Перевод

Глава 10. Личная идентификация и стадии жизни

Возвращение к архетипу: обновленная, естественная история Самости

Энтони Стивенс

Возвращение к архетипу

Глава 10

Личная идентификация и стадии жизни

Важным фактом, на котором основывается весь жизненный опыт, является чувство непрерывной личностной идентификации: «Я – это я; я был собой с того момента, как я родился, и я должен оставаться собой до самой смерти». Это основное убеждение «эго», как уникального непрерывного процесса в бренном существовании, является непременным условием человеческого сознания, и это также чудо – особенно, когда вы считаете, что многие клетки тела периодически обновляются в течение жизненного цикла, так что целые фрагменты вас, пока вы сидите и читаете эту книгу, не существовали десять лет назад. Кроме того, вы прожили множество «жизней» до того, как достигли нынешнего положения на вашем жизненном пути, – младенец, школьник, единомышленник, родитель, «профессионал» и т.д. Однако через все годы физической, психической и социальной трансформации красной нитью проходит личная идентификация.

Конечно, ваша самобытность как личности старше вашего восприятия себя как человека, которым вы являетесь: штамп был сформирован в момент вашего зачатия. Таким образом, ваша Самость существовала в течение значительного времени до того, как ваше эго развило достаточную зрелость, чтобы предоставить признание этому факту. Как и многие люди, я храню память о том, когда это осознание стало наиболее ярким для меня. Должно быть, мне было четыре или пять лет. Меня укладывали в постель, поцеловали и поправили одеяло; свет погасили, но я всё ещё не засыпал. Когда я лежал тихо в темноте, произошло необычное дело: я замер от осознания абсолютной уверенности своего существования. Видимо, впервые я понял, что принадлежу себе душой и телом. Когда потрясение от осознания прошло, казалось, что я бродил в своем теле, в руках, вверх к голове, и вниз до кончиков пальце ног. Я был опьянен гордостью, как человек, прогуливающийся по огромному имению, которое он только что унаследовал. «Это я», - думал я, - «всё я; и это всегда было здесь».

Таким образом, Самость сама по себе признаётся через орган сознания – эго – который она и породила? В одном месте Юнг определяет эго как «относительно постоянное воплощение самого подсознания, или как зеркало Шопенгауэра, в котором подсознание узнаёт своё собственное лицо» (CW 14, парагр. 129). Эго, установив чувство единства между телом и разумом и чувство непрерывности во времени, затем связывает себя с ролью исполнителя архетипического прообраза всего жизненного цикла, который систематически кодируется в Самости. Эта функция эго продолжает проявляться в иллюзии, что это вольная птица, хозяин своей судьбы, своей души. В действительности, это всего лишь «дезинтегратор», как назвал его Майкл Фордхэм (1964), сторона Самости, которая проявляется в пространстве и времени. Юнг видел в этой «самореализации подсознания» основную цель психической эволюции. «Всё в подсознании ищет внешнего проявления, также и личность желает развить свои бессознательные характеристики, дабы испытать себя целиком» (1963, стр.3). «Самость, как и подсознание, существует априори, вне которой развивается эго. Это… бессознательный прообраз эго. Это не я создаю себя, скорее это происходит со мной» (CW 11, парагр. 391).

Однако, в процессе актуализации Самость неизбежно сдерживается жизненными обстоятельствами, при которых мы взрослеем, особенно личностью и культурой наших родителей и природой наших отношений с ними. Подобно тому, как ни один из родителей не может надеяться на реализацию всей совокупности родительского архетипа, так ни одно эго никогда не сможет вобрать в себя целостность Самости. Инкарнация влечёт за собой жертву: это означает фрагментацию («дезинтеграцию») и искажение оригинального недифференцированного архетипического состояния: многие аспекты Самости будут признаны неприемлемыми для семейной среды и, следовательно, отнесены к Тени (личное подсознание по Фрейду), пока другие будут оставаться нереализованными и будут продолжать существование как латентный архетипический потенциал, который может или не может быть активирован позднее. Таким образом, в каждой отдельной жизни неизбежно некоторое искажение первичного архетипического желания: все мы, в большей или меньшей степени, лишь «терпимая» версия Самости. Этот факт имеет огромное психиатрическое значение, потому что степень искажения является фактором, который определяет все различия между неврозом и психическим здоровьем. Кроме того, борьба каждого человека в течение всей жизни за достижение некоторого разрешения противоречий между потребностями сознательной личности и велениями Самости лежит в основе процесса индивидуализации.

В этом заключается сущность критического различия, которое должно быть сделано между индивидуацией и биологоческим разворачиванием жизненного цикла. Два процесса, безусловно, взаимозависимы в смысле, что один, вероятно, не может происходить без другого, при этом они принципиально различные. Жизненный цикл является обязательным условием индивидуации; но индивидуация не слепо живёт вне жизненного цикла: она проживает его сознательно и ответственно, и, в конечном счёте, это вопрос этики. Индивидуация – это сознательное стремление привести общую программу человеческого существования к её наиболее полному возможному проявлению в жизни индивида.

То, кем мы кажемся – себе и другим – только часть того, что есть в нас. И в результате Самость никогда не бывает удовлетворена: она знает, что эго могло бы сделать лучше, если бы попыталось. По этой причине она никогда не перестаёт подсказывать и советовать; она всегда тянет в новые направления, всегда стремиться расширить и повторно адаптировать привычки и клише сознания, посылая нам дурные сны и тревожные мысли, заставляя нас сомневаться в ценности вещей, которыми мы дорожим, насмехаясь над нашими самодовольными притязаниями быть «признанными». Это тайна «божественного недовольства» человека. Для всех нас «запланировано» так много, что мы едва ли можем надеяться реализовать в сознательной действительности: наши жизни переполнены упущенными возможностями. Впрочем, для тех, у кого есть уши, чтобы слышать, призыв к индивидуации («внутренний глас божий») непрерывно транслируется к эго через Самость. К сожалению, приём часто глушится помехами родительских комплексов; и такова наша экстровертированная заинтересованность материальным миром, что немногие из нас обращают внимание на внутренние побуждения к бо́льшей самореализации.

Но основным вкладом Юнга в психологию было его толкование принципа самоактуализации, и нельзя не восхищаться смелостью и образной глубиной его концепции. До появления компьютеров и до того, как были проведены какие-либо исследования механизмов, лежащих в основе врождённых ритуалов у низших животных, было крайне сложно понять, как комплексные последовательности поведения и мышления могли быть генетически запрограммированы в организм таким образом, чтобы быть «реализованными» «спланированными» событиями, происходящими в критические периоды жизненного цикла. Впрочем, это как раз то, что предлагал Юнг, и только сейчас, спустя десятилетия, люди начинают ценить то, что он говорил и понимать как это возможно. В этой, как и в других сферах, Юнг был выдающимся первопроходцем. В то время, как многие первоначальные концепции Фрейда были заменены, концепции Юнга начали получать внимание, которого они заслуживают: во многих отношениях справедливо будет заметить, что науке потребовалось время до настоящего дня, чтобы приблизиться к его уровню.

Взгляд Боулби на онтогенез

Не зная этого, Боулби вряд ли бы сделал многое для изменения климата психологии таким образом, чтобы сделать приемлемыми юнговскую концепцию Самости и принцип индивидуации. Как и Юнг, но совершенно отдельно, Боулби рассматривал человеческий организм как систему, сконструированную так, чтобы всегда быть готовой на последовательных этапах жизненного цикла к обработке определённых видов данных, к переживанию определённых психофизических состояний и к воспроизведению определенных видов поведения. Рост требует, как любой хороший компьютер, чтобы организм был в состоянии хранить информацию, которую он единожды обработал, и, храня её, продвигаться к следующему этапу, справляясь со следующим набором обстоятельств, которые могут возникнуть. Следовательно, развитие проходит путём по большей части предопределённого ряда последовательностей, каждая из которых связана с этапом естественного жизненного цикла видов, и каждая проявляется в видоспецифических паттернах поведения, таких как материнская привязанность, восприятие речи, игры со сверстниками, обряды инициации пубертатного периода, охота и способы ведения войны, сексуальная привязанность и т.д. «В результате, в любой заданной популяции гомо сапиенс в любой момент времени есть индивиды, достигшие различных стадий в естественном ходе развития, каждый из которых будет обладать определённым «запасом» данных и будет последовательно распространять поведение, побуждающее тех, кто достиг стадии соответствующей для того, чтобы реагировать на них» (Henry and Stephens 1977). Продукт взаимодействия между такими индивидами будет вполне типичным – или, как обозначил его Юнг, архетипическим – взаимоотношение или привязанность. Таким образом, как заметил Боулби,

поведенческие паттерны опосредующей привязанности молодых к взрослым являются дополнением к опосредующей заботе взрослых о молодых; точно так же системы опосредующего взрослого маскулинного поведения одного индивида являются дополнением к опосредующему взрослому феминному поведению другого. Это ещё раз подчёркивает, что инстинктивное поведение никогда не доступно для понимания в отношении одного индивида, а только в отношении популяции индивидов, взаимодействующих вместе.

(1969, стр. 179)

Снова мы охвачены беспокойством о паттернах внутривидового поведения и удаляемся от личного опыта людей, направление, которое Юнг нашёл бы неподходящим, но, тем не менее, Боулби включает в современные условия базовые принципы, на которых, по мнению Юнга, формировалась Самость, и которые он называл «стадии жизни». Дело в том, что концепция Юнга о личностном развитии во многом предвидела теорию эпигенеза Уоддингтона, которая широко применяется в наше время биологами развития, и на которой основывался взгляд Боулби на человеческий онтогенез. Как мы отмечали, Юнг говорил об архетипах, как об определяющих траекториях развития или как о руслах рек, вдоль которых окружающие обстоятельства могут побудить либидо к движению. Эти траектории или русла рек являются «свойствами продолжительного времени» Самости, пользуясь выражением Уоддингтона. Таким образом, Самость предлагает направления, по которым окружающая среда проходит курсом развития. Архетипы филогенетической души реализованы в совокупностях (патологических или нормальных в зависимости от окружающей среды) онтогенетической души, и склонны к сохранению индивидуальности на любом уровне развития, которые уже достиг человек. В результате, совокупности появляются для сохранения прочного саморегуляторного свойства, которое Уоддингтон назвал гомеорезом.

Собственное понимание Боулби этих процессов обязано изучению животных настолько же, как и кибернетическим и компьютерным технологиям. Например, в отношении стадий, которые проходит индивид при социальной адаптации, Боулби ссылался с одобрением на точку зрения супругов Харлоу (1965), что пять различных систем аффективных привязанностей приводятся в действие в процессе онтогенеза. Хотя эти постулаты основываются на экспериментах с макаками-резусами, Боулби полагал, что в целом аналогичные онтологические шаги проявляются в социальном развитии людей. Они заключаются в следующем:

1. Материнская система: гарантирует выживание за счёт предоставления питания и защиты, поддерживает безопасность посредством телесного контакта, и способствует социальному развитию как результату взаимодействия матери и ребёнка.

2. Система мать и дитя: интегрирует запрограммированное поведение ребёнка, побуждая его искать материнской близости и устанавливать её посредством активации материнской системы в ней.

3. Система сверстников: играет важную роль в побуждении к исследованию окружающей среды и в развитии социальных и двигательных навыков. Кроме того, она необходима для появления соответствующей сексуальной ответной реакции, поскольку для всех приматов промискуитет между сверстниками, как гомосексуальными, так и гетеросексуальными, представляется необходимым предварительным условием для спаривания.

4. Гетеросексуальная система: функционирует периодически у одних видов и долговременно у других. Так, пока многие птицы создают пары на всю жизнь, большинство животных неразборчивы в связях. Гетеросексуальные аффективные системы также различаются между видами в зависимости от их активации и предыдущего опыта. Например, у птиц и грызунов создание пар, прежде всего, обусловлено гормональными ритмами, тогда как у приматов формирование гетеросексуальных связей находится под влиянием успеха или провала связей прежде образованных с матерью или сверстниками. По выражению Харлоу: «Приматы, не любившие ранее, никогда не полюбят впоследствии».

5. Отцовская система: наиболее важная и распространённая у млекопитающих и приматов, чем ранее предполагалось. Имеет функцию предоставления защиты от хищников, предотвращения возможности детей становиться жертвами насилия внутри группы, гарантирования привилегированного положения матерей и детей и контроля за их поведением в определённых пределах. Она проявляет себя в отцовском интересе к детям и в желании играть с ними.

Как будет нетрудно заметить, эти пять аффективных систем хорошо согласовываются с фактами, представленными в предыдущих четырёх главах этой книги. Однако, в свете работы Лайонела Тайгера о спаривании в группах самцов представляется вероятным, что, по крайней мере в случае с самцами, аффективная система сверстников продолжает быть активной значительно дольше, чем представляли Боулби или супруги Харлоу. Связи между самцами не только сохраняются у многих приматов и в человеческих обществ долгое время спустя после того, как гетеросексуальные аффективные системы были активированы, но и, по мнению Тайгера (1969), формируют «становой хребет» политической и социальной анатомии группы1.

Каждая из этих систем, возможно, является отдельной и индивидуальной по своему принципу действия, в котором каждый «развивается за счёт своих собственных стадий созревания и отличается базисными переменными, которые порождают и контролируют свои определённые ответные реакции» (Harlow and Harlow 1965). Но, как заметил Боулби, системы склонны влиять на развитие друг друга, особенно в случае с людьми.

К примеру, не редкость для одного человека относится к сексуальному партнеру, как если бы тот был родителем, а партнёр может отвечать взаимностью, перенимая родительское отношение в ответ. Возможное, действительно вероятное, объяснение поведения партнёра, который берёт на себя ювенильную роль, заключается в том, что у этого партнёра во взрослой жизни сохранилось не только поведение, направленное на установление контактов [т.е. привязанность, направленная на родителей], что является общепринятым, но, по какой-то причине, оно почти также легко выявляется, как у маленького ребёнка, что не является обычным.

(1969, стр. 285)

Это поднимает два важных вопроса, один для психологии и один для психиатрии. Вопрос, на который должна ответить психология, как обычная последовательность онтологического развития меняет направление; когда вопрос для психиатрии заключается в том, как так происходит, что в определённых индивидуальных случаях эта последовательность не работает нормально. Рассматривая эти важные проблемы, Боулби задавал себе вопрос, как нам следует понимать, например, отсутствие поведения ухаживания в младенчестве. Он предлагает три теоретических варианта:

1. Невральный субстрат для поведения ухаживания может быть ещё не развит, поэтому поведенческая система не может быть активирована ни при каких обстоятельствах.

2. С другой стороны, невральный субстрат мог быть полностью развит, но поведенческая система находится в состоянии покоя, так как некоторые казуальные факторы необходимые для её активации отсутствуют.

3. Невральный субстрат, ответственный за поведение, мог быть только частично развит (или казуальные факторы могут существовать только для нескольких компонентов системы), поэтому несмотря на то, что проявляется значительная часть поведения, полностью функциональный паттерн всё ещё отсутствует.

Из трёх вариантов последний, по всей видимости, наиболее соответствует данным наблюдений. Он может объяснить, например, как определённая часть паттерна взрослого сексуального поведения (т.е. сжимающий и тазовый толчок) может наблюдаться в удивительно раннем возрасте, в соответствии с концепцией Фрейда о частичном влечении, порождающем «детскую сексуальность». Фрагменты сексуального поведения нефункционирующего признака проявляются у многих, возможно у всех, видов приматов. Действительно, кажется вероятным, что во всём царстве млекопитающих инфантильная сексуальность является нормой.

В дополнение к изменениям, происходящим внутри неврального субстрата, можно почти не сомневаться в том, что многие изменения в поведении, которые наблюдаются в течение жизни, происходят в результате перехода на соответствующий уровень гормонов, циркулирующих в крови. Боулби, как и Юнг, начал с теоретической точки зрения, что поведенческие системы, отвечающие за маскулинное и феминное поведение, представлены у всех видов задолго до пубертатного периода. Решающим фактором, определяющим, какая из этих двух поведенческих систем будет доминировать на какой-либо конкретной стадии жизненного цикла, является относительный уровень мужских и женских гормонов. Большое количество экспериментов подтвердили это предположение: кастрируйте самца крысы при рождении и введите ему эстрогенов (женских гормонов), и он будет демонстрировать полный спектр паттернов феминного поведения ко времени полового созревания; введите самке обезьяны тестостероны (мужские гормоны) незадолго до рождения и её поведение будет типично маскулинным в течение жизни. В клинической практике отмеченная тенденция к несоответствию стереотипного сексуального поведения наблюдалась у девочек, чьи матери имели высокий уровень тестостеронов в течение беременности.

Поэтому неудивительно, что изменения в поведенческом репертуаре, ассоциируемые с резким акцентом на сексуально-ролевую ориентацию, проявляются в пубертатном периоде, когда внезапно значительное количество тестостеронов высвобождается в крови. К примеру, юноши выделяют в три раза больше тестостерона, чем мальчики.

Но в целом для процесса существует явно нечто большее, чем только это. Если половое созревание было бы сугубо вопросом неврального роста и выработки гормонов, то подавляющее большинство наших знакомых мужчин и женщин осуществляли бы серию простых, размеренных и предсказуемых переходов от одной фазы жизненного цикла к другой, а психиатры были бы не у дел. Факты, как мы знаем, совершенно иные. В клиническом плане человек встречается с большим и, я верю, растущим населением, и его превращение в зрелого индивида не является ни лёгким, ни размеренным, ни предсказуемым; и в большинстве случаев человек, по данным исследований, приходит к одному и тому же выводу: что существует незаконченное дело с родителями.

Проблема заключается не в том, что кого-то мать любила слишком мало или слишком сильно, или кто-то вырос при слишком слабом или слишком властном отце: все находятся под угрозой. Туманные воспоминания уробороса переполняют всех нас страстным стремлением к раю, и нет никого, кто полностью освобожден от чувства тревоги о том, что ждёт впереди. Любая перемена влечёт за собой определённую степень страха: «Лучше дьявол, которого ты знаешь, чем дьявол, с которым ты не знаком». Родительские комплексы, заложенные в наши самые впечатлительные годы, в критический период обучения базовому доверию, формируют фундамент уверенности, от которой нельзя отказаться без паники. Неудивительно, что многие люди цепляются за утешительные заверения детства, надеясь тем самым остановить неотвратимое поступательное движение Самости и убежать от мытарств взрослой жизни. Подобные малодушные попытки остановить часы, «выбыть» и улизнуть с жизненного цикла, не являются индивидуальной аберрацией в нашей культуре, а рискуют стать эпидемией: никто не желает больше стареть; все хотят оставаться молодыми. Общая тенденция заключается не в том, чтобы отойти от всеобъемлющей матери, а в том, чтобы цепляться за неё.

Закон психической инерции Уитмонта и потребность в обрядах инициации

Чтобы учесть это коллективное отставание в развитии, Уитмонт (1969) предложил психический закон аналогичный закону инерции Ньютона. Как известно, закон Ньютона относится к фундаментальному правилу тел, т.е. гласит, что всякое тело пребывает в состоянии покоя или движения до тех пор, пока действующие на него силы не изменят это состояние. Уитмонт утверждает, что этот закон применим не только к физическим телам, но и к любой сущности, находящейся в пространстве и времени, включая душу. «В душе», пишет он, «инерция воспринимается как склонность к формированию привычек и ритуализации». Он верит, что это «характеристика целого комплекса» и утверждает, что это «необходимо для чувства стабильности и постоянства, которое является основой сознания» (1969, стр.123). Психическая инерция проявляется как сопротивление переменам, однако желает этих перемен. «Каждый паттерн адаптации, внешний или внутренний, поддерживается по существу в той же неизменной форме и заботливо ограждается от изменений до тех пор, пока столь же сильный или более сильный импульс не сможет его сместить». Импульс такого рода может исходить от Самости или из окружающей среды, но «каждый такой сдвиг или изменение отражается на эго как смертельная угроза» (стр. 246).

Закон психической инерции Уитмонта, безусловно, объяснял бы необходимость, которая почти повсеместно, кажется, побуждает человечество придумывать обряды инициации, чтобы обозначить переход людей от одного этапа жизненного цикла к другому. Такие ритуалы помогли бы преодолеть психическую инерцию, предоставляя символы и групповые стимулы, необходимые для продвижения либидо и ослабления уз, удерживающих его. И вполне возможно, что широко распространенные формы инфантилизма, наблюдаемые в нашем обществе, связаны с нашим отказом от этих бесценных вспомогательных средств зрелости.

Кроме того, как мы видели в главе 4, существенная часть нашего генетического вклада имеет целью содействовать переживанию чувства страха при столкновении со странным или неизвестным и связана с поведенческой системой, чья задача избегать потенциально опасные ситуации. Подобный страх и поведение избегания, очевидно, стремились бы функционировать в том же направлении, что и принцип инерции Уитмонта, дабы препятствовать отказу от дома ради риска неизбежных опасностей взрослой жизни. Тем не менее, если население планирует выжить, то эти регрессивные тенденции должны быть преодолены, и следующее поколение отцов-воинов должно быть подготовлено к встрече с их биологической судьбой воспроизведения и защиты. Видимо, это то, для чего предназначена инициация. Инициация, как и военная подготовка (являющаяся в некотором роде её современным эквивалентом), тяжёлая, опасная и пугающая: переживая её, мальчик доказывает свою мужественность коллективу; выдерживая её, он преодолевает свой страх и получает свою собственную маскулинную уверенность; подчиняясь ей, он оставляет путь трикстера и демонстрирует своё желание принять традиции, навязанные ему старшими во имя богов. Таким образом, навсегда сохраняется божественно санкционированная мораль, с глубокими биологическими последствиями для сплоченности, стабильности и плодовитости группы. Женская инициация, где это происходит, как правило, менее длительная и травмирующая.

Исторически, Юнг был первым, кто скорректировал ретроспективные предубеждения психопатологии, которые пытались объяснить все психические нарушения с точки зрения детских травм и фантазий. Отказавшись от фрейдистской строго детерминистской модели психики, Юнг установил, что развитие может быть задержано и искажено не только из-за событий в истории полового созревания индивида, но также из-за страха сделать следующий шаг по пути индивидуализации. Если этот страх достигает высокой интенсивности, то психическая реакция является одним из отходов назад к раннему этапу развития, на котором индивид может остановиться в развитии и быть неспособным к дальнейшему росту без некоторых форм социального и психотерапевтического вмешательства.

С развитием культуры обряды инициации, вероятно, стали необходимыми, так как готовность индивида подчиниться требованиям и порядкам внешнего мира не является тем, что появляется автоматически в нормальном процессе роста. Должно быть предписано с достаточной решительностью преодолеть, по выражению Бэйнса, «тенденцию ренегата», это сочетание инерции, страха и сопротивления переменам, характеризующее трикстера, который цепляется за статус-кво и «не знает разницы между правильным и неправильным и не приемлет никакого порядка отличного от его собственного экстремального отношения к жизни» (Henderson 1967, стр. 36).

Ради коллективных целей, подростковый возраст должен быть временем сокращения родительской архетипической активности, когда ребёнок начинает убирать свои проекции родительских архетипов от своих собственных родителей и начинает принимать их как реальных людей, их недостатки, равно как и их достоинства. Если конечная цель быть счастливым, чтобы произошла активация архетипов в дальнейшей онтогенетической последовательности (Герой, Анима, архетипы превосходства и собственничества у мальчика, архетипы Гетеры и Анимуса у девочки), то родители также должны отказаться от своей идентификации с родительскими архетипами и убрать свои проекции архетипа ребёнка от подростка. Поэтому на этом важном этапе жизненного цикла теоретически возможны четыре различных результата: (1) ребёнок отходит от своих проекций, а родители нет; (2) родители отходят от своих проекций, а ребёнок нет; (3) обе стороны одновременно отходят от своих проекций; и (4) обе стороны держаться за свои проекции и отказываются отходить от них. Очевидно, третий вариант самый желаемый. Он также и самый неправдоподобный, поскольку маловероятно, что столь сильные архетипические констелляции способны претерпевать резкие перемены в конкретный момент времени – разве что должно произойти некое важное событие, в равной степени затрагивающее их все. Это, конечно же, событие, которое предоставляется инициацией.

В нашем собственном обществе, которое фактически предусматривает исчезновение института инициации, варианты (1) и (2) наиболее применимы к характеристике ослабления родительских уз в подростковом возрасте. В варианте (1), где ребёнок отходит от своих проекций, а родители нет, подростку не остаётся другой альтернативы, кроме как восстать против родителей и бороться за свою свободу; в варианте (2), где родители отходят от своих проекций, а ребёнок нет, результатом является тревожная привязанность со стороны подростка, который затем начинает поиски «летучего голландца» родительского суррогата и останавливается в развитии на уровне трикстера или «вечного мальчика». С точки зрения группы, самый катастрофический вариант четвёртый, где ни ребёнок, ни родители не отходят от своих проекций, ребёнок навсегда останавливается в развитии на пред-пубертатной стадии.

Поэтому инициация отплатила излишним подростковым бунтарством, столь характерным для нашего времени, и в большинстве случаев обошла развитие вечного мальчика, ставшего эпидемией для западной культуры. Т.е. трудно избежать вывода, что ритуалы инициации имеют биологическое, также как и психосоциальное, значение, поскольку их применение, очевидно, будет способствовать выживанию членов тех групп населения, в которых они происходят.

 

1 Хотя этот становой хребет несколько ослабел в нашем обществе, мужчины всё ещё доминируют в политике, бизнесе и армии, где связи и взаимные альянсы необходимы для успеха.

архетипы и символы, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"