского положения, и это - прогресс, который аналитическая психология могла принять во внимание для своей же выгоды. В защиту Юнга следует сказать, что он был доктором, психологом, и философом, а не биологом, и предвидеть на то время столь современный этологический взгляд является равносильно подвигу. ««Трансцендентная реальность», - писал Юнг, - вне ‘мира внутри и снаружи нас …, столь же бесспорна, как и наше собственное существование» The ‘transcendental reality,’ wrote Jung, beyond ‘the world inside and outside ourselves…is as certain as our own existence’ (СС 14, параграф. 787). Все же различие между субъективным опытом и объективной действительностью, лежащей за его пределами, оставалось для Юнга «непостижимой тайной» в эпистемологической основе его работы. Однако, он знал, что интровертное размышление о внутрипсихических явлениях опыта добавляют к нашему восприятию совершенно новое измерение значения, и это измерение было более важным для него, чем сама действительность.

В свою очередь, Лоренц не был слепым к ценности интровертного в противоположность экстравертному отношению, но будучи сам экстравертом, он имел мало времени для «идеализма», рассматривая свой метод по существу как один из методов реализма.

Реалист настойчиво смотрит только вовне и не осознает, что он есть зеркало. Идеалист настойчиво смотрит в свое зеркало, отворачивая свой взгляд от внешнего мира. Таким образом, обоим неведомо, что есть еще и обратная сторона. Но эта сторона сама по себе не имеет способности размышлять, и потому зеркало находится в той же самой категории, что и объекты, которые оно отражает. Физиологический механизм, функция которого в том, чтобы понять реальный мир, не менее реален, чем сам мир.

(1977, стр. 19)

На это безупречное заявление, я думаю, Юнг ответил бы: «Бог уберегает нас от жизни на лицевой стороне зеркала!» И это действительно существенная особенность юнговской точки зрения: архетипы действительно развились в адаптации к внешней действительности, но для нас как для разумных существ не так важен факт их объективного характера, как наше переживание их.

Именно в этот момент мы приближаемся к границам этологической полезности (пригодности). Блестяще! Хотя этологи в своих анализах и разъяснениях поведенческих процессов оказались не в состоянии поведать нам очень многое о субъективных или основанных на опыте явлениях, которые должны сопровождать те процессы. Как писал Вейбель: Биолог может охватить внутренние процессы лишь косвенно, через их влияние на площадь поверхности объекта, ему доступного. По этой причине он должен обдумывать эти влияния с помощью моделей и теории (цитирование Яффе 1970, стр. 158, n. 20).

У людей поведенческие реакции связаны с сопутствующими психологическими обстоятельствами: мы знаем природу и характер наших действий. Все мы понимаем, что мы не просто конгломераты поведенческих систем, реагирующие на различные экологические раздражители: мы осознаем то, что происходит, и мы переживаем поведение - как наше собственное, так и других людей – как личный набор чувств или эмоций. Вполне возможно, что это также верно и для многих других видов животных, но мы не можем знать, как наш опыт отличается от их опыта, потому что, к сожалению, мы не можем их об этом спросить.

Но одно различие будет справедливо сделать - мало того, что мы знаем то, что мы делаем на момент совершения дела, но, кроме этого, мы можем вычислить в наших умах, что мы сделаем прежде, чем мы сделаем что-то. Обезьяны могут таким образом в какой-то степени делать прогноз (как установили классические эксперименты Кохлера), но ясно, что они никогда не развивали возможность управлять мыслями и иметь дело с символами до той степени, до которой можем мы. Это - одна из наиболее выразительных причин, почему они остались обезьянами, в то время как мы стали людьми. Размышление, планирование, использование символов, чтобы заместить действия, является способностями глубокого эволюционного значения, и этология не может, на основании природы ее методологии, все нам объяснить.

С другой стороны. Юнг посвятил свою жизнь исследованию всего, что есть в этих процессах. В то время как он полностью признал, что у архетипов был инстинктивный компонент, его больше всего заинтересовало то, что имеет место быть экстрасенсорный или «духовный» аспект архетипа, который находит символическое выражение в сознании. Как мы видели, он определил архетип как «унаследованный способ функционирования, соответствующий врожденному пути, которым птенец появляется из яйца» и приравнивал его к «модели поведения» (см. выше, стр 17-18). В том же отрывке он продолжает:

Этот аспект архетипа является биологическим …. Но картина меняется сразу же, стоит только взглянуть на него извне, то есть, изнутри сферы субъективной души (психики). Здесь архетип представляет собой нечто сверхъестественное, которое предстает как опыт принципиального значения. Всякий раз, когда он преобразуется в соответствующие символы, что не всегда является делом случая, это ввергает человека в состояние желания обладать possessedness, последствия которого могут быть бесчисленными.

(Предисловие к Harding 1948, стр ix f)

Примеры инстинктивного поведения, связанного с феноменом архетипичного владения, будут представлены, когда мы подойдем к обсуждению концепции Тени в Главе 12 и процесса влюбленности в Главе 11. В следующей главе мы исследуем связи между архетипами и сознательным опытом.

АРХЕТИПЫ И ПОВЕДЕНИЕ (ОБНОВЛЕННОЕ)

Юнг подчеркнул телеологический, или целенаправленный, аспект архетипа: функции архетипа, говорил он, «в кажущемся предвидении», «как будто он уже обладал целью» (СС 8, параграф. 411). Это - теоретическое ожидание социальных целей, которые эволюционные психологи расценивают как встроенные во «врожденные психологические механизмы» и «алгоритмы» филогенетической души психики. Уже существует общее соглашение среди эволюционных психологов и психиатров о ряде биосоциальных целей, которые определяют наше поведение как вида. Наиболее существенные среди них - это проявление заботы и предоставление заботы (поведение привязанности), выбор спутника (сексуальная привлекательность, ухаживание и удержание спутника), формирование союза (принадлежность, дружба и взаимные поступки) и рейтинг поведения (соревнование за ресурсы, господство и покорное поведение, получение и поддержание статуса). Это представляет собой расширение архетипичной теории Юнга в социальную сферу поведения и переживания, которой Юнг, по многим уже затронутым здесь причинам, был склонен пренебрегать. Что самое поразительное в этом списке, подготовленном эволюционными психологами - то, что каждая из этих фундаментальных биосоциальных целей исторически предоставила основную сферу вопросов для крупнейших школ анализа: таким образом, проявление заботы, предоставление заботы и формирование союза предоставили материал Кляйну, Винникотту и Боулби; выбор спутника и тему сексуальности - Фрейду; поведение рейтинга - Адлеру; а целенаправленное поведение в угоду самореализации (самопознания) - Юнгу. С точки зрения объединения, которую предлагает эволюционная психология, эмпирическое исследование основных программ, протекающих в подсознательном, наконец, становится научной возможностью.

Это может показаться совершенно желанным развитием, тем не менее, многие аналитики хотят воспрепятствовать ему, ощущая в нем движение к «биологизму», «адаптационализму» и «дарвинистскому фундаментализму». Проблема состоит в том, что дарвинизм имеет плохую репутацию среди воспитанных гуманитарными науками, не из-за Дарвина и его идей по сути, но из-за того, во что «социальные дарвинисты» в целом и Адольф Гитлер в частности извратили эти идеи. В результате они воспринимают любую попытку реабилитировать биологические корни гипотезы Юнга как отвратную, неприемлемую к либеральным идеям, которые поддерживают неоюнгианцы – например, сексуальное и расовое равенство. Однако, принятие эволюционного представления о коллективном бессознательном не разрушает эти идеи. Напротив, это является попытками дальнейшего их развития на устойчивой эпистемологической основе, потому как архетипичные структуры, из которых составлено коллективное бессознательное, характерны для всех нас на основании нашей общей эволюционной истории. Тем не менее, некоторые неоюнгианцы даже утверждали, что анализ должен в целом оставить любую попытку рассматривать себя как научную дисциплину, и наоборот стремиться быть ветвью гуманитарных наук, как литературная критика или библейское толкование (из которого получен термин герменевтика). Многим это казалось привлекательным предложением. Но, к сожалению, упускается из вида тот факт, что аналитики всех школ заявляют о человеческой психологии, ее основных особенностях, патологических последствиях определенных событий детства и терапевтическом результате аналитических вмешательств, что научная ратификация допускает или опровергает. Единственное достойное спасение от этой дилеммы для аналитиков - это отказаться от всех требований к психопатологическим объяснениям и терапевтической результативности, чтобы стать простым отделением «культурных исследований». Это, на мой взгляд, будет представлять собой фундаментальное предательство своего raison d’?tre (смысла существования).

Перевод Анастасия Аникина

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

архетипы и символы, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"