Перевод

Глава 5. Архетипы и Опыт

Возвращение к архетипу: обновленная, естественная история Самости

Энтони Стивенс

Возвращение к архетипу

Глава 5

АРХЕТИПЫ И ОПЫТ

1 Двойственность и дуализм

«Так же, как мы были вынуждены постулировать понятие инстинкта, определяющего или регулирующего наши сознательные действия, таким же образом мы должны обратиться за помощью к коррелированому понятию фактора, определяющего способ представления, чтобы объяснить единообразие и систематичность нашего восприятия.» - писал Юнг, как бы суммируя оба раздела последней главы. «Именно этот фактор, - он продолжал, - я называю архетип или исконный образ. Исконный образ соответственно можно описать как как самовосприятие инстинкта [курсив Юнга], или как автопортрет инстинкта» (СС 8, параграф. 277).

Таким образом, архетип обладает фундаментальной двойственностью: он сознателен и бессознателен, символичен и инстинктивен, одушевлен и не одушевлен; это - существенная предпосылка всех психофизических событий (для неодушевленного, материального измерения, Юнг использовал термин psychoid архетип, о котором речь пойдет позже). Две стороны архетипа предстают не как «противоположности» или различные методы, а скорее как взаимодополняющие «антиномии (противоречия)». Именно как следствие этого двойственного характера архетип достигает выражения - или реализуется, как сказал бы Юнг - как на объективном уровне внешнего поведения, так и на субъективной плоскости внутреннего сознательного опыта. В своем эссе Mind and Earth Юнг писал: «архетипы являются как бы скрытыми основами сознательного разума, или, если использовать другое сравнение, корнями, которые душа погрузила не только в землю в более узком смысле, но и в мир вообще. Архетипы – это системы готовности к действиям, и в то же самое время образы и эмоции (мой курсив). В данной концепции архетипа, как общего источника бихевиористических и психических событий, Юнг сделал значительный вклад, который заслуживает большего признания, чем он прежде получил, так как он позволяет нам избежать ловушек витализма и эпифеноменализма, которые препятствовали прогрессу всех тех, кто попытался раскрыть загадки взаимосвязи тела и разума.

Со времен Рене Декарта (1596–1650) нас учили думать о теле и разуме как об отдельных сущностях, либо влияющих друг на друга, либо действующих вместе.1 Различные философские школы, которые развились из этого представления, можно выделить по четырем направлениям:

1. Ментализм: это, по существу, точка зрения Декарта, а именно, что тело и разум - отдельные сущности, равные по статусу, которые связаны вместе способом, не поддающимся объяснению. Именно эту точку зрения Гильберт Райл высмеял как «догму Призрака в Механизме» (the dogma of the Ghost in the Machine).

2. Витализм: этот взгляд отрицает эквивалентный статус тела и разума. Разум здесь рассматривается как доминирующий и способный контролировать физические процессы, в том числе и процессы мозга. Для виталиста «Призрак» управляет «Машиной».

3. Эпифеноменализм: эта точка зрения является полной противоположностью витализму. Она рассматривает нейрофизиологические процессы мозга как причинные и основные: «Призрак» - просто продукт «Машины». Ментальные процессы не имеют причинного характера, они – всего лишь побочные явления (эпифеномен) (epi = upon) сопровождающий физическую активность мозга, и они абсолютно никак не влияют на результат.

4. Интеракционизм: это – компромиссная точка зрения, согласно которой тело и разум могут взаимно влиять друг на друга.

Как Боулби справедливо заметил, ни Cartesianism, ни любое из его ответвлений не сделали много, чтобы продвинуть наше понимание взаимосвязи души и сомы (soma). Ментализм препятствовал созданию пригодных к тестированию гипотез, тогда как эпифеноменализм обычно связывался с формой экстремального бихевиоризма, который исключает исследование «всех наиболее захватывающих сфер человеческого опыта … кроме того, предоставляемые теоретические схемы оказываются малопригодными для тех, врачей и остальных, которые имеют дело с простыми людьми, живущими в повседневной жизни» (1969, стр. 107). Бихевиористы, которые не являются эпифеноменалистами, были склонны отказаться от проблемы разума-тела, отложив все рассмотрения психических событий до некоторого времени в будущем, надеясь, что тогда наши методы будут достаточно замысловаты (продвинуты), чтобы объединить так называемые умственные явления с данными поведенческого исследования. Эту позицию отстаивал J.S.Haldane (в Organism and Environment as Illustrated by the Physiology of Breathing, 1936), и хотя это представляет позицию безупречной научной нравственности, это, как указывает Боулби, единственное, что имеет мало содействия со стороны врача, работа которого в основном связана с докладами пациентов о своем личном опыте, и лишь некоторые из них могут быть подтверждены путем наблюдения или объективной проверки.

Доктора, особенно психиатры, не могут позволить себе роскошь промедления Haldane Холдена: каждый рабочий день своей жизни они должны соотносить объективное с субъективным, общественное с частным, тело с разумом. Нельзя отрицать то, что проблема строительства моста между этими двумя сферами является одной из значительных методологических трудностей, но это не должно мешать нам в предпринятии попытки. Конечно, непростительно приостанавливать рассмотрение проблемы, перекладывая её на потомство. Мы должны продолжить развивать психосоматические модели в том же самом духе, что Боулби или Юнг: они могут быть оценены абсурдными и сырыми теми, кто придет после нас, но так было и с ранними астрономическими моделями вселенной и с картами мира ранних картографов. Сырые модели, по крайней мере, предоставляют начало. Единственное возможное возражение на их создание состоит в том, что они могут иногда околдовывать изобретателя (и его помощников), кто сопоставляет модель с действительностью, полагая, что загадка разрешена раз и навсегда и не нуждается в дальнейшей модификации, что по сути и непозволимо. Юнг четко знал об этой опасности. («Слава Богу я - Юнг, - сказал он когда-то, - «а не юнгианец.»)

2 Юнгианская модель

Заложенная в самых основах терминов, психосоматическая модель Юнга предлагает филогенетическую структуру, которая заполняется в ходе онтогенетического развития. Филогенетическая структура составлена из архетипичных единиц, которые обладают динамическими свойствами искать свою собственную актуализацию в поведении и развивающейся личности индивидов по мере проживания ими человеческого жизненного цикла в пределах их среды обитания. Этому общему процессу архетипичной самореализации и развития личности Юнг дал определение индивидуации. «Индивидуация, - писал он, - это выражение того биологического процесса - простого или сложного в зависимости от обстоятельств, - с помощью которого всё живое становится тем, чем ему было суждено стать с самого начала» (СС 11, параграф. 144). И снова: «В конечном итоге, каждая отдельная жизнь – это одновременно и вечная жизнь вида» (СС 11, параграф. 146).

В качестве иллюстрации возьмем архетип наибольшего значения в течение первых лет жизни: архетип матери. Как мы уже отмечали, Юнг, в отличие от Фрейда, полагал, что умственный механизм ребенка было чрезвычайно приспособлено к миру, в котором он родился. Юнг считал, что нейрофизиологическая система связана с восприятием и опытом материнской деятельности, таким образом поведенческий набор, необходимый для установления связи с фигурой, которая предоставляет эту деятельность – обычно это мать - постепенно назревает под влиянием организации архетипа матери, функционирующего в пределах ребенка.

Архетип матери - жизненное ядро личностного роста материнского комплекса: изначально архетип-как-таковой бессознателен; потом, когда ребенок созревает в непосредственной близости от своей матери, все те поведения, чувства и восприятия, определенные архетипом матери, «высвобождаются» или активируются последовательным развитием комплекса матери в пределах психики ребенка, и объединяются с целью координирования поведенческой цепи матери-младенца во внешней действительности.

Часто полагают – и вполне ошибочно, - что комплексы существенно патологичны. Фактически же, комплексы являются как частью здоровой психики, так и психики невротической. Термин комплекс является одним из тех, которые Юнг сам ввел в психологию в начале своей карьеры, работая над своим классическим тестом словесных ассоциации. Таким способом он вывел коллекцию ассоциативных идей и образов, объединенных общим аффектом. Хотя термин действительно приобрел коннотации патологии, Юнг не подразумевал таких коннотаций, когда предлагал его. В то время как комплексы могли быть патологическими и способствовать невротическому состоянию, Юнг расценил их как обычно здоровые компоненты психики; фактически, комплексы были функциональными единицами, из которых составлена онтогенетическая душа. Комплексы – это архетипы, реализованные в разуме.

Юнг полагал, что процесс архетипичной актуализации и формирования комплекса произошел в соответствии с Законами Ассоциации, разработанными академическими психологами в конце прошлого столетия. Эти законы принимают две формы: (1) закон подобия, и (2) закон смежности, и нормальные комплексы формируются тогда, когда удовлетворены оба этих закона. Таким образом, нормальный комплекс развивается, когда: (1) личная мать «достаточно хороша» (фраза доктора Д.В.Винникотта), то есть, её материнские качества соответствуют встроенным в материнский архетип ожиданиям в достаточной мере для того, чтобы она воспринималась ребенком как «мать»; и (2), когда она постоянно присутствует, или непрерывно соприкасается с ребёнком на протяжении всего детства. С другой стороны, будет сформирован патологический комплекс матери, если любой из этих законов будет недостаточно удовлетворен, например, если набор материнских поведений неполноценен в некоторых важных аспектах, или если имели место быть долгие периоды разлуки матери и ребенка.

Патологические комплексы могут также возникнуть, когда смежность отвергает подобие в ассоциативном процессе: тогда могут произойти формы актуализации, которые являются несоответствующими или антагонистическими к основному архетипичному намерению. Примеры с готовностью приходят на ум: молодые гусята, запечатлевающие Лоренца или его лодку, а не матушку гусыню; собаки Павлова с развивающейся нервной анорексией при получении электрошока на обед (пищевая поведенческая система, отклонённая от своей нормальной цели в результате создания патологических условий, в которых самосохранение стало ассоциироваться с ощущением голода); ребенок, который становится привязанным к отвергающей и избивающей матери. Точно так же и сексуальные отклонения, такие как фетишизм, садомазохизм, педофилия и так далее, могут быть поняты как несоответствующие актуализации архетипичных детерминантов через соприкосновение с несовместимыми стимулами в наиболее ранимых периодах развития.

Комплексы являются частью сознательного и бессознательного: они относятся к личной (онтогенетической) душе как архетипы - к коллективной (филогенетической), поскольку они составлены из онтогенетической «плоти», покрывающей филогенетический «скелет». В ядре каждого комплекса есть архетип. С момента зачатия (осмысления) возможность индивидуального развития заложена в генетической структуре нового человека и, как бы много обстоятельств, интра- и экстра-утробных, не влияло на развитие, возможности, скрытые в оригинальной архетипичной структуре, являются основными априорными детерминантами целого жизненного цикла. Этой основной архетипичной структуре Юнг дал определение Самость, называя её «архетипом архетипов» и рассматривая её как матрицу индивидуальной целостности, из которой появляется сознательная отдельная индивидуальность. Самость определяет стадии онтологического развития, функционируя как незримый гид и наставник, сопровождая растущего ребенка к сознанию, индивидуальности и эффективному существованию. Но архетипичная цель, присущая Самости, в значительной степени зависит от своего выражения на присутствие тех фигур и событий, обычно характеризующих Умвельт человека, которые в присутствие родителей, или, по крайней мере, взрослых, их заменяющих (in loco parentis), являются наиболее важными.

Хотя Юнг умер до того, как большая часть данных по последствиям материнского лишения и разделения стала доступной, часто трагически печальные детали этих результатов не были бы для него неожиданностью. Ему было совершенно очевидно, что мать или суррогатная мать, должны присутствовать постоянно, если архетип матери актуализирован в ребенке. Важнейшим элементом для женщины в первоначальных отношениях было то, что она присутствует там, чтобы образовать созвездие в человеческой форме «Великой Хорошей Матери»; она питает, согревает, обеспечивает безопасность, и она единственная, кто делает возможным продолжительность жизни; это бессознательное мобилизованное материнское поведение затем позволяет ей занять место в динамических отношениях с архетипом матери, действующим в пределах ее собственной души не меньше, чем в пределах души ее ребенка. Юнг был убежден, что дети фактически воспринимают своих родителей как (персонификации) олицетворение родительских архетипов, таким образом наделяя их волшебной силой и значимостью, далеко превышающей, почти всегда, их личные качества как людей. Родители - безусловно, существа, склонные ошибаться, со своими собственными ограничениями, и немногие достаточно индивидуализированы, чтобы быть в состоянии реализовать в полной мере все атрибуты родительского архетипа. Но даже будучи столь некомпетентными, они по-прежнему будут предоставлять ключ, открывающий архетипичный замок, таким образом, устанавливая последовательность развития тех самых ранних комплексов, которые формируют основы личной психики и определяют ожидания ребенка относительно его мира. Потому как родители - это «великие учителя» человечества, «носители культуры», живые воплощения природного бытия (мать) и порядка (отец); и комплексы, основанные на своём воздействии, проигрываются снова и снова на протяжении всей жизни как запись на магнитной ленте, сделанная в решающие моменты младенчества, которая непрерывно повторяется до тех пор, пока механизм, наконец, не сбивается и не останавливается.

Поэтому формирование материнского комплекса происходит как результат нашего первого, самого глубокого и, вероятно, самого важного столкновение с архетипом.

3 Столкновение с архетипами

Посвятив более полувека на исследование архетипов, Юнг пришёл к заключению, что они должны побороть все попытки постичь их академически. Если Вы пытаетесь определить архетип объективно и не в состоянии придать ему «чувственный тон» для распознавания, то всё «завершится не чем иным как беспорядком мифологических понятий, которые могут быть связаны вместе, чтобы показать, что все что-то означает - или не означает ничего вообще» (Юнг 1964, p. 96). Потому как они являются «направляющими силами», их влияние есть основное и существенное, распространяющееся «психоидными» последствиями всюду по древним структурам мозга и центральных и автономных нервных систем; они воспринимаются как оказывающие огромное влияние, особенно в критические моменты жизни. Чтобы описать интенсивность эмоции, которые они способны генерировать, Юнг заимствовал у Рудольфа Отто термин «сверхъестественный». Поскольку такого рода события были главными в жизни Юнга, он был постоянно озабочен попытками объяснить их природу и их причины. Архетипы, сказал он, «обретают жизнь и смысл только, когда Вы принимаете во внимание их сверхъестественность (numinosity) - то есть их отношение к жизни каждого человека» (Юнг 1964, p. 98). В конце концов, определить архетип оказывается возможным на столько, на сколько Вы можете определить его значение. Вы скорее можете только пережить его. В этом смысле теория архетипов скорее походит на теорию Ньютона о силе тяжести. Вы не видите силы тяжести. Вы можете только вывести её из наблюдаемых явлений, на примере падающих с деревьев яблок.

Пожалуй, наиболее сильным среди архетипичных переживаний является архетип разнополового (contrasexual) характера. Каждый несёт в себе качества противоположного пола, не только в физическом смысле разнополых генов, гормонов и анатомических особенностей, но и на уровне психологической сферы отношений, чувств и идей. Как и следовало ожидать, главный интерес Юнга относительно разнополых атрибутов был в их психических проявлениях, определённых, как он полагал, архетипически. Женскому архетипу в мужчине он дал термин Анима, а мужскому архетипу в женщине - Анимус, и каждый из них он рассматривал как средства понимания существенного «различия» противоположного пола. «Таким образом, целый характер человека предполагает женщину, и физически и духовно. Его система настроена на женщину с самого начала» (см. p. 50 выше). Когда мужчина испытывает страстную симпатию к женщине, это потому, что она словно воплощает его Аниму, и она кажется ему более красивой, более сверхъестественной, чем какая-либо другая из женщин вокруг — часто к изумлению его друзей, которые полностью не понимают того, что он в ней видит. (Джордж Бернард Шоу однажды описал любовь как «переоценку различия между одной женщиной и другой»!) В этом и состоит феномен архетипической проекции - но только те, у кого был опыт безнадежной влюблённости, могут знать то, на что походит этот феномен. Женщина, на которую спроектирован архетип, похоже, обладает огромной властью, и мужчина, который накладывает эту проекцию, совершенно не в состоянии использовать свои критические способности, потому что архетип, как только он сформировался (в некое созвездие), держит этого человека в своей власти. Какими бы сознательными причинами он не пытался объяснить свой выбор, они по сути вторичны. Объяснение просто: основная мотивация заключается в сверхъестественном качестве активированного архетипа.

Это не поэтическая вольность, которая заставляла художников с классических времен изображать влюблённых как беспомощных жертв Эроса, этого наиболее капризного из всех богов. Архетипическая проекция - это не что-то, что каждый сам выбирает для себя: это происходит с нами независимо от того, нравится нам это или нет. Но, очевидно, есть естественное стремление для этого феномена, чтобы он возник. Каждому архетипу присуще понятие неисполнимости: внутреннее осознание потребности. Мужчина нуждается в женщине, как в матери или как в помощнике, если он должен наиболее полно выразить себя (достичь совершенства). Архетип всегда стремится к собственному завершению, и при его активации раскрывается то, что остаётся для дальнейшего достижения на извилистом пути к индивидуации.

Самым распространённым путём, которым сталкиваются с Анимой, являются сны, где она часто предстаёт в образе неизвестной молодой женщины. И хотя она выглядит молодой, ей присуще некое свойство вечного, и потому за ней часто читается многолетний опыт. Она может быть связана с землей или водой и часто наделена могуществом. Как архетип матери она обладает положительными и отрицательными качествами: с одной стороны, она – та, кто любит и помогает, с другой - соблазнительница или ведьма. Сны с Анимой могут быть чрезвычайно яркими, и память о них может пребывать очень долго в воображении, в то время как большинство снов забываются.

Таким образом, чувствительная ценность архетипа не менее важна, чем и его интеллектуальное понимание; и чувствительная ценность является чем-то, что только человек может испытать в своем личном понимании. Юнг считал это ключевой истиной для создания любой науки о психологии. «Психология, - он писал, - единственная наука, которая должна взять во внимание фактор ценности (именно чувствительной), потому что это является связующим звеном между физическими явлениями и жизнью. Психологию нередко обвиняют в том, что она ненаучна на этот счет: но её критики не понимают научную и практическую необходимость в должном учёте чувствования» (Юнг 1964, p. 99).

Что Юнг подразумевал под «чувствованием»? Для него чувствование было одним из четырех основных режимов функционирования человеческой психики. Другие три - мышление, ощущение и интуиция. Эффективны абсолютно все четыре способа сознательного восприятия, но люди, как правило, склонны адаптироваться к действительности лишь через один из этих четырех способов, являющийся их «преобладающей функцией». Полное описание четырех функций можно найти в Психологических Типах (СС 6), а ёмкий обзор по ним приведён в Проблемах Души Нашего Времени (Юнг 1933, p. 107): «Ощущение устанавливает то, что, по сути, дано; мышление позволяет нам распознать значение; чувство определяет ценность; и, наконец, интуиция указывает на вероятности того, откуда что и куда, которые лежат в непосредственных фактах.»

Как большинство теоретических формулировок Юнга, его четыре функциональных типа были в значительной степени неправильно поняты и подвергались критике. В то время как большинство органов власти в состоянии принять ощущение и мышление в качестве важнейших режимов восприятия, многие просто вычёркивают чувства и интуицию, отклоняя их как препятствующие артефакты, слишком невосприимчивые к объективной проверке и статистическому рассмотрению, чтобы быть достойными серьезного научного исследования. Все же чувство и интуиция - функции, крайне важные для понимания значения; без них мы приравнены к состоянию современных роботов.

К счастью, не все психологи были пренебрежительны по отношению к этим функциям. Боулби, например, хоть и был в первую очередь заинтересован особенностями поведенческих систем, но не являлся истинным бихевиористом: он признал, что поведение обычно связано с сознательным пониманием. Кроме того, он не сомневался, что понимание, действующее через функции, которые он обозначил как «оценка» и «чувства», играло существенную роль в активации, контроле и завершении работы системы. Как писал Боулби: «Аффекты, чувства и эмоции являются фазами интуитивных оценок человека, либо фазами личного состояния его организма, побуждающего к действиям, или фазами последовательности экологических ситуаций, в которых он оказывается. Эти оценочные процессы часто, но не всегда, имеют особое свойство переживаться как чувства, или, используя лучшую терминологию, как то, что чувствуется» (1969, стр. 104). Боулби признал, что его использование таких терминов как «чувства» и «интуитивная оценка» повлекло за собой вопросы, связанные с проблемой разума и тела, уже затронутой в первом разделе этой главы. Его понимание того, каким образом оценочные процессы оказываются «тем, что чувствуется» сохранились в философском подходе к проблеме в книге Сюзанны Лангер Mind: An Essay on Human Feeling (1967). Лангер утверждала, что «чувства» - это не обособленная сущность, а процесс, и «быть прочувствованным является фазой самого процесса». Она использовала термин «фаза», относя его к любому режиму, в котором что-либо может появиться или исчезнуть без добавлений чего-либо или вычитаний. В качестве примера того, что она имела в виду, Лангер привела нагревание и охлаждение железа: «Когда железо нагревается до критической стадии, оно становится красным; однако его краснота не является новой сущностью» (то есть краснота не возникает из ниоткуда при нагревании железа, и никуда не уходит при остывании: это не походит на флогистон!). «Это была фаза самого железа при высокой температуре.» Таким образом, Лангер сделала заключение: «как только чувство расценено как фаза физиологического процесса, а не его продукт - а именно, новая сущность, метафизически отличающаяся от него, – психофизический парадокс исчезает».

Модели Боулби и Юнга, возникшие вполне независимо друг от друга, хорошо согласуются с суждением Ленгер. Подобно теории привязанности архетипичная теория рассматривает «Призрака» ни как продукт «Машины», ни как сущность, метафизически отличающуюся от «Машины»: и объективное поведение и субъективный опыт рассматриваются, по выражению Лангер, как «фазы» одного и того же процесса - процесса архетипичной актуализации. «Живое существо, - писал Юнг, - внешне проявляется в виде материального тела, но внутренне – в виде серии образов жизненно важных событий, происходящих внутри него. Они представляют собой две стороны одной монеты, и мы не можем избавить себя от сомнений в том, что, возможно, это полное разделение разума и тела может, наконец, оказаться просто устройством разума для сознательной различительной способности - интеллектуально необходимое разделение одного и того же факта на два аспекта, которым мы позднее незаконно приписываем независимое существование.»

(СС 8, параграф. 619)

Для Юнга душа и материя были «двумя различными сторонами одной сущности» (СС 8, параграф. 418). Эта формулировка полностью совместима с подходом Юнга к психологии, над которым с самого начала доминировали дуальные понятия симметрии и полярности. Таким образом, как мы уже видели, он представлял архетип как то, что обладает двумя полюсами: биологическим/органическим полюсом и психическим. Он также полагал, что динамическая полярность существовала в пределах души в целом между сознанием эго, с одной стороны, и бессознательными процессами - с другой, действующими относительно друг друга в манере гомеостатической - или саморегулируемой - системы. Кроме того, другой парой полярных понятий, которые привлекали внимание Юнга, были причинность и завершённость, таким образом, он понял психические события – будь то сны, симптомы, аффекты, или что-либо ещё - не только с точки зрения их происхождения в детстве (к чему был склонен Фрейд), но и с точки зрения их целей. «О чём пытается поведать нам сон?» - спросил бы он своих пациентов и студентов. «Какое одностороннее отношение сознания-эго он стремится возместить?» Здесь, также, имеются общие черты с точкой зрения Боулби в том, что поведенческие системы сходны с теми, которые действуют между матерью и ее младенческой функцией кибернетически через положительные и негативные реакции, чтобы достигнуть формы поведенческого гомеостаза. Исходя из своего собственного подхода, Боулби писал: «При использовании понятия обратной связи уделяется столько же внимания условиям, которые завершают действие, сколько и условиям, при которых действие возникает …. Будучи брошенной с точки зрения теории управления и теории эволюции, модель связывает психоанализ с главным корпусом современной биологии.» В сущности, то же самое можно сказать и относительно подхода Юнга, за исключением, конечно, того, что он был сформулирован намного раньше кибернетического расцвета. Факт заключается в том, что Юнг приписал столько же значения символическим событиям, сколько Боулби приписал поведению, и он подошёл к ним в почти таком же духе. Архетипы, как он обнаружил, часто достигали своего самого непосредственного, по большей части сверхъестественного выражения во снах; и способность видеть сны, он считал, была символической формой исправленного целью поведения.

Юнг сделал свой самый смелый вклад в дебаты на тему разума и тела, когда в 1946 расширил своё понятие архетипа, чтобы охватить его «психоидный» характер. До этого двумя полюсами - или «антиномиями» - архетипа он считал «инстинкт» и «дух». Теперь, с этой новой разработкой, он внёс экстраординарное измерение во всю гипотезу: потому как, фактически, то, что он теперь предлагал, раскрывало фундаментальность архетипичных структур для существования всех живых организмов, они были неразрывны со структурами, управляющими поведением неорганической материи. Архетип стал для него «мостом к материи (matter) в целом» (СС 8, параграф. 420). Психоидный архетип являлся таким образом существенным органическим ядром.

Более глубокие «слои» психики теряют свою индивидуальную уникальность, поскольку они отступают всё глубже и глубже во тьму. «Опускаясь ещё ниже», то есть, по мере своего приближения к автономным функциональным системам, они становятся все более и более коллективными, до тех пор, пока не унифицируются и не гаснут в материальности тела, то есть в химических веществах. Углерод тела – всего лишь углерод. Следовательно, «на дне» душа – это буквально «мир».

(СС 9, ч. 1, параграф. 291)

В конечном счете, различие между органической и неорганической материей искусственно, как и различие между разумом и телом. Это гипотетическая конструкция, развитая с целью оказания содействия нашему пониманию реальности. Таким образом, теория эволюции не будет должным образом решена, пока она не перенесётся за пределы возникновения простейших живых организмов, чтобы охватить изменения, происходящие в неорганических веществах, из которых возникли эти организмы.

Работа в этой области уже успешно продвинута. Любопытно, что из 92 естественных элементов именно четыре, что соответствует «юнговскому» числу, являются как раз таки основными в структуре всех живых организмов: водород, кислород, азот и углерод. В то время, когда возникла жизнь на этой планете, распространенное сырьё на поверхности земли снова насчитывало четыре элемента: вода, углекислый газ, метан и аммиак. Уже в 1922 российский ученый Опарин предположил, что эти простые неорганические вещества были предшественниками более сложных органических молекул сахара, жиров и белков, из которых и развились живые организмы. Как и Опарин, британский биолог Дж.Б.С.Холдэн считал, что огромное количество органических структур, возможно, были естественным образом синтезированы из первичной земной атмосферы, когда ее элементы подверглись воздействию солнечных лучей и сильных вспышек молний, которые характеризовали климатические условия первобытных времен. Он полагал, что эти органические соединения так и накапливались бы до тех пор, «пока древние океаны не достигли консистенции разогретого супа».

Эта гипотеза не была проверена экспериментально вплоть до 1953 года, когда профессор Urey, в Америке, подвергал смесь метана, аммиака, водорода и водяного пара серии электрических разрядов в течение недели. Проанализировав получившуюся смесь, он обнаружил поразительное разнообразие органических веществ, включая аминокислоты, которые являются «стандартными блоками» живых клеток. Подобные лабораторные эксперименты впоследствии продемонстрировали, что все органические вещества, необходимые для создания жизни - белки, высвобождающий энергию ATP и жизненно важные нуклеиновые кислоты (пурины и пиримидины), из которого состоят генетические молекулы ДНК - все они могут быть произведены из простых неорганических газов без вмешательства человеческой или божественной изобретательности.

Важнейшим шагом в эволюционном процессе стало открытие молекулярной способности к самовоспроизведению. Эта ситуация произошла в случае одной такой молекулы по колоссальной случайности, какую можно только вообразить в кажущейся вечности эволюционного времени. Но однажды сформировавшись, этот оригинальный репликатор функционировал бы как образец или шаблон, из которого другие молекулы в «разогретом супе» воспроизводились бы как идентичные или взаимные копии. Работал ли оригинальный репликатор на основе плюса-к-плюсу, или, как его современный эквивалент - Молекула ДНК – использовал копирование на основе плюса-к-минусу, его появление принесло в мир совершенно новый порядок стабильности. До этого существовало бы бесконечное разнообразие органических форм, но с появлением репликатора всё это бы изменилось путём быстрого распространения его копии по всем морям. Таким образом, репликатор являлся исходным биологическим архетипом - первой структурой, из которой могли быть сделаны копии; и мы видим в репликаторе и его копиях исконное архетипичное качество, а именно, стабильность и постоянство.

То, что приблизительно миллион различных видов, населяющих в настоящее время нашу планету, так преданно размножается, по-прежнему зависит от этого простого архетипичного устройства. В каждой клетке каждого живого организма существует весьма конкретный план, составленный последующей четверизацией веществ – аденина, нуклеотида, тимина, цитозина и гуанина - которые вместе производят гены. Объединенные в различные пары, эти примечательные соединения составляют язык, по средствам которого материя общается с материей в бесконечно обновляющемся чудесном явлении, которое мы называем жизнью. Как ступени винтовой лестницы, пара из нуклеотидов, связанная двумя спиралями сахарно-фосфатного саппорта, формируют «двойную спираль» каждой молекулы ДНК, и их последовательный порядок передаёт код, который определяет, как должна развиваться каждая клетка в организме, будь то горилла, капуста или инфузория. Уникальной особенностью этих молекул является копирование друг друга. Лестница разделяется пополам ровно на середине до самого низа, используя себя в качестве образца для создания новой молекулы, последовательных нуклеотидных пар, удваивающихся каждый раз при делении клетки.

Архетипичное значение этой экстраординарной склонности не забыл и Фрэнсис Крик, который вместе с Джеймсом Уотсоном получил Нобелевскую премию за открытие структуры ДНК. В своей книге The Double Helix (1968, стр. 102) Уотсон описывает беседу в пабе, в которой Крик рассуждал о существовании «совершенного биологического принципа»: внезапно, он «выскочил оттуда с идеей, что совершенным биологическим принципом было самовоспроизведение гена - то есть, способность гена к точному копированию при удваивании числа хромосом во время клеточного деления». Работа этого «совершенного биологического принципа» гарантирует сохранение каждого вида, чьи особенности закодированы в генотипе. Сохранение генотипа зависит от сохранения материи, но с одним важным условием - то, что передано от поколения к поколению, является структурой, характерным моделированием материи: именно эта модель формирует воспроизводимый архетип вида.

Одноклеточные организмы размножаются путём деления на двух новых особей, хромосомы просто расщепляются пополам. Большинство высших форм растительной и животной жизни, однако, поделились на мужских и женских особей и используют метод полового размножения, в результате чего ДНК, которую несет потомство, является производным наполовину от отца и наполовину от матери, таким образом достигая нового генетического синтеза с каждым поколением. После оплодотворения яйцеклетка начинает делиться, одна клетка становится двумя, эти две - четырьмя, и так далее, до тех пор, пока новый организм не будет завершён в каждой детали в строгом соответствии с требованиями генотипа. Развитие этого удивительного преобразования молекулярные биологи продолжают наблюдать. Кажется, что Молекула ДНК - мелкая система управления, координирующая действия ферментов и других биохимических веществ с помощью положительных и отрицательных реакций в соответствии с программой развития, заложенной в нуклеотидной последовательности. Генотип функционирует как «открытая программа»: например, эктодермальные клетки эмбриона могут преобразоваться в кожу, части глаза, в клетки головного или спинного мозга. Что определяет, какой из этих тканей станет эктодермальная клетка? Ответ, кажется, скрыт в цитоплазматических веществах, которые выработаны в районе затронутой клетки. Если Вы возьмете часть эктодермы, которой предназначено стать кожей, и поместить эту часть в область развивающегося глаза, то она утратит свои эпидермальные качества и станет глазной клеткой. Получается, что каждая клетка эктодермы обладает информацией, необходимой для формирования всех эктодермальных тканей (как выразился бы великий эмбриолог Spemann, их «потенциальная сила» больше их «потенциальной значимости»): то, какие из потенциальных программ фактически приведены в исполнение, зависит полностью от экологических влияний, которым подвергнута клетка. Все адаптивные процессы, будь то поведенческие или эмбриональные, вероятно функционируют в том же направлении. Система включает в себя генетические инструкции для всех программ, которые она способна выполнить: острые потребности жизни уже «распланированы», очевидной целью является целостность отдельного организма.

Следуя к своему логическому завершению, основополагающая концепция Юнга выводит нас за границы биологии: его точка зрения на «психоидный» аспект архетипа была рассмотрена физиком Вольфгангом Паули, который видел в этом важный вклад в наше понимание «законов» природы. Для Паули психоидный архетип представлял своего рода «недостающее звено» между миром как объектом науки и разумом ученого, который этот объект изучает. Постулат Юнга был не просто «мостом к материи в целом», но и к «космическому порядку, независимому от нашего выбора и отличному от мира» (Паули 1955, стр. 152). Связь между физической реальностью, которую мы воспринимаем, и нашими познавательными формулировками относительно этой реальности «основана на том факте, что душа воспринимающего и то, что становится очевидным при восприятии, являются предметом к объективному размышлению» (стр. 152). Архетипы, которые предопределяют наше восприятие и идеи, сами по себе являются продуктом объективного порядка, выходящего за рамки человеческого разума и внешнего мира. Таким образом, Паули вновь подтверждает первоначальную точку зрения Кеплера, что научное открытие продолжается на основе «соответствия» между наблюдениями за внешними явлениями и формами, изначально существующими в человеческой психике. Позиция в дальнейшем была развита Лоренцом в его предположении о том, что «наш познавательный аппарат соответствует реалиям», поскольку несёт на себе отпечаток или след («архетип») внешнего мира, к которому, в ходе развития, он тесным и особым способом адаптировался.

По сути, Паули считал, что психолог и физик были заинтересованы дополнительным предметом поисков, мотивируя это тем, что исследование научных знаний, направленных вовне, должно сопровождаться исследованием этого знания, направленного внутрь. Упомянутый процесс ориентирован на подгонку нашего знания к внешним объектам; последние должны пролить свет на архетипические образы, используемые при создании наших научных теорий. Только посредством сочетания обоих этих направлений исследования может быть достигнуто полное понимание.

(Pauli 1955, стр. 208)

Таким образом, Паули утверждал, что функция психоидного архетипа «как искомый мост между чувственным восприятием и идеями, и является, соответственно, важной предпосылкой даже для развития научной теории о природе» (стр. 153). Видимый в этом свете, поэтому, архетипическая модель Юнга создаёт потенциальную основу не только для объединения биологических наук, но и (объединения) для науки в целом.

Это инновационное расширение архетипичной гипотезы представляет собой значительный шаг вперед в направлении установления эпистемологических корней принципа индивидуации Юнга: это не просто процесс, ограниченный подвергающимся анализу пациентом, но эволюционный принцип, представленный всюду в природе; динамические возможности активны в клетках каждого организма, стремящегося к самозавершению. Четко различимые жизненные циклы всех живых систем демонстрируют существование автономной предрасположенности к движению вперёд по заданному курсу, который обеспечивает рост и активность организма в соответствии с архетипичными намерениями, закодированными в генах. Этот процесс индивидуации, «посредством которого всё живое становится тем, чем ему было предназначено стать с самого начала», заключал в себе фундаментальное значение жизни для Юнга. Конечной целью процесса, как для развития вида в целом, так и для развития отдельной личности, Юнг видел «осознание».

Как только он предположил, что архетипичные структуры действовали у животных по тому же принципу что и у людей,2 тем самым располагая эволюционной историей, Юнг перестал приписывать людям монополию на сознание. Он отклонил строго антропоцентрическое предубеждение, утверждавшее, что ментальный феномен принадлежит лишь человеку, и потому такой феномен, по определению, не может переживаться животными. Эта логика Шалтай-болтая закрыла нам глаза на очевидную истину, что сознание животных и сознание человека являются эволюционным продолжением одного и того же обстоятельства. Эдмунд Синнотт пробил брешь в этом чудовищном антропоцентрическом бастионе смелым переосмыслением разума, не с точки зрения человеческого понимания, а «независимо от того, что направляет развитие и деятельность организма к поставленным на протяжении его жизни целям» (1957, стр. 85). Синнотт рассмотрел протоплазму, «основной материал жизни», как систему, ориентированную на конкретные цели, чётко определенные геномом. В процессе эволюции был отмечен прогресс со стороны protoplasmic протоплазменных систем в развитии познавательной или «умственной» функции как все более и более действенного средства регулирования соответствующего адаптивного поведения. Иными словами, Синнотт понимал разум как исполнительный орган, который эволюционировал, чтобы скоординировать действия протоплазменных систем в обеспечении выживания, позволяя с большей вероятностью достигать своих врожденных целей. Разум и тело принадлежат единому источнику, лежащему в основе протоплазменной системы. Оба, с точки зрения Синнотта, «совпадают с самой жизнью во времени и пространстве»; или, как сказала бы Лангер, оба являются «фазами» одного и того же процесса.

Для Синнотта такое «инстинктивное» поведение, продемонстрированное примером колибри, строящей своё гнездо, являло собой «тусклые зачатки разума». Этих крошечных птиц никогда не учили основам строительства гнезда, и все же они приступают к очень сложной задаче строительства своего первого дома подобно «человеку-ремесленнику, соизмеряющему стоящую перед ним задачу, пробуя разные способы, и в итоге достигая удовлетворительного решения» (1957, стр. 44). Строительство гнезда - форма скорректированного целью поведения, скрытого в структуре организма, и все же птицы ведут себя при строительстве так, как если бы они осознавали свои действия.3 Этот процесс Синнотт расценил как экстрасенсорный в элементарной форме, и привёл его в качестве примера примитивной психической деятельности, чётко связанной с функционированием органических структур – «тусклых зачатков разума». Ментальный опыт людей, по своей сути и происхождению, он рассматривал как эволюционное расширение таких действий. «В поведении протоплазменная цель достигает инстинкта, и с пробуждением сознания это приводит к мысли и более высоким элементам разума» (1957, стр 43-4).

В людях, в результате эволюции, «основной протоплазменный процесс, направленный на достижение цели» развил потенциал для широкого осознания своей собственной деятельности, и именно эта способность так глубоко взволновала Юнга. Именно Юнгу мы обязаны своим пониманием того, что мы можем самостоятельно чувствовать нашу собственную филогению как личное открытие: мы можем расширить сознание настолько, что можем творчески вмешаться в ситуацию, где филогения становится онтогенезом. Биология, археология и антропология предлагают объективное, научное описания эволюционного процесса: но в нашем личном онтологическом развитии мы, каждый из нас, можем поймать проблески этого процесса как субъективного мысленного опыта. По мере того, как архетипичные явления (основные «протоплазменные образцы») разворачивается в жизненном цикле человека, они в то же самое время предстают в сознании как архетипичные образы и идеи: символика, созданная таким образом, является не просто роскошью для совместного аналитического досуга, но неотъемлемым выражением «главной протоплазменной цели» в человечестве. Всеобщая архетипичная система - названная Юнгом «Самостью» - запрограммировала полный сценарий для каждой отдельной жизни. По ходу разворачивания сюжета появляются новые архетипичные мотивы, которые выражают определённые достижения. Большую часть времени мы мало обращаем внимания на этот внутренний театр, который не закроется до самого конца последнего акта, но иногда – случайно и чаще всего через анализ – кто-то вдруг обнаруживает себя на сцене этого театра частью представления. В такие моменты утверждается архетип, который преобразуется со сверхъестественной интенсивностью.

АРХЕТИПЫ И ОПЫТ (ОБНОВЛЁННОЕ)

В течение последних 20 лет я продолжал сосредотачивать свой интерес на биологических и психологических подтекстах архетипичной теории – отсюда мое определение архетипов как «врожденных нейропсихических центров». Однако, другие расширили совместную работу Юнга и Поли, чтобы исследовать результаты архетипичной теории в области физических наук. Серьезное внимание этому вопросу уделил Чарльз Р.Кард с Кафедры Физики и Астрономии университета Виктории в Британской Колумбии, который не являлся юнгинианцем. В своих работах в юнгинианском журнале Psychological Perspectives (Психологические Перспективы) в 1995, Кард утверждал: «Даже в рамках самой аналитической психологии широкого признания не получил тот факт, что работы Юнга научно-обоснованы и, фактически, являются блестящей наукой - его метод был оригинальным и инновационным, и его открытия были чрезвычайно глубоки. Будучи более полно развитыми, особенно в последние годы жизни Юнга, его работы вполне могут оказаться весьма поддающимися трансформации к нашему научному мировоззрению, как это было в случае с открытием квантовой физики, поскольку они применяются не только к психике, но также и к сути самой темы и энергии (to the nature of matter and energy).»

Кард (2000) подчеркивает параллель, проведенную Поли и Юнгом между аналитической психологией и квантовой физикой. Так же, как исследования структуры и функции психики привели Юнга к постулату существования динамических «непредставимых сущностей (irrepresentables)» (архетипов), так же и исследования в квантовой физике породили постулат о существовании подобных «непредставимых сущностей (irrepresentables)» (элементарных частиц), составляющих материю и противостоящих всем пространственно-временным описаниям. Способны ли эти две области исследования достичь одних и тех же аспектов действительности? «Когда предполагается существование двух или более непредставимых сущностей, - писал Юнг, - всегда есть вероятность - которую мы склонны упускать из вида – того, что это может не быть вопросом двух или более факторов, а одного единственного» (СС 8, параграф. 417).

Другой выдающийся физик, Вернер Хайзенберг (Werner Heisenberg), к концу своей жизни пришел к тому, чтобы увидеть фундаментальные явления природы не как пребывающие в самих частицах, но в «симметриях (symmetries)», образованных этими частицами. Ощущая параллель между «симметриями» Хайзенберга и «архетипами» Юнга, физик Дэвид Пит (1987) утверждал: «Эти фундаментальные симметрии можно рассматривать как архетипы всей материи и почву материального существования. Элементарные частицы сами по себе могут быть просто материальной реализацией этих лежащих в основе симметрий» (Пит 1987, стр. 94). «Подобно тому, как элементарные частицы сохраняются в танце, который выходит за пределы мира материи, таким же образом и разум устойчив к движущим силам, которые лежат за пределами как разума, так и материи. Следовательно, за пределами разума и материи лежат образцы и симметрии, которые имеют порождающий и воодушевляющий эффект» (Пит 1987, стр. 111-12). Вполне возможно, что мост между симметриями разума и материи может быть обеспечен молекулярными симметриями, отвечающими за нейронные и синаптические события в мозге и в центральной нервной системе, изучаемой молекулярными биологами.

Танец, выходящий за рамки миров разума и материи, отвечает, с точки зрения Юнга, за феномен «выразительного совпадения», которое он назвал синхронностью: «совпадение двух или более причинно несвязанных событий во времени, обладающих одним и тем же или схожим значением» (СС 8, параграф. 849) – это как если увидеть во сне смерть дальнего родственника в ночь его реальной смерти. Между двумя этими событиями не может быть никакой причинно-следственной связи, и все же установлена глубоко личная беспричинная связь по причине их общего значения.

Синхронность, полагал Юнг, является выражением беспричинной упорядоченности, зависящей от архетипичного функционирования. Такой беспричинный архетипичный порядок очевиден в свойствах простых чисел так же, как в рассредоточенных неоднородностях физики, и, в конечном счете, он отвечает за значимость, скрытую в совпадении взаимодействующих умственных и физических явлений. Юнг писал: «У меня есть явное ощущение, что число - это ключ к тайне, поскольку они выявлены настолько же, насколько и придуманы. Это как количество, так и значение» (фон Франц 1974a). Он понимал число как «самый простой элемент порядка в человеческом разуме» и в психологическом отношении определил число как «архетип порядка, достигшего сознания» (фон Франц 1974a, стр. 45).

В свои восемьдесят Юнг начал работать над первыми пятью целыми числами, но незадолго до своей смерти он передал свои записи своему другу и коллеге Мари-Луизе фон Франц, сказав следующее: «Я слишком стар, чтобы теперь написать об этом, поэтому я поручаю это Вам» (фон Франц 1974a, стр. ix). В результате фон Франц провела исчерпывающее исследование ряда архетипов, действующих как динамические принципы организации как в психике, так и в материи. Она опубликовала свои результаты в работе Number and Time (Число и Время) (1974a), и ее работа представляет собой существенное расширение архетипичной гипотезы Юнга и Поли.

Параллель между поиском фон Франц первичных архетипов, присущих числу, и поиском Хомского языковых универсалий (universals), была также исследована Чарльзом Кардом (1991a, 1991b, 2000), и он заново сформулировал общую архетипичную гипотезу следующим образом:

Все психические и физические явления являются взаимодополняющими сторонами одной и той же унитарной, необыкновенной реальности. В основе всех физических и психических явлений существуют определенные фундаментальные динамические формы или модели поведения, которые можно назвать архетипами числа. Любой специфический процесс, физический или психический, является конкретным изображением некоторого из этих архетипов. В частности, числовые архетипы служат основой для всевозможных символических выражений. Поэтому не исключено, что нейтральный язык, построенный из абстрактных символических представлений числовых архетипов, может предоставить унифицированный (unified), хоть и не уникальные, описания всех психических и физических явлений.

(Кард 2000)

Кард, очевидно, чувствует, что эта общая архетипичная гипотеза может оказаться знанием наивысшего значения для физики и для эпистемологической основы нашего научного мировоззрения. В своей последней публикации Кард предложил идею, что архетипичная теория может сформировать основы современной Философии Природы (Карта 2000). Он утверждает, что, будучи предпосылкой всего существования, архетипы проявляют себя в духовных достижениях искусства, науки и религии, так же как и в организации органической и неорганической материи. Таким образом, архетип обеспечивает основу для общего понимания сведений, полученных из всех наук и из всей деятельности человека - не в последнюю очередь из-за своей значимости для эпистемологии (исследование знания по существу). Это не означает, что Кард был увлечен мечтами об установлении архетипичной науки как Теория Всего (вроде того, о чем грезят физики). «Архетипичная наука должна была бы стать по своей природе саморефлексивной наукой, которая не только знает о своих собственных эпистемологических возможностях и ограничениях, но и фактически включает их - например, архетипы - в свои представления явлений» (Карта, 1991b).

Научный потенциал архетипичной теории был рассмотрен Коэном (Cohen) (1975) и Shelbourne’ом (1988), ее интеграция с социологией была продвинута Грэем (Gray) (1996), некоторые философские вопросы были исследованы Nagy (1991), в то время как Робертсон (1995) уводил дискуссии на тему архетипичной гипотезы за пределы биологии и физики к самым основам математики. Очевидно, архетипичная концепция является настолько фундаментальной, что она вынимается из рук юнгианианцев, и ее следствия прорабатываются практиками в других дисциплинах. Так и должно быть, поскольку Юнг никогда не утверждал, что его психология носила окончательный характер. Полный смысл архетипичной теории должны все же быть поняты. The full implications of archetypal theory have yet to be realized.

1 Неврологические последствия этого различия рассмотрены в книге Антонио Дамасио Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (1994).
2 Архетипы являются «унаследованными, инстинктивными импульсами и формами, которые можно наблюдать во всех живых существах» (СС 3, параграф. 565).
3 Здесь становятся актуальными различия Джеральда Эдельмана (1989) между «начальным» сознанием и сознанием «высшего порядка». Он утверждает, что млекопитающие, птицы и некоторые рептилии обладают «начальным» сознанием, которое позволяет им эффективно приспособиться к очень сложной окружающей среде. Эдельман определяет начальное сознание как «состояние (ментального) понимания о вещах в мире - наличие ментальных образов в настоящем, но это никак не связывается в сознании существа с прошлым и будущим [что характерно для сознания «высшего порядка»]». Я обсудил работу Эдельмана относительно филогении сновидений животного и человека в Private Myths: Dreams and Dreaming (1995).
 
архетипы и символы, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"