Перевод

Глава 2 Покинутость ребенка

Нерешенные вопросы психотерапии

 
Все, что начинается в нас с ясности истоков, 

есть безумие жизни. 

Гастон Башляр 

 

Субъективность 

 
Позиция психолога на этих встречах имеет свои особые трудности, и я хотел бы начать с их упоминания - возможно, это риторический прием, чтобы завоевать ваше сочувствие, возможно, это подходящая субъективная прелюдия к любому психологическому утверждению, возможно, чтобы передать что-то о природе психологии и о моей теме, ребенке. Тогда как коллеги, которые приходят на эту сцену, затрудняются сделать свои знания в специальных областях общепонятными, психолог начинает с обратного. Мы начинаем с общего, с того, что мы все разделяем, со слишком человеческой души, надеясь сделать это общее событие особенно значимым для каждого отдельного человека. Таким образом, речь будет идти не столько о том, чтобы рассказать что-то новое, сколько о том, чтобы вернуть знакомое домой, сделать объективное субъективным. 

Благодаря этому отличающемуся фокусу психотерапия имеет также и отличную от других дисциплин цель. (Я использую термины психотерапия и психология взаимозаменяемо, ибо психология, которая не является глубинной психологией, неизбежно поверхностна и не соответствует действительности, а глубинная психология неизбежно является психотерапией из-за ее воздействия на бессознательные основания психики.) Поскольку предметом психотерапии действительно является «», душа, наша область, по-видимому, имеет обязательства перед той же самой душой, из которой она извлекает свои идеи. Она пытается это сделать, всегда оставаясь в отношениях со своим предметом, но не только в эмпирическом порядке хорошего научного метода, обращая внимание на факты. Наоборот, психология должна возвращать свои идеи душе, кормить ее, быть ценной для души, а не просто использовать психику для создания психологии. Глубинная психология может использовать душу в качестве своего эмпирического объекта, но этот объект в то же время является личностью, субъектом. Так как в каждом из нас есть душа, фокус глубинной психологии и цель ее идей будут касаться чего-то субъективного. Поле движется только тогда, когда его предмет перемещается. «Ибо», - писал Фрейд, - «Психоанализ - это не беспристрастное научное исследование, а терапевтическая мера. Суть его не в том, чтобы что-то доказать, а в том, чтобы что-то изменить». («Анализ фобии пятилетнего мальчика» [1909]. CP III, стр. 246.) Глубинная психология начинается и продолжается как терапия, суть которой заключается в воздействии на человеческую душу. 

Мне давно казалось необходимым, чтобы лекции по психологии входили в работу психотерапевта. Лекция тоже нацелена на изменение чего-то, иначе она не может именоваться «психологической» (в том смысле, который я использую этот термин), но только «о психологии». Если психотерапия должна выйти за пределы консультационной комнаты и войти в жизнь в целом, то одно из мест для общей психотерапии – это психологическая лекция. 

Такого рода лекция должна вестись в стиле, соответствующей ее цели, стиле, который еще не выработан, где субъективность имеет первостепенное значение, и все же где общение между субъектами не воспринимается более старыми моделями изменения чего-либо, например, проповедью, личным признанием или полемическим спором, потому что психологическая перестройка происходит через воздействие на субъективность через констелляцию символической и эмоциональной реальности. Говоря о констелляции «предмета», я не буду доказывать что-то, демонстрировать, объяснять или даже информировать. Также я не дам никаких практических методов, пусть все мы и привыкли к лекциям по линейной модели, в которых предоставляются доказательства и приводят, в результате, к какой-то конечной точке. Но сегодня мы не будем искать решение проблем, а постараемся углубиться в тему, надеясь, что наш метод проведет нас через ряд размышлений по поводу предмета лекции, вызывая озарения, перспективы на будущее, подчеркивая метафорическую речь, стремясь предложить и открыть, и где целью является не заключение, не закрытие темы, а открытие ее еще шире. 

Таким образом, психология отличается от других представленных здесь дисциплин еще и тем, что она во многом зависит от психолога. Другие области действительно имеют более или менее объективное поле наблюдения и это поле более или менее показывает исторический прогресс в решении проблем. Движется ли психология таким же образом, и должна ли она это делать? Имеем ли мы достаточно осознанности или должны внимательней относиться к психике? Привело ли воздействие глубинной психологии на психику к тому, что ваша или моя душа стала более сознательной, более любящей, более гармоничной, чем была душа других людей столетие назад до Фрейда или два столетия назад до Руссо, Пинеля и Гербарта? И здесь я поднимаю не столько Кантовский вопрос об этическом прогрессе, сколько психологический вопрос о соотношении психологии, психолога и психики. В какой еще дисциплине эти три составляющих так необходимы для движения любого из них? Психика нуждается в адекватной психологии для отражения самой себя, так же как психология зависит от психики психолога, который, в свою очередь, иллюстрирует свою психологию. Чем ближе психология отражает свой предмет, психику, тем больше она сливается, как часто говорил Юнг, с самим психологом, и становится, подобно музыке или живописи, всегда субъективным утверждением. 

Это может ощущаться неудобно и неловко, и такое вполне резонно, потому что неловкость корректирует претенциозность психологии. Психика и глубина – о чем не предупреждал Гераклит – выходят далеко за пределы любой психологии, которая всегда связана своими субъективными ограничениями. Лучше, несмотря на смущение, поднять субъективность психологии, чем прикрывать ее этими фантазиями об объективности, которые наводнили наше поле исследований. Поэтому мы не будем делать вид, что аналитик является объективным (Фрейд с его кушеткой; Юнг с его преувеличением знаний), и не будем углубляться в обсуждение объективности психики, объективности снов и объективности психических явлений, которые беспристрастно рассматривают психологи, занимающиеся научной или исследовательской работой в объективных вопросах: конкретные ситуации, сны, синдромы, ассоциации. Ничего из этого не существует независимо от личности и психики исследователя. Этот так называемый объективный материал является самым субъективным материалом в жизни: он касается того, что люди помнят, как они фантазируют, что они любят. Это отчет о ранах и о том, где жизнь пошла не так: это исследование тайн и исповедь молящихся. 

Именно здесь начинается наша тема: отказ от ребенка. Интенсивная субъективность психологии, дискомфортное смущение, которое мы чувствуем из-за ее неадекватности по сравнению с другими, более «серьезными» дисциплинами, необычайно сильная инфляция, несмотря на постоянное повторное возникновение проблем психологии, отсутствие развития и прогресса, так что каждому из нас, входящих в психологию, приходится начинать заново, - все это отражает архетип ребенка. Представлять психологию в объективной форме, рассматривать ее позитивистски, как прогресс, равный ее задачам, видеть силу психологии, а не ее слабость (и притязания и всемогущество фантазии, чтобы понять все и вся) - значит отбрасывать ребенка. 

 

Что такое ребенок? 

Что такое этот «ребенок» - вот, конечно, первый вопрос. Все, что мы говорим о детях и детстве, на самом деле не совсем относится к детям и детству. Нам нужно обратиться к истории живописи, чтобы увидеть, насколько своеобразны образы детей, особенно при сравнении искажений в их облике с постоянной точностью в изображении пейзажей и натюрмортов или портретов взрослых. Нам нужно только обратиться к истории семейной жизни, образования и экономики чтобы понять, что дети и детство, как мы используем эти термины сегодня, являются поздним изобретением. Что это за особое царство, которое мы называем «детством», и что мы делаем, создавая особый мир с детскими комнатами и детскими игрушками, детской одеждой и детскими книгами, музыкой, языком, нянями, врачами, наигранно отделяя детство от реальной жизни работающих мужчин и женщин? Очевидно, что некая область психики, называемая «детством», персонифицируется в сознании ребенка и передается затем взрослому. Как удивительно похож этот мир на сумасшедший дом несколько веков назад или даже сегодняшний, когда больного считают ребенком, который находится под опекой государства или родительским присмотром врача, который заботился о таких сумасшедших «детях», точно также, как и о собственной семье. Опять же, как удивительно это смешение ребенка с безумным, детства с безумием. («Безумие - это детство». - Фуко, 1965, стр. 252.) 

Путаница между реальным ребенком и его детством и ребенком из фантазий, которая делает очень запутанным восприятие ребенка и детства, является классической для истории глубинной психологии. Вы можете вспомнить, что Фрейд сначала полагал, что подавленные воспоминания, вызывающие неврозы, являются забытыми эмоциями и искаженными сценами из реального детства. Позже он отказался от такого понимания ребенка, осознав, что в фантазии могут существовать такие детские события, которые никогда не происходили на самом деле; в работе присутствовал ребенок фантазии, а не фактическое событие в жизни человека. Ему пришлось отделить фактического ребенка от ребенка фантазии, внешние детские события от внутреннего детства. Тем не менее он твердо верил, что работа психотерапевта – это анализ детства. Типично заявление 1919 года: 

Строго говоря, … аналитическая работа заслуживает быть признанной подлинным психоанализом только тогда, когда ей удается устранить амнезию, скрывающую от взрослого знание о его раннем детстве (то есть примерно со второго по пятый год)…Акцент, который делается здесь на важности самого раннего опыта, не подразумевает недооценки влияния более поздних впечатлений. Но более поздние впечатления жизни достаточно четко звучат из уст пациента, в то время как задачей врача является встать на защиту требований детства. («Избиваемый ребенок», CP II, стр. 177.) 

Какое детство имел в виду Фрейд? Настоящие дети, как говорилось здесь два года назад, никогда не анализировались Фрейдом. Он не анализировал детей. Было ли «детство», которое аналитик должен был восстановить, настоящим детством? Здесь, сам Фрейд остается двусмысленным, ибо тот маленький молодой человек, которого мы называем «ребенком», сливается у Фрейда с Руссоистским, даже Орфически-Неоплатоническим ребенком, который «психологически отличается от взрослого...». («У ребенка есть свои собственные способы видеть, думать и чувствовать; нет ничего более глупого, чем пытаться поменять местами наши пути». Руссо, Эмиль, II.) Различие заключается в особом способе реминисценции ребенка: «...ребенок цепляется за...филогенетический опыт там, где его собственный опыт подводит его. Он заполняет пробелы в индивидуальной истине доисторической истиной; он заменяет события в своей собственной жизни событиями из жизни своих предков. Я полностью согласен с Юнгом в признании существования этого филогенетического наследования.». «Из истории детского невроза» (1918), CP III, стр. 577-78. 

Действительный ребенок сам по себе не был вполне действительным, потому что его переживания состояли из конфабуляций «доисторических» событий, то есть вневременных, мифических, архетипических. И детство, таким образом, у Фрейда отчасти относится к состоянию предубеждения, подобно Платоновской или Августиновской memoria, воображаемой области, которая предоставляет действительному ребенку «его собственные способы видения, мышления и чувства» (Руссо). Эта реальность, этот способ воображаемого существования можно найти, согласно популярной и глубинной психологии, у первобытного, дикаря, безумца, художника, гения и в археологическом прошлом; детство людей сливается с детством народов. 

Но ребенок и детство не существуют в действительности. Это термины для способа существования, восприятия и эмоций, которые, как мы до сих пор настаиваем, принадлежат настоящим детям, так что мы строим для них мир, следуя нашей потребности поместить эти фантазии где-то в реальности. Мы не знаем, какие дети сами по себе, «незапятнанные» нашей необходимостью в носителях реальности взрослых, в «начале», (то есть, «примитивности», «создании»), и архетипе ребенка. Мы не узнаем, кто такие дети, пока лучше не поймем, как работает фантазия ребенка, архетипический ребенок в субъективной психике. 

Фрейд дал детскому образу и детской фантазии ряд поразительных атрибутов, которые вы, возможно, помните: у ребенка, в отличии от взрослого, нет супер-эго (совести), нет свободных ассоциаций, но лишь ложные воспоминания. Родители и проблемы являются для ребенка внешними, а не внутренними, как у взрослого, так что ребенок не имеет психической жизни, переданной в символах. Это отсутствие личной совести, это смешение поведения и ритуала, памяти и мифа так близко к душевной жизни «безумца», художника и к тому, что мы называем «примитивным» 

Но еще более поразительными, чем приписываемые Фрейдом признаки, являются те, которые мы можем извлечь из его идей. Во-первых, Фрейд дал ребенку первенство: ничто не может быть более важным в нашей жизни, чем те ранние годы и тот стиль мышления и эмоций воображаемого существования, который называется «детство». Во-вторых, Фрейд дал ребенку тело: у него есть страсти, сексуальные желания, жажда убийства; он боится, жертвует, отвергает; он ненавидит и жаждет, и он состоит из эрогенных зон, предварительно занятых фекалиями, гениталиями и заслуживает названия полиморфного извращения. В-третьих, Фрейд ввел детскую патологию: она живет в наших подавлениях и фиксациях; она лежит в основе наших психических расстройств (CP II, стр. 188); она порождает наши страдания. 

Это действительно поразительные качества, если их сравнить с ребенком Диккенса, у Доррит и Нелл, Оливера и Дэвида было мало страсти и мало тела и никакой сексуальности вообще, особенно если говорить о маленьком Гансе, маленькой Анне и других детях психоаналитической литературы. Извращенность, когда она вообще появляется у Диккенса, исходит от взрослых, от промышленности, образования и общества; патология присутствует на смертном одре, когда дети уносятся обратно в рай. На фоне Диккенса мы можем лицезреть видение Фрейда наиболее отчетливо, даже если ребенок как факт и в ребенок как образ все еще перепутаны между собой. 

Эссе Юнга «Психология детского архетипа» в 1940 году рассмотрело этот вопрос гораздо глубже; фактический ребенок отброшен, а вместе с ним и фантазия эмпиризма, представление о том, что наша апперцепция субъективности является результатом эмпирического наблюдения фактического детства. Юнг пишет: 

Возможно, не будет лишним указать, что мирские предрассудки – это всегда склонность отождествлять детский мотив с конкретным переживанием «ребенка», как если бы реальный ребенок был причиной и предпосылкой существования детского мотива. Однако в психологической реальности эмпирическая идея «ребенка» есть средство, выражающее психический факт, который не может быть сформулирован более точно. Следовательно, точно так же мифологическая идея ребенка решительно не является копией эмпирического ребенка...не является - и это главное - человеческим ребенком. (CW 9, 1, стр. 161.) 

Какую точность могут иметь наши исследования человеческого ребенка до тех пор, пока мы достаточно не распознаем архетипического ребенка в нашей субъективности, влияющей на наше видение? Поэтому давайте оставим ребенка и детство в стороне и займемся тем, что Юнг называет «детским мотивом» и «детским аспектом коллективной психики». 

Теперь возникает вопрос: что это за детский мотив, который так ярко проецирует и притягивает к себе подобные фантазии? Юнг отвечает: 

«Ребенок» - это все, что покинуто, обличено и в то же время божественно могущественно; ничтожное, сомнительное начало и триумфальный конец. «Вечное дитя» в человеке - это неописуемый опыт, несоответствие, препятствие и божественная прерогатива, невесомость, определяющая конечную ценность или бесполезность личности. (CW 9, 1, §300) 

Юнг развивает эти общие и особые черты: будущность, божественная героическая непобедимость, гермафродитизм, начало и конец, а также мотив заброшенности, из которого черпается моя тема. Разработки Юнга 1940 года следует рассматривать как дополнение к тем, что были сделаны в его предыдущих работах, где мотив ребенка связан с архаическим мифическим мышлением и архетипом матери (CW 5, passim) и с райским блаженством (CW 6, §§422, 442). Некоторые аспекты, которые обсуждает Юнг, Фрейд уже описал в своем стиле. Идея творческого ребенка появляется в уравнении Фрейда ребенок=пенис, а отвергнутого ребенка в его уравнении ребенок=фекалии. ««Фекалии», «ребенок» и «пенис», таким образом, образуют единство, бессознательное понятие (простите мне это выражение) - концепция маленькой вещи, которая может быть отделена от тела». «Из истории детского невроза», (1918) СР III, стр. 562f. 

К этим особенностям я хотел бы добавить две другие из нашей западной традиции, первая сугубо Христианская, вторая сугубо классическая. В христианской традиции термин «ребенок» относится к простоте, наивности, бедности и сиротливости общества и психики, как это делается в Евангелиях, где под детьми имелись в виду отверженные, удовлетворяющие предварительным условиям для спасения, а позже начали ассоциироваться с сердечными чувствами в противоположность рациональному мышлению. В классической традиции ребенок появляется в тех конфигурациях мужской психологии, которые конкретно представлены Зевсом, Гермесом и Дионисом, их образами, мифемами и культами. Мотив ребенка здесь может быть отделен от мотивов ребенка и матери, а также от мотивов героя-ребенка, которые имеют совершенно иное психологическое значение. 

Наша тема следует Юнгу, когда он говорит: «детский мотив представляет собой не только то, что существовало в далеком прошлом, но и то, что существует сейчас ...не просто рудимент, а систему, функционирующую в настоящем, цель которой состоит в том, чтобы компенсировать или соприкоснуться, в значительной степени, с неизбежной односторонностью и экстравагантностью сознательного ума» (CW 9, 1, §276). Если, согласно Фрейду, суть психоаналитического метода состоит в том, чтобы что-то изменить, и если ребенок, согласно Юнгу, является тем, что действует как психологический корректор, наши размышления этим днем требуют, чтобы мы вернули ребенка из его заброшенности, хотя бы в процессе разговора о нем. Тогда тема может стать специфически сфокусированной в частной субъективности каждого и может действовать так, чтобы изменить неопределенность сознания по отношению к ребенку. 

 

Покинутость во сне. 

Брошенного ребенка мы находим прежде всего во снах, где мы сами, или наш ребенок, или кто-то неизвестный, отвергнут, забыт, плачет, в опасности или нужде и тому подобное. Ребенок дает знать о своем присутствии через сновидения; хотя он и покинут, мы все еще можем слышать его, чувствовать его зов. 

Говоря о современных снах, ребенок в них может пережить такие опасные ситуации, как: утонуть, подвергнуться нападению животных, быть сбитым машиной, быть забытым в багажнике автомобиля (мотив «сундука»), детской коляске или тележке супермаркета (мотив «корзины»); быть похищенным, ограбленным, подвергаться агрессивному поведению членов семьи, не суметь что-то сделать; заболеть, получить увечья, заразиться неизвестной инфекцией, стать умственно отсталым и повредить мозг (ребенок-идиот); или оказаться в ситуации более широкой, менее специфической катастрофы, такой как война, наводнение или пожар. Иногда люди просыпаются ночью с ощущением, что слышишь детский плач. 

Обычно реакцией на сновидение с мотивом покинутости является острое беспокойство, чувство вины: «я не должен был этого допустить; я должен был что-то сделать, чтобы защитить ребенка; я плохой родитель». Если во сне присутствует младенец, мы считаем своим долгом постоянно быть рядом с этим «ребенком», внимательно и вдумчиво кормить его каждые три часа и носить его на своей спине. Мы склонны воспринимать ребенка как моральный урок. 

Но ответственность за изменение чего-то (Фрейд) и исправление чего-то (Юнг) возлагается целиком на эго. В конце концов тот, кто видит сны не только отвечает за ребенка; он и есть ребенок. Как следствие - эмоции беспокойства, вины и ответственности, как бы они не были нравственно добродетельны и даже в какой-то степени не боролись с покинотостью, могут также предотвратить другие эмоции, такие как испуг, потеря и беспомощность. Иногда, чем больше мы беспокоимся о ребенке, тем меньше он действительно находится с нами в контакте. Итак, до тех пор, пока мы воспринимаем любое сновидение главным образом с позиции ответственного эго, воспринимая вещи буквально, реагируя на него чувством вины, прилагая усилия для совершенствования, изменяя отношение, извлекая из сновидений моральные уроки для этически ответственного эго, мы укрепляем это эго. Таким образом, мы подчеркиваем расщепление между родителями и детьми; эго становится ответственным родителем, что только еще больше отдаляет нас от эмоций ребенка. 

Решающее значение в процессе интеграции сновидений - интеграции, а не интерпретации, ибо мы говорим сейчас о том, чтобы быть единым со сновидением, находится в нем полностью, дружить с ним и принимать все его части, участвовать во всей его истории - играет эмоциональное переживание всех его частей. Гештальт-терапия убеждает в необходимости этого, требуя, чтобы сновидец ощутил себя всеми частями сна: безрассудным родителем, дикими собаками, разлившейся рекой, неизвестной инфекцией и незащищенным ребенком. Так же важно отождествиться с детским плачем и яростно ненавидеть ребячество, как и вернуться домой с сеанса аналитики, твердо решив лучше заботиться о новых и нежных частях себя, которые нуждаются в помощи, чтобы расти. 

Интерпретация и эго могут как усилить ответственность родителей за ребенка, так могут эти усилия вообще не возыметь никакого результата для покинутого ребенка. Рассматривая тонущего в реке ребенка, потерянного и блуждающего в лесу или пытающегося решить задачу, которая ему не по силам, с точки зрения сказок, мифов и обрядов инициации, можно точнее понять мотив и ясно увидеть определенные аспекты - в основном это появление в сознании новых героических черт – но также применение техник эмоционального окрашивания и усиления для выявления объективного смысла может стереть субъективное ощущение заброшенности. Усиление часто уводит нас от страданий, помещая их на нейтральный уровень. Для многих психических проблем такое расширение осознания через усиление - это как раз то, что нужно, но именно для этого мотива оно противопоказано, потому что покинутого ребенка лучше всего возвращать, приближаясь к субъективному страданию и отмечая его точный локус. 

И ответственность, и усиление - недостаточные методы для этого мотива, поскольку деятельность рассудительного, зрелого человека еще больше отдаляет нас от ребенка. 

 

Покинутость в браке 

Поскольку любое жилище, приют, привычная ниша предоставляют брошенному ребенку убежище, брак неизбежно вызывает ребенка. Иногда ранний брак, очевидно, предназначен для того, чтобы найти такое место для ребенка, которое было неприемлемо в родительском доме. Этот паттерн может сохраняться и в дальнейшем: муж и жена в молчаливом согласии проявляют такую заботу о брошенном ребенке, оставшемся без родительского дома, что не могут найти подходящего для себя ребенка. 

Быть дома, возвращаться домой, идти к дому - это эмоции, которые относятся потребностям ребенка. Они указывают на заброшенность. Эти эмоции преображают настоящий дом, его стены и крышу, в фантазию с духовными стенами и духовной крышей, в которую мы помещаем нашу уязвимость и в которой мы можем быть безопасно подвержены полиморфной извращенной фрагментации наших потребностей. В доме мы не только мать, которая обнимает, и отец, который командует, но и маленький ребенок. То, что отвергается везде, должно быть разрешено здесь, дома. 

Эта реальность, которую некоторые психотерапевты называют «внутренним ребенком прошлого», а другие «невротическим взаимодействием в браке», так же важна в фантазиях, которые разыгрываются в браке, как и различные паттерны соединения, описанные Юнгом. То, что препятствует стремлению к соединению - это яростные инцестуальные требования ребенка, чье желание к союзу другого порядка, нежели четверичный брак (CW 14 и 16, passin), и чей образ «содержимого» и «содержащего» (CW 17, §33 и далее) полностью соответствует его тревожному забвению. Куда еще он может пойти? Это и его дом тоже, и гораздо важнее для него чем жена и муж - это мать и отец, забота и защита, всемогущество и идеализация. 

Целью брака традиционно является продолжение рода и уход за детьми. Но есть также архетипический ребенок, который констеллируется браком и чья потребность в заботе разрушила бы фактический брак, так как он бы проживал архетипические паттерны, которые являются до-брачными (непосвященными, инфантильными, кровосмесительными). Затем происходит борьба между реальными детьми и психическим ребенком родителей за то, кто из них будет заброшен. Тогда развод грозит не только настоящим детям, но и брошенному ребенку родителей, который нашел себе пристанище в браке. 

Концентрация заброшенности в браке, поскольку для него нет другого дома, делает брак главной сценой для воплощения архетипа ребенка (а не конъюнкции). В браке мы находим идеализацию ребенка: брак как альфа и омега жизни, гермафродитизм как «разделение ролей», будущность как планирование надежд и страхов, защитная уязвимость. Попытки супругов удержать ребенка (а не друг друга) порождают семейный паттерн, чередование между эмоциональностью и отсутствием таковой вообще, брак застывает в социальной норме. В этом колебании теряется воображение, которое может вызвать ребенок. Воображение растворяется в аффектах или конкретизируется в планы и привычки, которые оставляют ребенка взаперти. Если мы говорим о «брачной терапии», то она будет основана не на «невротическом взаимодействие» пары, но на ребенке как центральном факторе в браке, и воображении ребенка, то есть культивировании воображаемой психики, своеобразной фантазийной жизни, которая разыгрывается между моим и вашим ребенком. 

 

Крещение ребенка 

Обычно мы чувствуем что-то фундаментально неправильное по отношению к ребенку, и это неправильное мы затем помещаем в ребенка или проецируем на него. Общество должно что-то делать с детьми, чтобы исправить это зло. Мы не принимаем детей такими, какими они даны, их надо выводить из детства. Мы посвящаем, воспитываем, обрезаем, прививаем, крестим их. И если в романтической манере мы идеализируем ребенка – а идеализация всегда является признаком дистанции - называя его зерцалом природы, то мы не вполне доверяем этой природе. Даже ребенок Эммануил (Исаия 7:14-16) должен съесть масло и мед, прежде чем он сможет отличить добро от зла. Ребенок сам по себе вызывает у нас беспокойство, амбивалентность; нас тревожат человеческие склонности, сконцентрированные в детском символе. Он пробуждает слишком многое из того, что было упущено или неизвестно, легко ассоциируясь с примитивным, безумным и мистическим. 

Если посмотреть на ранние споры о крещении младенцев, можно задаться вопросом о том, какое психологическое содержание так сильно занимало умы патриархов. Их энергия, потраченная на ребенка, сравнима с потраченной на детство в современной психологии. Поначалу, однако, они (Тертуллиан, Киприан) не настаивали на раннем крещении, и Григорий Назианзинский предпочитал подождать до появления некоторого количества ума, то есть примерно до трех лет, прежде чем проводить крещение. Но Августин был непреклонен. Поскольку человек рождается в первородном грехе, он приносит его с собой в мир, как это сделал сам Августин из своего языческого прошлого. Только крещение может смыть это с ребенка. Августин был резок по поводу потребности ребенка в спасении, написав: «те, кто молит о спасении детей должен любить не их невежество, а их невинность». (Enar. InPs. XLIV, 1 ) И что такое невинность? «Это слабость способностей ребенка, который невинен, а не его душа». (Conf, I, 7, 11.) Как это по Фрейду: ребенок не может действовать со своими еще слишком неразвитыми способностями, теми скрытыми извращениями, которые есть в душе. Душа несла в себе не просто общий грех, но специфический грех дохристианских, нехристианских импульсов политеистического язычества, который Фрейд открыл и окрестил «полиморфно извращенным», и который Юн позже более полно описал как архетипы. Крещение могло избавить душу от детства, от этого воображаемого мира множества архетипических форм, богов и богинь, их культов и нехристианских практик, которые делали их реальными. 

Поскольку ребенок - это не пережиток, а система, действующая сейчас, и поскольку таинство - это не пережиток, имевший место когда-то в истории, но оно практикуется и сейчас, то и крещение ребенка происходит всегда. Мы постоянно крестим ребенка, освящаем его «детство», его «начала», его духовную жизнь, вспоминая апотропейные обряды нашей Августиновской культуры, очищающие душу от ее политеистских возможностей воображения, которые символически несет ребенок, тем самым делая ребенка психики «узником для Христа» (Григорий Назианзин, «Во славу Василия»), подобно тому, как ранняя церковь заменила младенцев культа героев и языческого пантеона младенцем Иисуса. 

Это Крещение продолжается всякий раз, когда мы соединяемся с детскими мотивами в наших мечтах и чувствах, используя только христианские модели. Тогда мы рассматриваем полиморфный потенциал присущего нам политеизма как фундаментально нуждающийся в обновлении путем трансформации в единство. Таким образом, мы лишаем ребенка возможности выполнять свою функцию того, что изменяется. Мы исправляем его, а не позволяем ему исправлять нас. 

 

Регрессия, Подавление 

Крещение выполняло две функции, для которых у нас есть современные названия: оно предотвращало регрессию; оно предлагало подавление. Наше самое непосредственное переживание ребенка сегодня происходит через эти переживания. 

То, что глубинная психология стала называть регрессией, есть не что иное, как возвращение к ребенку. Если это так, мы могли бы более основательно исследовать психологическое понятие зрелости, которое имеет своим аналогом регрессию, и психологическую идею развития, которая требует, чтобы ребенок был оставлен. Регрессия - неизбежная тень линейного стиля мышления. Модель развития будет страдать от ее встречного движения, атавизма; и реверсия будет рассматриваться не как возвращение через подобие к воображаемой реальности по неоплатоническим линиям (Прокл, Плотин), но в качестве регрессии к худшему состоянию. Психология представляет «возвращение назад» как «падение вниз», переход к предшествующим и подчиненным паттернам. Зрелость и регрессия становятся несовместимыми, ибо регрессия утрачивает уважение, забывая о необходимости живых существ «возвращаться к началу». 

Сегодня регрессия становится допустимой в теории только в терминах «регрессии на службе эго». Даже у Юнга регрессия носит в основном компенсаторный характер, отступить, чтобы прыгнуть дальше. По Маслоу, Эриксону, Пиаже, Гезелу, а также в фрейдовской психологии эго, если мы не добиваемся результатов, следуя по некоторому четко проработанному пути, мы зацикливаемся в «детстве» и выказываем регресс поведения, стиль которого называют незрелым и инфантильным. За каждым шагом вперед в «реальности» есть угрожающие тени ребенка - гедонистическая или мистическая в зависимости от того, как мы рассматриваем возвращение к первозданности. Этого ребенка мы умилостивляем сентиментальностью, суевериями и китчем, снисходительными праздниками и угощениями, а также психотерапией, которая отчасти обязана своим существованием и заработком себе на жизнь регрессивному притяжению ребенка. 

Наша модель зрелости имеет тенденцию делать регрессию привлекательной. На расстоянии мы идеализируем ангельское состояние детства и его творчество. Бросив ребенка, мы отправляем его в Аркадию, в дом у моря, где он мягко покачивается у воды среди тростника и камыша, где его вскармливают нимфы, которые наслаждаются его капризами, пастухи, добрые старые опекуны, которые приветствуют ребячество. Затем, конечно, начинается обратное движение; герой констеллирует; от брошенного ребенка делается огромный скачок вперед, истощение Зейдерзе, с которым Фрейд сравнивал работу психоанализа. (NIL, стр.106. ) 

Ведь главный подавляемый – это ребенок, современные революции за права униженных - черных или бедных, женственности, природы или недоразвитости - неизбежно являются революцией ребенка. Формулировки становятся незрелыми, с налетом патетики, поведение регрессирует, а амбиции непобедимыми и уязвимыми одновременно. Гермафродитизм архетипа играет свою роль в революции, так как это своеобразная смесь начала и конца: надежда, воплощенная в апокалиптическом разрушении. Таким образом, наша тема затрагивает отношение психологии ко времени и ее борьбу с ребенком, и все это наводит на мысль, что было бы полезно обдумать высказывания Маркузе, Лэйнга и Брауна о современной революции подавленного через призму архетипической психологии, то есть как выражение культа ребенка. 

 

Пробуждение ребенка 

Мы знакомы с ситуациями, которые призывают ребенка вернуться оттуда, где мы его оставили. Посещение знакомых мест, звуки, запахи, каждый случай понижения ментального уровня, новые условия, которые констеллируют трепет и фантазию о полной новизне, что человек может сделать из чего-то все, что пожелает; также внезапные влюбленности, болезни, депрессии. Ребенок также вызывается в незнакомых ситуациях, где требуется воображение, и мы отвечаем вместо этого упрямой раздражительностью, неадекватностью, слезами. 

Но регрессивное состояние, которое никому не нужно, также может быть непосредственно вызвано в психотерапии, потому что она предоставляет убежище, чтобы выползти из укрытия, здесь можно показать нежеланные, непривлекательные, уродливые секреты и огромные надежды. Все эти чувства получили соответствующие психологические названия: инфантильные желания, саморазрушительные фантазии, жажда всемогущества, архаические импульсы. Но, высмеивая эти имена, мы не должны забывать - а каждый из нас является психотерапевтом, поскольку это призвание, а не просто профессия - что эти детские патологические состояния всегда содержат будущее. Сам путь вперед через состояние столь нежелательное, уродливое и нелепо ожидаемое лежит как раз через такие условиях. Патология - это тоже будущее. В нем лежат озарения; из него исходит движение. 

Распознав основной крик, мы можем вызвать этого ребенка в патологии; этот основной крик прямо выражает содержание покинутого. Для некоторых людей, это: «Помогите, помогите мне, пожалуйста»; другие говорят: «Возьми меня таким, какой я есть, возьми меня всего, со всеми моими чертами характера, не осуждая, не спрашивая», или «возьми меня, чтобы мне не пришлось делать чего-то, чтобы быть кем-то». Другим криком может быть «обними меня», «не уходи, никогда не оставляй меня одного». Мы также можем услышать крик, говорящий просто: «люби меня». Или мы можем услышать: «научи меня, покажи мне, что делать, скажи мне, как», или: «заботься обо мне, держи меня». Или крик изнутри может сказать: «оставьте меня в покое, совсем одного, просто оставьте». 

Как правило, основной крик исходит от восприимчивого младенца, где предмет -это объект, «я» в чужих руках, не способный к действию, тем не менее пронзительно заявляя о своей субъективности, зная о том, как с ним следует обращаться. Его субъективность в крике, с помощью которого он организует свое существование. Также мы слышим это в основном крике, которым человек обращается к окружающей его среде, превращая свое окружение в помощников, или любовников, или неизменных спутников, которые будут заботиться, исполнять все желания, или учить, или принимать все слепо, кто никогда не оставит его в покое, или наоборот, от кого он постоянно бежит и кого отторгает. И этот крик говорит о том, что человек не может сам удовлетворить свои потребности, не может помочь себе или оставить себя в покое. 

Здесь стоит настоять на том, что крик никогда не излечивается. Давая голос брошенному ребенку, он всегда присутствует и должен присутствовать как архетипическая необходимость. Мы достаточно хорошо знаем, что некоторым вещам мы никогда не научимся, не сможем помочь, снова и снова будем падать и плакать от этого. Эти недоступные места, где мы всегда беззащитны и напуганы, где мы не можем учиться, не можем любить и не можем помочь, трансформируя, подавляя или принимая, - это дикие места, пещеры, где спрятано брошенное дитя. То, что мы продолжаем регрессировать в эти места, говорит о чем-то фундаментальном о человеческой природе: мы снова и снова возвращаемся к неизлечимой психопатологии в течение всей жизни, которая, по-видимому, проходит через многие изменения до и после контакта с неизменным ребенком. 

Здесь мы сталкиваемся с психологическим отношением между тем, что философия называет становлением и бытием, или изменяющимся и неизменным, различным и тем же самым, и тем, что психология называет ростом, с одной стороны, и психопатией - с другой: то, что по определению не может измениться, более или менее постоянная лакуна характера на протяжении всей жизни. Говоря словами нашей темы, мы имеем вечную уязвимость брошенного ребенка и развивающееся будущее этого же самого ребенка. 

В этой головоломке мы обычно выбираем ту или иную сторону, чувствуя себя другими, изменяясь, эволюционируя, только чтобы быть отброшенными назад сокрушительным повторением основного крика, который, в свою очередь, приводит к убеждению, что мы безнадежно застряли, никуда не двигаясь, точно так же, как и всегда. Эта очевидная дилемма двигала вперед и назад историю психотерапии. Временами вырожденные теории (наследование и конституция, или идея предопределения) провозглашают, что характер - это судьба и что мы можем двигаться только в рамках предопределенных паттернов. В другие времена, как, например, сегодня в Американской гуманистической психологии развития, категория роста через трансформацию охватывает все психические события. 

Ни одна из этих позиций не является адекватной. Как метафорическое дитя Платоновского Софиста, (249d) которое, когда его просят выбрать, выбирает «оба», брошенный ребенок - это и то, что никогда не растет, оставаясь таким же постоянным, как психопатия, а также то будущее, что проистекает из самой уязвимости. Остаются сложности и лакуны; то, что становится другим, - это наши связи с этими местами и наши отражения через них. Как будто для того, чтобы измениться, мы должны поддерживать контакт с неизменным, что также подразумевает принятие изменений такими, какие они есть, а не в терминах развития. Эволюция стремится стать «средством отречения от прошлого»; мы хотим избавиться от того, что хотим изменить. Требуется тонкое психологическое восприятие, чтобы отличить изменчивое от неизменного в нашей природе, и видеть их как тесно связанными друг с другом, чтобы не искать в неправильном месте роста и в неправильном месте стабильности, или предполагать, что перемены оставляют стабильность позади и что стабильность никогда не бывает уязвимой. 

 

Возвращение ребенка 

Если ребенок вытеснен, что выражается в амнезии «второго-пятого годов», то, как Фрейд писал, вернется маленький ребенок. Покинутость не приносит успеха; рука убийцы ослабевает; появляются рыбаки, пастухи, служанки; ребенок становится подкидышем, чтобы затем вернуться и одержать победу. 

Дело не только в том, что ребячество возвращается в остатки детства, но и в том, что все, что возникает из бессознательного, возвращается слишком молодым. Все начинается с юношеской глупости, потому что двери в подвалы и сады ума охраняются не только надзирателем, пламенным мечом, или Цербером, но и маленьким мальчиком или девочкой, которые волшебным образом превращает все происходящее в их собственное состояние. Таким образом, как Фрейд увидел, мир бессознательного - это мир детства, не фактического и человеческого детства, а состояния, регулируемого архетипом ребенка; таким образом, как Юнг видел, этот архетип вестника, прообраз каждого изменения, через которого мы в глубине души проходим. Все возвращается слишком молодым, подразумевая, что адекватная связь с бессознательным не может состояться. Мы не в состоянии действовать, все еще зависящие от ребенка, его капризов, его атмосферы уникальности, его нужды в нашей боли, в том смысле, в котором она касается нашего Эроса, что делает каждого из нас в некоторой степени педофилами, любителями детей. 

Более того, все другие подавленные аспекты, лично забытые или вовсе неизвестные, возвращаются в ребяческом виде. Кроме революции, все другие вещи, изгнанные из Агоры повседневной жизни - искусство, безумие, страсть, отчаяние, видение – выходят на свет с той особой детскостью, которую мы иногда благородно нарекаем детскостью творческого начала. 

Ребячество, которое возвращается как личная тень, заслуживает лучшего отношения, чем просто принято у фрейдистов. Юнг указывал, что лечение детскости, психопатологии на архетипическом уровне состоит в том, чтобы «видеть миф во сне» (CW 9, 1, §271), чтобы позволить говорить его предполагаемой природе. Когда ребенку позволяется быть корректором, он выполняет одну из своих архетипических функций: будущность. То, что возвращается, указывает вперед; оно возвращается как вытесненное и в то же время возвращается, чтобы исполнить библейское излечение от психопатологии: «и малое дитя поведет их» (Исаия 11:6). 

Следовательно, сигнал к будущему подается подавленным, ребенком и тем, что он приносит с собой, и путь вперед - это в действительности путь назад. Но чрезвычайно трудно различить эмоции, которые приходят вместе с ребенком, главным образом потому, что он возвращается не один. 

Это как если бы маленькая брошенная девочка вернулась с защитником, вновь обретенным отцом, сильной мужской фигурой с мускулами и волей, аргументами и возмущением, его слепые удары смешиваются с ее болезненными истериками, его угрюмая меланхолия становится неотличимой от ее молчиливого надувания губ. Хотя они сливаются, ребенок и опекун также борются за разделение. В лицах и жестах есть чередование движений, чередование взгляда в глаза, мольбы о помощи, сопротивления ей, горечь слез, приходящих неохотно, отбиваемых, стискиваемых, а затем выливающегося в рыдания. Иногда маленькая девочка возвращается как уличная шалунья, грязная, или как сорванец с полей, весь в земле, наполовину мальчик, закостеневший от долгого пренебрежения и уроков Анимуса, девочка-ребенок почти волчонок, грубая и угрюмая, возвращается, но говорит: «оставьте меня в покое». 

В маленьком мальчике происходит то же самое, ибо одинаково трудно отличить его от доярок, нимф и сестер, которые помогали ему во время вытеснения. Мягкость, тщеславие и требовательность, которые он приносит с собой, пассивность и уязвимость, замкнутость в себе, едва ли отличаются от того, что психология назвала состояниями Анимы. 

С возвращением ребенка приходит детство, причем обоих видов: актуальное с его памятью и воображаемое c воспоминаниями. Мы привыкли называть этот мемориальный фактор с его двумя видами воспоминаний «бессознательным», личным и коллективным. Но этот термин, «бессознательное», только увеличивает бремя дифференциации сложности психической жизни. Возможно, было бы более полезно отделить ребенка (как фактор напоминания, возвращающий человека к изначально вытесненным нереальным субструктурам) от такой неопределенной категории, как бессознательное. Тогда мы были бы в лучшем положении, чтобы освободить «детство» как образный режим восприятия и чувства от его отождествления с действительным детством, которое обычно имело меньше свободы и радости, меньше фантазии, волшебства и аморальности, чем мы сентиментально приписываем ему. Наш культ детства - это сентиментальная маскировка истинного почитания воображаемого. Если бы детство можно было назвать его истинным именем – царством архетипических воспоминаний, - тогда нам не пришлось бы становиться бессознательными, чтобы найти мифическое. Мы психологически путаем «появление» событий из «бессознательного» с «возвращением» воспоминаний. 

Психология приняла вытесненного ребенка за аксиоматическую метафору психической структуры. Психология предполагает, что вытесненное менее развито, чем вытесняющее, что сознание топографически, исторически и морально превосходит бессознательное, характеризующееся примитивными, аморальными и инфантильными импульсами. Наше движение сознания по своей природе требует подавления ребенка. Это констеллирует наш главный страх: возвращение неполноценности, ребенка, что также означает возвращение в область архетипической реминисценции. Архетипическая фантазия - это самое главная угроза деятельности человеческой души, как мы ее теперь понимаем, ибо наша западная рациональная традиция поместила эту деятельность в онтологически неполноценное, примитивное аморальное царство действительного детства. (Банди, 1927.) 

Таким образом, восстановление мифического, воображаемого и архетипического влечет за собой коллапс в инфантильную сферу ребенка. Наше сильное эгоцентрическое сознание не боится ничего, кроме такого коллапса. Самое страшное оскорбление - это когда тебя называют «детским», «инфантильным», «незрелым». Поэтому мы придумали всевозможные меры, чтобы защитить себя от ребенка - и от архетипической фантазии. Эти защиты мы называем сознанием сильного, зрелого и развитого эго. 

Хотя у эго-сознания есть свои защиты, или оно и есть защита, ребенок - это сама беззащитность. Разоблачение, уязвимость, заброшенность - это сама его природа. Его защита - это главным образом защита невиновности. Без структурированных стен, затерянных в лесу или плавающих по воде в хрупкой корзине, его склонность – оставаться защищенным собственной беспомощностью, его стиль защиты, паранойи - это невинность: «не знаю», «я не понял», «я ничего не имел в виду», «это просто случилось». Мир систематически хаотичен, качается на поверхности воды; все вещи держатся вместе благодаря спонтанной удивительной синхронности; все вещи направляют ребенка, указывают на него, поддерживают его жизнь в центре внимания, даже когда он ничего не делает, ничего не желает, ничего не знает. 

Тень, которой мы больше всего боимся и которую подавляем изначально, то есть своего рода фантазийное воспоминание, которое мы называем безумием, приходит вместе с ребенком. Страх перехвата управления им управляет нашей глубокой амнезией. И поэтому мы забыли очевидную психологическую истину: тревога раскрывает самую глубокую тень. Вместо того чтобы видеть ребенка в тени, современная психология концентрируется на тенях агрессии и морального зла. Но агрессия может быть приятной, а моральное зло - привлекательным. Они не боятся, не стыдятся в той же степени, что и ребенок. Юнгианское сосредоточение на дьяволе и темной стороне образа Бога заслонило нашу тревогу, так что мы пренебрегли темной стороной Бамбино, другого нашего ребенка, который был первой тенью, обнаруженной в тревогах классического анализа. Правящая сила, оскверняющая воображаемое и импульсивное, - это чудовищное дитя, от которого мы отказывались веками. 

Итак, когда поднимается крик «Вся власть воображению» (Красный май 1968), мы не должны чувствовать себя обманутыми тем, что монстр был освобожден, что революция становится ребяческой бессмыслицей, непристойной, скатологической, полиморфно извращенной. Воображение к власти - это ребенок к власти, потому что западное сознание с его односторонними экстравагантностями воли и разума в ущерб памяти оставила mundus imaginalis детям. 

 

Фантазия о независимости 

«Ребенок», - пишет Юнг в своем эссе об этом архетипе, - «означает нечто, развивающееся в направлении независимости». Фраза Юнга улавливает дилемму, ибо ребенок возвращается не только в регрессе, приводящем его в воображаемый мир детства, но и в стремлении выйти из детства к независимости. Заброшенность, как Юнг указывал, а Нейман уточнял, является предпосылкой независимости и непобедимости ребенка-становящегося-героем. 

«Ребенок» означает нечто, развивающееся в направлении независимости. Этого он не может сделать, не отрываясь от своих истоков», - продолжал Юнг, - «заброшенность есть, следовательно, необходимое условие, а не просто сопутствующий симптом» (CW 9, 1, §287). Ребенок оставляется для того, чтобы раскрыть свою независимость. Из чувства изоляции и отверженности рождается фантазия о независимости. 

Существует сходство метафоры, как отмечали другие, между энтелехией Аристотеля, монадой Лейбница и юнговским «я», первичным образом которого является ребенок. (CW 9, 1, §270, 278.) Энтелехия, монада и самость совпадают в этой фантазии зависимости: собственно-существенное энтелехии в ходе ее реализации и такая же безоконная монада, уникальная для самой себя, отличается от всех остальных, как показано у Юнга, собственной индивидуацией, которая разворачивается через напряженность противоположностей, как дерево. Юнг сравнивает ребенка и дерево (ПК 15, §122), и пишет: «Если мандалы могут быть описаны как символ собственной личности в поперечном сечении, то дерево будет представлять собой вид в профиль: собственная личность изображается как процесс роста». (CW 13, §304). 

Дерево является заветным символом в глубинной психологии - тест дерева, анализ изображений дерева в клинических картинах и рисунках, а также исследование дерева в искусстве, чтобы понять личность художника. Дерево соответствует нашему представлению о росте личности и действительно является спонтанной метафорой для незаметного расширения от семени к полноте, в которой можно прочитать историю, года сухости и влажности, удары и болезни, и та же метафора обеспечивает связь с корнями предков, вертикальное движение, протянутое между небом и землей, ветви, сезонные плоды, обрезка. И нам нужны эти метафоры, чтобы найти место нашей жизни и чувству, что что-то помимо меня несет мою жизнь в естественном процессе и является исключительно моим, моим деревом жизни 

В то же время задача психологии - указать, что еще спасают эти метафоры, чтобы сознание не попало в плен своих любимых образов. Одна из задач психологии состоит в том, чтобы привести архетипическую рефлексию к ее собственной системе, идеям, образам, так что она, в отличие от других дисциплин, может применить себя к самой себе, осознавая, какие тени появляются в ее высказываниях. 

Что касается дерева, то его стиль независимости может настолько доминировать в нашем сознании, что мы теряем из виду, что он слишком сильно влияет на нас, ибо мы не деревья, а люди, не овощи, а животные, не посаженные и укорененные, но бродячие, не циклические в наших ритмах, но многофазные, с множеством процессов, происходящих одновременно, в разных направлениях и не обязательно следующих за одной общей энтелехией. Если, с одной стороны, фантазия о дереве утверждает независимость «я» от эго, то фантазия точно так же утверждает независимость «я» от других «я», она подчеркивает разделение, так что мы забываем, что индивидуация и независимая обособленность не являются синонимами и не обязательно связаны. 

Фантазия о независимости снова появляется в «семи наставлениях мертвым» Юнга (1916), где оратор в проповеди IV говорит о двух богах-дьяволах: горящем и растущем. Первый - это Эрос, второй - Древо жизни; первый «связывает пару вместе, второй наполняет пространство телесными формами, растущими с медленным и постоянным увеличением». «В их божественности», говорит оратор, «противостоят жизнь и любовь». 

Жизнь и любовь противопоставляются, когда жизнь представлена деревом (CW 13, §459), которое растет в одиночестве; его среда обитания, как пишет Юнг (CW 13, §406), - это гора или остров, или оно растет прямо из морской воды, на скале, или произрастает из части человеческого тела, головы или живота (CW 12, стр. 131, 135). Клинические рисунки дерева демонстрируют ту же независимость, что и алхимические образы, описанные Юнгом. Очевидно, что медленный и постоянный рост дерева, представляющего личность в процессе ее индивидуации (CW 13, §350), индивидуализируется уже, вкратце, своей особой «природой», стойкого, запоминающегося, одинокого, является процессом независимости. Дерево - это дитя, в котором покинутость стала отделенным семенем. 

Обратите внимание, что это дерево не появляется в сообществе, как член рощи, один из аллеи или фруктового сада, часть леса. Мы не видим леса за деревом, и, если деревья, подобные Филимону и Бавкиде, не соединены своей «растительной любовью» и чудесным вмешательством, дерево в своей независимости показывает рост, где жизнь и любовь противостоят друг другу. То, что мы можем поощрять наш рост на острове или горе, производя индивидуацию из голов или животов, или непосредственно из психоидного моря нашей эмоциональности через концентрацию на субъективном факторе, может произойти, но тогда за счет другого бога-дьявола Эроса, который становится пылающим, лихорадочно соединяющим то, что изолировано и что должно быть изолировано самой метафорой, которая не имеет взаимозависимости связи, присущей ее фантазии. 

Ребенок и дерево ассоциируются в мифологемах, которые сближают их: ребенок на дереве, рожденный от дерева, спрятанный там или унесенный на смерть деревом; придав дереву материнский смысл, мы оставили все как есть, но мы также можем рассматривать их как две радикальные крайности: одинокую независимость и симбиотическую зависимость, две фантазии и качества эмоций, которые говорят друг о друге. Хотя ребенок может быть брошен, он никогда не бывает одинок; ребенок представляет собой не одинокое «я», а психическое состояние, нуждающееся в заботе животных, нянек, приемных родителей. Он может вырасти, как говорит Юнг, к независимости, и, следовательно, латентно героическое, как дерево, одиночество предварительно определено в семени, но суть его зависима. Основой дерева является то, что оно коренится в его судьбе и вырастает из нее, и только в одну сторону; дерево никогда не регрессирует; но ребенок – и есть регрессия; он ничего не может сделать в одиночку; он должен быть укрытым, политым, под присмотром. 

Таким образом, когда мы находимся в фантазии о независимости, мы также, тайно, в фантазиях зависимости, которая проецирует независимость, как цель, к которой мы развиваемся. Кроме того, когда мы находимся в фантазии о независимости, зависимость кажется несоизмеримой, противоречиво оппозиционной, тем, что должно было остаться позади; таким образом, ребенок будет постоянно брошенным, что, в свою очередь, констеллирует все сильнее Горящего и все более навязчивую зависимость от Эроса. Освободиться от этого цикла значило бы отказаться от древа независимости как нашей модели себя, чтобы представить зависимость с помощью других метафор. Например, независимость может означать расширение областей зависимости, чувствительность к своим потребностям в помощи и следовании, в лесе товарищей, в симбиотическом участии, взаимообмене и перекрестном оплодотворении, где жизнь и любовь не обязательно противостоят друг другу. 

 

Фантазия о росте 

Если какое-то единое понятие и объединяет ныне разрозненные школы терапевтической психологии, то это фантазия о росте. Карл Роджерс в одной из глав, описывающих «терапевтическое представление о хорошей жизни», использует следующие фразы: «возрастающая открытость опыту», «повышение доверия в его организме», «процесс функционирования в более полной мере», «большее богатство жизни». Эрик Эриксон в главе под названием «рост и кризисы здоровой личности» описывает психическое здоровье в похожих фразах: «возросшее чувство внутреннего единства, с увеличением здравого смысла и увеличением способности делать хорошо…» 

Карен Хорни в ее последней книге Невроз и рост человека (Лондон, 1951) говорит о работе психотерапии как о дающей «конструктивным силам реального Я шанс расти» (стр. 348). Искренность душевного здоровья строится на ее «нравственности эволюции», вере в то, что «человеку присущи эволюционные созидательные силы, побуждающие его реализовать данные ему возможности». (стр. 15). 

Это всего лишь три показательных примера. Фантазия роста легка, привлекательна для ребенка: все, что есть, может стать чем-то другим, трансформированным через «естественный» процесс роста и в соответствии с «естественным» развитием врожденных базовых паттернов. Личность зачинается не в первородном грехе, а в здравии, не в privatioboni, требующем крещения, а в априорном здравии и целостности. Нам нужно соответствовать основному плану нашего индивидуального бытия и расти оттуда. Болезнь, извращение, безумие, зло - это вторичные накопленные явления, лакуны или фиксации в процессе роста, который является первичным. Предостерегающий реализм Юнга относительно тени во всех психических явлениях, включая целостность, и пессимизм Фрейда, отраженный его гипотезой Танатоса, были сокрушены ударом терапевтического энтузиазма, который является лишь возрождением мессианской надежды, которая больше не находит места в религии. Психология не замечает, что ее конструкции и интерпретации стали догматическими выражениями фантазии, так что психология больше не может отражать действительную психику в условиях, которые не надеются и не растут и не являются ни естественными, ни цельными. 

Поразительно, что психология обращается к ребенку, чтобы понять взрослого, обвиняя взрослых в недостаточном количестве ребенка или в слишком большом количестве остатков ребячества, все еще оставшихся во взрослой жизни. Мышление психотерапевта и психологии личности было захвачено архетипом ребенка и его фантазией роста. Психологическое мышление намеренно инфантильно. Оно продолжает фантазию о творческой экспансии, расширении, увеличении, столь существенной для романтического темперамента, согласно Жоржу Пуле. Эту фантазию трудно примирить с ощущением упадка нашей цивилизации и нашим субъективным опытом сужения специализации, ограничения и упадка. Фантазия психологического роста кажется любопытным пережитком прошлого колониального, индустриального и экономического увлечения ростом: чем больше, тем лучше. 

Неудивительно, что в определенный момент нашей жизни мы чувствуем, что покончили с психологией, что мы не можем вынести еще одного психологического объяснения, потому что все это слишком просто, слишком наивно, слишком оптимистично. В определенный момент мы слышим, как ребенок говорит через наши психологические слова, и эта архетипическая перспектива неадекватна сложности нашей души. Более того, детскость сама по себе не обеспечивается фантазией о росте, которая оставляет ребенка в неискушенном представлении о развитии. 

Рост, как эволюция и развитие, или как любой из относящихся к беременности терминов, которыми оперирует психология - бессознательная душа, самость - это символическое, эмоционально заряженное слово, скорее вызывающее воспоминания, чем описательное, скорее поучительное, чем особенно точное. Мы смешали общую категорию движения с одной из его разновидностей - ростом, так что все движения и изменения становятся свидетельствами развития. Мы называем адаптацию «ростом», и даже страдания и потери являются частью «развития». Нас призывают, нет, ожидают, что мы так или иначе будем «расти» прямо до гроба. 

В этой идее психологии сходятся различные понятия: 1) увеличение размера (или расширение); 2) Эволюция формы и функции (или дифференциация); 3) моральный прогресс (или совершенствование); 4) соединение частей (или синтез); 5) этапы временной последовательности (или созревание); и 6) негэнтропийное самогенерирование (или спонтанность). Последние два нуждаются в дальнейшем разъяснении, поскольку процесс созревания от стадии к стадии происходит, согласно фантазии роста, как рационально, так и спонтанно - не случайно - следуя сущностной доброте ребенка. Рост олицетворяет это благо, проявляет свою реализованную активность, и эта доброта - часть «инстинкта» ребенка, «творческая природа», «сердце», а не часть его интеллекта или «голова», которая выучивается позже и не так глубока. 

Эти взаимосвязанные понятия составляют часть того, что Джордж Боас в своем мастерском, критическом эссе исследовал как культ детства, название которого означает не что иное, как преклонение перед архетипом ребенка в нашей современной западной культуре. Но это еще не все. В дополнение к шести компонентам, которые я попытался разделить в рамках фантазии о росте, есть также основополагающая идея о том, что рост равен здоровью. Прекратить расти значит быть зацикленным, фиксированным, невротичным. Более того, упадок, который, безусловно, относится к менее наивным моделям роста, по-видимому, забыт психологией, и то, что здесь представляется моим упрощением, просто отражает упрощения в психологических теориях. 

Но идею роста можно было бы отделить от детской версии, и тогда она была бы менее упрощенной. Психология могла бы принять более сложный анализ роста в терминах изменения формы, обсуждаемый Л. Л. Уайтом и представленный Адольфом Портманом во многих тонких дискуссиях о нем здесь, в Эраносе. Затем мы можем представить себе рост не столько как увеличение и линейное развитие, но и как изменение паттернов значимости и образности. Точность этих образов возникает в ответ на пустые, не сформированные аспекты психики. Его лакуны и пустоты (increatum) обеспечивают «негативный» фон - подобно тому, как пустые области в узорах листьев обеспечивают характеристики формирующихся листьев в морфологии Гете, психологическая значимость «вырастает» из отрицательных, бессмысленных областей наших страданий. Значимость возникает в связи с психопатией; мы находим значимость, когда абсурдная и незначительная бессмыслица нашего комплекса принимает измененную форму. Изменения носят формальный характер. Целостность тогда подразумевала бы не столько интеграцию частей в единство, как в наивной фантазии о росте, сколько различение паттернов и свободу их изменения. 

Мы должны быть ясны, чтобы не обвинять биологию в наивной метафоре роста. Его происхождение предшествует его появлению в биологии. Такие понятия, как «детство расы», эволюция и пересмотр онтогенеза филогенеза указывают на то, что эта архетипическая фантазия, вероятно, сыграла свою роль в формировании основных идей биологии, антропологии и лингвистики XIX века. (Необходимо проделать большую работу, чтобы выявить архетипические закономерности в формировании этих идей.) В психологии многие образы роста, конечно, заимствованы из языка натуралистов: Фребель, говоря о воспитании детей, вызывает в воображении распускающиеся цветы, уток, идущих на водопой, кур, царапающихся на определенном этапе. Эриксон понимает психологический рост через «произрастание организма» из «основного плана». Гезелл сравнивает рост ума с ростом растений; Коффка озаглавил свою главную работу по гештальтпсихологии (которая так подчеркивает целостность) Рост ума. Пиаже находит, что интеллект лучше всего можно объяснить с помощью метафоры развития: интеллект следует врожденным законам созревания, производя постепенно более стабильные состояния адаптации; мы проходим через меньшие стадии и большие периоды, каждая стадия и период обеспечивают основу для следующей. «Генезис - это просто переход от одной структуры к другой, не более того; но этот переход всегда ведет от более слабой к более сильной структуре…» 

Внутри и ниже лежит «природа», определяющая решающий фактор роста. Если выразить фантазию на языке архетипической психологии: архетипы ребенка как роста и его матери, природы, управляют основным взглядом психологии на человека. Идея природы еще больше мистифицирует неточность, ибо это идея столь богатая, столь разнообразная, столь символичная, что в ней было выделено более шестидесяти различных концептуальных коннотаций. На этот сложный вопрос о здоровье, природе и росте стоило бы обратить внимание, а может быть, и несколько раз; к счастью, наша часть - всего лишь несколько размышлений о фантазии в отношении ребенка. 

 

Статичный Ребенок 

Поскольку Юнг и Фрейд указывают на это по-разному, обсуждение ребенка всегда вовлекает нас с идеями роста, и фактический ребенок наиболее ярко представляет собой образец, где все понятия - расширение, дифференциация, совершенствование, созревание и спонтанность - совпадают. Ребенок становится больше, лучше и более «естественно» способным. Но в этих наблюдениях, которые Эриксон, Коффка, Маслоу, Пиаже и Гезелл развили в точные нормы для детских лет, упускается из виду статический ребенок. Ибо архетип ребенка не растет, а остается обитателем детства, состоянием бытия, и архетипический ребенок олицетворяет собой компонент, который не должен расти, но должен оставаться таким, каков он есть в детстве, на пороге, нетронутым, образом определенных фундаментальных реальностей, которые обязательно требуют метафоры ребенка и не могут быть представлена по-другому. Дитя Зевс и Дитя Дионис и Дитя Гермес не растут, как, например, Тесей и Моисей. Ребенок - это одно из лиц, а не стадий Бога, один из способов его бытия, раскрытия его природы. В этих детских образах богов нет вопроса о нравственном совершенствовании, увеличении или дифференциации через процесс развития, если только мы не используем человека и его детство в качестве меры для архетипических событий. Хотя эти боги выполняют некоторые из моделей оставленности, они не оставляют ребенка позади, чтобы он стал «зрелым». Лицо ребенка всегда принадлежит им, и если мы созданы по образу Божьему, то лицо ребенка в нас статично, вечно, не способно расти. Возможно, я говорю сейчас о мужчинах и об образе, в котором они созданы, поскольку, как ни странно, у нас нет сопоставимых образов ребенка Афины, ребенка Афродиты, ребенка Геры или Деметры. 

Отдавая больше благосклонности этой идее о ребенке, который не должен расти, мы могли бы представить себе покинутость ребенка и его потребность в спасении как непрерывное состояние, статическую необходимость, которая не эволюционирует в сторону независимости, не эволюционирует вообще, а остается как требование реализовавшейся и повзрослевшей личности. 

Пикассо говорит нам: «изменение не означает развитие». «Когда я слышу, как люди говорят о развитии художника, мне кажется, что они видят художника между двумя стоящим друг против друга зеркалами, которые бесконечно отражают его отражение, и как будто они видят серию отражений в одном из зеркал, как его прошлое, а в другом - как будущее, в то время как он сам является своим настоящим. Они не понимают, что все это один и тот же образ, но на разных уровнях». «Я поражен тем, как люди позволяют себе неправильно использовать слово развитие, я не развиваюсь; я есть». 

И наконец, по поводу заброшенности Пикассо говорит: «ничто не может произойти без одиночества. Я создал для себя такое одиночество, которое никто не может себе представить». 

 

Фантазия о происхождении 

Вытесненный ребенок также возвращается в фантазию происхождения, фантазию, которая по-видимому, особенно касается тех, кто привержен дисциплинам, требующих очищения от субъективности ради объективной рациональности. Научные школы проявляют большую заботу о началах, о ursprungsgeschichte, urtext и urwort, об исследовании источников. Это поиск истоков в корнях, элементах, источниках. В психологии фантазия о происхождении тщательно проработана в фрейдовской «первобытной орде» и «первичной сцене», а также в «травме рождения» Ранка, это два из наиболее очевидных примера. Но настаивание современной психиатрии на том, что невротические расстройства коренным образом возникают при депривации во время ранних лет материнской заботы (Боулби) - это, несмотря на объективный характер сопутствующего исследования и лишенную воображения терминологию, в котором она представлено, также оригинальная фантазия о младенцах, груди и о том, какой должна быть мать. 

Всегда будет возникать беспокойство, когда имеешь дело - как это делают научные, исследовательские дисциплины - с глубинами человеческой природы, потому что эти глубины всегда остаются открытыми вопросами. Априорные аспекты права, языка, религии и общества трудно обнаружить не только потому, что они «похоронены в прошлом». Поскольку эти области отражают человеческий дух, они остаются загадочными в принципе, и их загадки порождают философское удивление - и психологическую тревог. Полагание, что мы можем проследить феномены этих дисциплин до самого их источника, не столько решает проблему, сколько разрешает тревогу. То, что первоисточник находится в субъективном факторе, в загадке человеческого духа, замаскировано фантазией об объективном происхождении. 

Редукция позднего к раннему и сложного к простому предполагает фантазию роста или эволюции. Более того, этот мыслительный процесс редукции, по-видимому, становится все менее и менее требовательным по мере приближения к своей цели: объяснению в терминах происхождения. Фантазия о происхождении во многом подражает простоте детского архетипа, где простое означает одно - быть удовлетворенным одним ответом или одним источником для множества сложностей; и где простое означает дурак - глупость слабоумного и ветреного мышления. 

Редукция так легко удовлетворяется. Ее удовлетворенность наивными объяснениями сложных проблем - например, неискушенная идея причинности - указывает на то, что субъективный фактор влияет на объективную рациональность гипотезы. Мы не должны упускать из виду эту психологическую странность, изощренность и даже интеллект ученых, когда они переходят от непосредственной сложности рассматриваемой проблемы к описанию ее отдаленных истоков. Их фантазия показывает, что в их поиске начала, они стали руководствоваться архетипом ребенка. Они, похоже, теряют из виду, что пока они движутся от известного к неизвестному, а их доказательства становятся все стройнее, гипотеза остается гипотетической, предположительной, гадающей о неизвестном, лежащем в основе известного, и что они перешли с одного уровня обсуждения на другой, где фантазия играет более важную роль. Так что они становятся как ребенок, описанный Платоном (378D), который «не может судить, что является аллегорическим, а что буквальным». 

Исследование останавливается, когда оно превращает фантазию о начале в гипотезу о происхождении, когда аллегория может быть представлена как буквальная реальность. Так как доминанта начала управляет исследованием, то подлинным источником искомого является архетип ребенка, а подлинным побудителем стремления является потерянный ребенок. Под влиянием этого архетипа психологическое исследование само по себе является аллегорией: поиск воображаемого детства, будь то языкового, человеческого, невротического, якобы похороненного в предшествующем состоянии, будь то в примитивных мифах, археологических раскопках, подсознательных ментальных структурах, корневых слогах. 

Поскольку эти истоки воображаемы, мы могли бы также сказать, что истоки лежат в воображаемом, подразумевая, что истоки каждого глубокого человеческого вопроса, сформулированного в академической, научной дисциплине, лежат в mundusimaginalis. Это обеспечивает архетипический фон или формальную причину исследуемой материи, следовательно, исследование удовлетворяется только тогда, когда оно достигает экстенсивно фантастической реконструкции начал, будь то в предыстории индивида или исследовательском поле. Когда достигается образное, архетипическое побуждение в исследовании удовлетворяется. Тревога подавлена. Ребенок, так сказать, вернулся домой. 

 

Фантазия творчества 

Тема, которую мы обсуждаем на этом съезде, творчество, также частично принадлежит к числу фантазий констеллированных вокруг детского архетипа. Существует много понятий творчества, и мы уже рассмотрели их и сгруппировали в предыдущей лекции («О психологическом творчестве», 1966), что теперь избавляет нас от необходимости тратить время на то, чтобы обговаривать актуальность этой темы. 

В литературе по психологии одно из понятий творчества - оригинальность, воображение, Эрос, новизна, игра, непосредственность, наивность - выражает ребенок. Джордж Боас собрал цитаты критиков и художников, в которых отождествляются творческое видение и видение ребенка. Когда мы отождествляем творчество с этим набором коннотаций, мы берем перспективу из архетипа ребенка. Следовательно, когда мы говорим о бессознательном как о «творческом бессознательном», мы видим его главным образом в облике ребенка, и наши упрощения его процессов - ребячество. Культ детства продолжается в том трепете, с которым мы воспринимаем «творчество», в том внимание, которое мы обращаем на «творческую личность» и «творческий импульс». Нас не должно удивлять, что психологические исследования творчества часто приводят к глупым результатам, особенно заметным, когда игре отводится непропорциональное место, как если бы воображение не было ни дисциплиной или искусством, ни работой. Последние идеи Винникотта являются примером этого. Его длительная преданность детской психиатрии привела к теории игры, которая распространяет это слово на метапсихологию творчества, архетипическим фоном которой является ребенок. 

Сосредоточенность на детском аспекте творчества заставляет нас упускать из виду и другие его стороны: разрушение и агрессию тени, работу эго, возобновляющуюся периодичность матери, капризность Анимы, упорядоченные пределы и неизбежные неудачи - все это тоже входит в психологические описания творчества и играет свою роль в формировании любого произведения искусства. 

 

Фантазия о будущем 

Есть еще пятая фантазия, принадлежащая ребенку. Эта фантазия тоже подкрадывается к нам, когда ребенок не удерживается в сознании. Архетип ребенка говорит также на языке целей. Одним из его основных элементов является будущее. 

Цель, с психологической точки зрения, есть конечная причина в аристотелевском смысле «того, ради чего». Поскольку конечная причина входит в каждый комплекс как одно из его четырех оснований, ребенок никогда не отсутствует; мы чувствуем его в нашей надежде. Но потом его забывают, бросаясь вперед к фантазиям о целях, к буквализированным надеждам. Каждый комплекс проецирует телеологию о самом себе: как он будет развиваться, какова его цель, как он может быть разрешен или доведен до конца. 

Терапевтическая психология тоже обладает телосом и говорит о целях, язык которых, как она предполагает, взят «эмпирически» из психики. Таким образом, она говорит о синтезе личности, индивидуации, соединении противоположностей, самости. У нее также есть проработанные образы цели - ляпис, мандала, дерево, ребенок - которые опять же являются результатом «клинических находок». Но спонтанную образность завершения и ее буквализацию в цели лучше держать отчетливой. В противном случае мы передвинем врожденный телос в наружный комплекс, в конец линии. Затем мы перемещаем телос от внутреннего компонента к внешнему образу; затем мы воспринимаем его буквально, помещая будущность в будущее, что является такой же наивной ошибкой, как и то, что мы воспринимаем действительную причину буквально и помещаем ее в прошлое. 

Предсказания о будущем комплекса и сведение его к прошлому – это фантазии внутри него. Действенная причина и конечная причина - это движения внутри каждой психической комплексности, дающее веру в то, что волнующий вопрос пришел откуда-то и куда-то уходит, отражая миф о генеалогии и миф об эсхатологии. Но психологически прошлое и будущее функционируют так, что цель - это динамизм, действующий сейчас в комплексе. Отделить телос - значит отделить путь и цель. Мы едва ли могли бы искалечить движение комплекса больше, чем говоря буквально о его цели, которая лишает его телеологического импульса, лишает его ребенка. Чем больше мы фиксируемся на таких целях, как цельность, самость и индивидуация, тем меньше скорее всего, они действительно работают. Чем буквальнее наше описание, тем больше мы одержимы фантазией о будущем, разыгрывая ребенка, хотя и замаскированного под язык мудрости высших и последних вещей. 

 

Материнство и вскармливание 

Когда ребенок возвращается через мимесис, и мы возвращаемся к его состоянию, разыгрывая детское поведение и испытывая детские эмоции, тогда также возвращается проблема «как с этим справиться». 

Здесь мы заметим существенный контраст между материнством и уходом. В их ранних открытиях, фрейдистской и юнгианской психологии, доминировали родительские архетипы, особенно материнские, так что поведение и образность в основном интерпретировались через эту материнскую перспективу: эдипова мать, позитивная мать и негативная мать, кастрирующая и пожирающая мать, борьба с матерью и кровосмесительное возвращение. Бессознательное и царство «матерей» часто отождествлялись. Благодаря этой архетипической герменевтике женские фигуры и воспринимающие пассивные объекты без разбора превращались в материнские символы. Что только не было матерью! Горы, деревья, океаны, животные, тело и временные циклы, сосуды и вместилища, мудрость и любовь, города и поля, ведьмы и смерть и многое другое утратили свою специфику в этот период психологии, столь преданной Великой Матери и ее сыну, герою. Юнг продвинул нас на шаг вперед, разработав другие архетипические женские формы, аниму, и я пробовал продолжить в этом направление Юнга, напоминая, что грудь и молоко не принадлежать только матери, что другие божественные фигуры, кроме Марии, Деметры и Кибелы, также могут принести что-то важное в психику, и что женщины, которые сопровождают Диониса являются не его матерями, а кормилицами. Как на тех фресках в церквях, где мадонна скрывает паству под вздымающимися волнами своих синих юбок, великая мать скрыла целый пантеон других способов воплощения жизни. 

Мать и кормилица разделены в мотиве брошенного ребенка. В мифе это две разные фигуры. Точно так же в наших реакциях на возвращение брошенного ребенка внезапные спонтанные сердечные аффекты, слабость и тоска, нарциссические требования и жалобы, игривость, фантазии о завоевании, непобедимости, особости - мы тоже могли бы различить принятие ребенка нянькой и матерью. 

Для материнского отношения это всегда вопрос жизни и смерти; мы одержимы тем, как все обернется; мы спрашиваем, что произошло и что произойдет. Мать делает вещи «отлично», преувеличивает, приходит в восторг, наполняет силой жизни и смерти каждую деталь, потому что отношение матери к ребенку личные, не в плане родственные и частные, но архетипически личные в ощущение, что судьба ребенка произрастает из личной матрицы ее судьбы, становясь судьбой в целом. Архетип матери дает персональную иллюзию судьбе. Все, с чем она имеет дело, становится ошеломляюще лично важным, но на самом деле является общей и совершенно безличной: божества и отвращение к отношениям матери и сына, столь глубоко личным, становятся сверхличностными чудовищами, точно так же, как переживания отчаяния, обновления, непрерывности и тайны отношений матери и дочери, которые кажутся столь фатально личными, становятся безличными вечными событиями. 

Рост, которому она способствует, тотален и страстен, смерть ошеломляет, метерь скорбящая, потому что матери всегда слишком много: доброта и поддержка, забота о слабости или интерес к честолюбию. Ее чрезмерность превращает ребенка в героя и бунтаря, в принцессу и блудницу, ибо ее страсть превращает наши обиженные заброшенные состояния в архетипически важные. 

Как спонтанно замечает Юнг в своем знаменитом эссе об архетипе матери (CW 9, 1, §172): «Мать - это материнская любовь, мой опыт и моя тайна». Хотя материнский опыт архетипичен, «странен, как природа», «жесток, как судьба», он настолько глубоко личностен, что, как замечает Юнг, мы склонны «взваливать на себя это огромное бремя смысла, ответственности, долга, рая и ада на плечи одного хрупкого и подверженного ошибкам человека...который был нашей матерью». «Эта фигура личностной матери вырисовывается настолько широко во всех персоналистических психологиях, что, как мы знаем, они никогда не выходили за ее пределы» (§159). Другими словами, архетип матери сам по себе ответственен за персоналистическую психологию и за то, чтобы взваливать бремя архетипа на личные фигуры, личные отношения и личные решения, а также за то, чтобы принимать себя так лично, свои проблемы и проблемы судьбы всегда как «мои собственные». Следовательно, материнский комплекс проявляется в слишком большом и слишком малом количестве личной жизни, бегстве в безличную даль в сочетании с личным очарованием и интенсивностью. 

Здесь мать и кормилица разделяются, хотя, как указывает Юнг, термин «материнский комплекс», заимствованный из психопатологии, всегда ассоциируется с понятиями травмы и болезни и таким образом вторгается в область кормилицы. И хотя Мария, кажется, и то и другое (у Иисуса не было отчетливой фигуры кормилицы в его жизни), наше западное сознание все еще испытывает трудности с разделением этих двух психологических установок, разделение необходимо. Кормилица не связана лично с ребенком; он не принадлежит ей, и ее история не может быть перенесена в ребенка; его жизнь и смерть не принадлежат ей; ее любовь к нему не является инцестом и табу. Таким же образом констелляция не является личностной, поэтому мы не должны предполагать, что кормилица является приемным родителем, заменой или «второй» матерью. Мы также не должны сводить эти архетипические различия к психодинамическим представлениям о «хорошей» и «плохой» груди, которая в конечном итоге возвращает конфигурацию кормилицы к конфигурации матери. 

Кормилица - это самостоятельная фигура, которая по-другому связана с бедственным положением брошенных детей. Прежде всего, травма, болезнь и воздействие удовлетворяются инстинктом ухода, связывания, восстановления, защиты, цели которых не выходят за пределы этих реальных потребностей; в акте нет роковой проекции, нет мечты о том, что произошло и что произойдет. Есть забота и немного надежды. 

Отношение к кормлению позволит ребенку оставаться брошенным, потому что так появляется место для возникновения кормилицы. Она питает его в его слабости или питает слабость. Материнское отношение ожидает чего-то - роста, появления личной судьбы, особенности. Забота и Надежда текут как одно целое. Но кормилица обязана принимать ребенка таким, каков он есть, и поскольку такое отношение может появиться только из раны, в связи с раной, то для того, чтобы кормление было констеллировано, сначала должно быть пренебрежение. Таким образом, происходит и обратное: кормилица может заставить нас чувствовать себя обиженными и покинутыми. Кажется, что ни материнства, ни ухода в одиночку недостаточно. Ребенку нужно и то, и другое, как нам нужно личное и безличное отношение к судьбе. 

Я полагаю, что мы могли бы рассматривать «ипохондрию», жалобы и нарциссический призыв о помощи как своеобразную констелляцию, возникающую в воображаемом мире, в меньшей степени материнский комплекс, чем попытки констелляции кормилицы. Безнадежные припадки Пикассо в постели по утрам, неспособного рисовать; флаконы с таблетками и пакеты с порошками Стравинского на каждом столе и полке; ни к чему не способный Кольридж; живот Карлайла, он и его жена попеременно ухаживают друг за другом; «умирание» Вольтера в течение сорока лет; жалобы Микеланджело и Дюрера; Елизавета Баррет Браунинг томящаяся на диване, Эмили Дикинсон запертая в своей комнате, Шарлотта Бронте и Джордж Элиот с ужасными головными болями и расстройством желудка, Скотт Фицджеральд встречается с Хемингуэем, чтобы поговорить о здоровье; Пронст в постели; Россини в постели, Дарвин в постели… вот ребенок и кормилица, комбинация, еще недостаточно исследованная психологией в ее попытках добраться до констелляции творчества и гения, ни в своих попытках понять психопатологию ипохондрии и неврастении, ни в своих анализах семей и битвах между их членами по поводу того, кто будет болеть, а кто ухаживать. 

Психотерапия приняла все феномены кормилиц в архетип матери, смешивая слабость с болезнью (смешивая кормилицу и медсестру, а затем и то и другое с матерью). В героической попытке освободиться от материнского комплекса мы ошибочно обращаемся против своей слабости и болезни. Инфантильный ребенок становится героем, Дионисом или Зевсом, либо остается патологизированной областью озарений или детской областью мечтаний, зависит от стиля ухода, который он получает. И мы не можем начать различать способность к уходу, пока не отличим уход от материнства. 

 

Мертвый ребенок 

Мотив, касательный к нашей теме, но отделимый, - это мертвый ребенок. Этот мотив встречается в снах, иногда в виде нерожденного ребенка, который никогда не появлялся на свет; кроме того, мертвый ребенок беспокоит нашу жизнь по-разному: страх смерти ребенка, чрезмерная забота о детях и ее обратная сторона - детская жестокость, а также вопрос об аборте. Последнее обычно обсуждается на языке целесообразности - контроля над численностью населения, морального греха и юридической неправоты по поводу лишения жизни, прав женщин. Однако возвращение темы абортов в сновидениях и ее сила в эмоциях свидетельствует о внутренней важности, заслуживающей психологического внимания. 

Аборт перекликается с более древней практикой воздействия на ребенка (апотезис), оставляющей нежеланного ребенка умирать. В качестве внутренней драмы абортированный ребенок является выкидышем архетипических качеств, которые мы представили: надежды на будущее, чувства победы, нового начала и завершенного конца. Мертвый ребенок - это наша потерянная надежда и потухшая искра, наше творческое разочарование и пораженное воображение, которое не может указать путь вперед, испарившиеся спонтанность и открытость. Неудивительно, что это горе и скорбь могут продолжаться много лет после фактического аборта, так как тема аборта выражает психическое состояние мертвого детства. 

Мать хочет, чтобы дитя вечно пребывало в царстве созидания, действия, любви - Деметра с Персефоной и Демофоном являются тому примером. Но смерть доказывает ее пределы. У него есть судьба, отделенная от нее, что снова показывает, что компонент ребенка отделим от матери. Если мы остаемся в пределах перспективы матери, то мертвый ребенок приносит только плач, и мы не замечаем ничего, на что бы еще указывала эта архетипическая тема. 

Ибо мертвый ребенок - это также ребенок, принадлежащий смерти, намекающий не только на смерть жизни, но и на жизнь смерти. Тогда смерть означает не конец как завершение жизни, но конец как цель жизни, означая невидимое, только психическое существование Аида, чье место находится «ниже» и «за пределами» жизни и чье время – «после» жизни с ее видимостью, ее созданием, действием и любовью. Абортированный ребенок означает прерванную жизнь ради Аида. 

Мертвый ребенок также может быть образом для ребенка души, выполняющего роль психопомпа, который, подобно образу и эмоциям классического погребального стиля, приводит психику к размышлениям обо всем, что относится к детскому архетипу, но с чисто психической точки зрения. Тогда мертвый ребенок делает возможной интериоризацию фантазий о будущем и росте, а независимость меняет свое значение, чтобы выразить независимость от жизненных ценностей. Тогда сама смерть уже не рассматривается глазами жизни, но, будучи ведомым мертвым ребенком, можно рассматривать смерть в ее собственных терминах как специфически психическое состояние, где нет ничего другого, кроме психики. Хотя этот мотив был слащаво сентиментален - прогулка по викторианскому кладбищу ради скульптур мертвых ангельских детей как эмиссаров запредельного - психическое содержание, конкретизированное в мраморе, тем не менее действительно. Этот образ однозначно объединяет Эроса и Танатоса, чья связь, хотя и понималась в неоплатонизме, была концептуально раздроблена рационализмом Фрейда. Мертвый ребенок может предложить исцеление тому, что разум разорвал на части и поставил в оппозицию. 

 

Ребячество - Детскость 

Самая глубокая загадка, связанная с возвращением ребенка, - это загадка, присущая любому архетипу, его якобы хорошим и плохим сторонам, удобоваримым и неудобоваримым частям, в соответствии с той моделью интеграции, которой мы служим. В случае ребенка эти полюса становятся детскостью и детским подобием. С одной стороны, человек работает над тем, чтобы стать зрелым, отбросить все детские вещи, развиться из инфантилизма и авидьи невежества. С другой стороны, человек должен стать ребенком, ибо только стать ее «концом». Как же тогда примирить две противоположные инструкции: преодолеть ребенка и стать ребенком? 

Эти полюса появляются уже у Платона, ибо дитя Меншо не то же самое, что дитя Лизиса, Республики и законов. И полюса появляются у Павла, который призывает иметь детское сердце, но не иметь детскости ума. Или, как сформулировал эту дилемму Августин: «детство предлагается нам как образец смирения, которому мы должны подражать, но в равной степени оно предлагается и как тип безумия, которого следует избегать». Разделение в архетипе также проявляется в том, что Филипп Ариес называет «двумя концепциями детства»: с одной стороны, снисходительное вскармливание, обеспечиваемое семьей, с другой – рациональное дисциплинирование, обеспечиваемое обществом, церковью и образованием. Разделение, наконец, появляется в теории образования сегодня, между нежными мыслями, которые берут свое начало от Руссо, Фребеля и романтиков и их видение от «детскости», и жесткими мыслями, которые следуют образцу более классическому, более средневековому, отделяющему в ребенке миниатюрного взрослого, чье впечатлительное «ребячество» требует лепки дисциплинированным образованием. 

Юнг предлагает сделать выбор между противоположностями и положить конец амбивалентности, присущей любому паттерну. Он предлагает детство без его ребяческой составляющей. Решение, которое он предлагает, состоит в том, что, жертвуя детскостью, человек создает новое детство, невинность, игру и спонтанность, которые восстанавливаются путем отказа от невежества, игр и непослушания. Мы движемся от ложной свободы к истинной свободе; только оставленное ребячество может быть возвращено как детскость; цепляние за глупость и невинность, никогда не бывает мудрым и юродивым. Несомненно, это предположение, развитое Юнгом (CW 11, §742), кажется правильным, ибо какое место в возрожденном индивидуализированном человеке отводится детскому раздражению и неспособности, слабостям и целеустремленным желаниям, а также магическим желательным надеждам, столь субъективным и столь необусловленным прошлым опытом. Что еще есть сознание, как не отбрасывание всего детского? 

Тем не менее, различие между ребенком и его детскостью трудно поддерживать. В действительности возможно ли разделение; можем ли мы выбрать один полюс? Разве ребенок - это не тот самый комплекс противоположностей, психическое воздействие которого происходит именно от напряжения его «хороших» и «плохих», его статичных и изменчивых сторон. Извлеките из ребенка инфантильность, и останетесь не с ангелом (которые в любом случае являются демонами силы и ужаса), а с идеализированным образом того, каким человек думает, что он должен быть, невинностью подавления, констелляцией брошенного ребенка, который волей-неволей должен вернуться. Мы не можем развивать психологию или психику через муки своих комплексов, пытаясь отделить даже через жертву или ради эсхатологии патологические элементы. 

Возможно, именно это и подразумевает психология под становлением ребенком. Значение именно то, какое и подразумевается: цельная позиция с патологической детскостью, думать и говорить, как ребенок, все еще младенцы, но мудрые, чьи воспоминания действительно превосходят опыт. 

Без тени ребячества как же нам войти в истинное сознание ребенка? Есть ли другой путь к невинности и смирению, чем через невежество и унижение, через то, чтобы стать простым, маленьким, боящимся? Быть ведомым маленьким ребенком тогда психологически подразумевает, следовать не только за чьим-то спонтанным удивлением и откровенным интересом, где что-то новое, и мы невинны, но также и за детскостью: за одиночеством и уязвимостью, за идеализаций величия на наружные органы и внутренние силы наших комплексов, которые дают нам родители, за опьянением магической неуязвимостью, за своеобразной сексуальностью, которая одновременно гермафродитична и не может быть реализована, а также за неадаптированными безжалостными чувствами, жестокостью ребенка, короткой памятью, глупостью, которые также образуют материал невинности. 

Особенно следует вспомнить открытия Фрейда, касающиеся ребенка, в связи с идеей возрождения, столь характерной для детского архетипа. Поскольку воскресение всего человека включает в себя тело, его греховные, слабые, похотливые стороны. Мы не можем пренебрегать ребенком, телесность которого подтверждает Фрейд. Если мы где-то и становимся жертвами ребячества, или воюем с ним, то в теле с ним обращаются как с врагом, как с низшим существом, которого нужно дисциплинировать или снисходительно баловать. Но если ребенок - даже Фрейдовский - является, по крайней мере, частично реминисцирующим имагинальным фактором, то телесные импульсы, которые мы ассоциируем с ребенком, также должны, по крайней мере частично, относиться к имагинальному телу. Даже наши полиморфные извращения и наши стремления к детскости обеспечили бы доступ к детскому подобию воскрешения, где работа возрождения протекала бы через инфантильную сексуальность, дисциплину извращения. Мы больше не могли настаивать на различии между детским и инфантильным. 

Но нужно ли так много отдавать этому архетипу, чтобы он олицетворял не только тело и конкретный способ непосредственного переживания, но и почти всю нашу субъективность? Должен ли ребенок нести наши телесные наслаждения и наши воображаемые воспоминания, нашу целостность и наше творческое освобождение, нашу игру и наш Эрос, наше прошлое и наше будущее? Если мы дадим все эти аспекты существования ребенку, то конечно, эти области опыта станут детскими. Тогда Эрос наполняется детскими страстями, тело - детскими жалобами, революция – детским представлением, воображение - детской фантазией, а конкретная игра - низшей деятельностью. Тогда мы также никогда не сможем удовлетвориться ни одной из этих областей, как они есть; они должны быть «развиты» - наша фантазия посредством активного воображения или арт-терапии, а также наши тела, наш Эрос, наше веселье и революция тоже должны пройти через процесс становления сознательными, более «зрелыми», потерять «примитивность». 

Даже детство не должно оставаться областью ребенка, ибо детство - это главным образом слово, которым мы пользуемся, чтобы охватить способы переживания и восприятия, образные способы, от которых мы каждый миг отказываемся ради более взрослого поведения, то есть более концептуального и более волевого. Если мы откажемся от «детства» как прикрытия того, что наиболее ценно для человеческой жизни, тогда дилемма ребячества и детскости может быть решена. Потому что нам не нужно быть свежими, наивными и простыми «чтобы стать как ребенок», мы могли бы отказаться от идеализации игры как пути к воображаемому. Мы больше не будем верить, что мы должны быть невинными, чтобы быть новыми, простыми, чтобы быть целыми. Возвращение детской тени к идеалу детского подобия возвратило бы целостность ее страдания и слабости, а воображению - как психопатологические искажения, так и тяжелую работу по актуализации. 

 

Вынашивание ребенка 

Поскольку отказ от ребенка - это мифологический мотив, он выступает как постоянная психологическая реальность, которая не должна быть излечена, но должна быть разыграна. Но как это сделать? Мифология может дать тему и образец, но глубинная психология с ее практической целью «что-то изменить» (Фрейд) обращается к этому предмету с вопросом о порядке принятия. У нас нет простого ответа, и то, что было раньше, чрезвычайно усложнило довольно незамысловатый мотив. Томас Манн писал, что только исчерпывающее действительно интересно; в психологии только сложное действительно репрезентативно. 

Модель, которую мы выявили, показывает порочный круг. Отказ от ребенка, чтобы стать зрелым, а затем отказ в пользу ребенка, когда он вернется. Мы либо подавляем, либо нянчимся с этим лицом нашей субъективности. В обоих случаях ребенок невыносим: сначала мы совсем не можем его поддерживать, а потом и вовсе уступаем ему дорогу. Мы следуем шаблону, содержащемуся в самом слове «отказаться», чередуя противоположные значения «потерять» и «освободить». С одной стороны, мы освобождаемся от какого-то состояния, позволяя ему уйти от нас, а с другой стороны, мы освобождаем себя, отпуская его. 

Один из способов, которым мы отдаем себя ребенку, в форме фантазий, называемых идеями, посредством которых ребенок в сублимированной форме захватывает наше сознание. Это психологическая аксиома, что чем больше мы отдаляемся от подавленного ребенка, тем более уязвимы мы для обладания этой оставленной частью (CW 9, 1, §277). Чем более невыносимыми мы находим детские эмоциональности в нашей субъективности, тем больше мы становимся жертвами детских упрощений в наших идеях, которые мы не можем попытаться отразить в объективность, зрелость и ответственную бесстрастность. Тогда ребенок доминирует над нашей теорией, формируя наивные концепции психики и терапии, роста и целостности, революции и свободы, любви и гения. Затем мы выбираем или выбираемся сентиментальными философиями чувства, которые отрицают ценность интеллекта - только соединяют, связывают, верят, встречают - ибо ребенок представляет доброе, невинное сердце. И этот ребенок - первичный антиинтеллектуал, который знает без обучения то, что скрыто от ученых, но открыто младенцам (Лука 10:21-22). 

Опосредованно мы также рассматриваем способ констелляции этого мифического мотива в нашей индивидуальной субъективности. Отношение между психикой и мифом идет в двух направлениях: мифемы управляют душой, но в то же самое время, когда она живет, они вовлекаются в осуществление этих актов, в героическую модель сознания, всегда обращенную к ребенку за своими истоками. Мы никогда не сможем выполнять задачи эго, справляясь, борясь, продвигаясь к свету и знанию, не возвращаясь также и к ребенку. Концепция эго, столь пронизанная героическими мифемами, основана также на покинутомребенке как его предпосылке. (CW 9, 1, §281-84; Ньюманн, стр. 45) Ребенок возвращается, скрытый в криках героя, чтобы хвастаться и контролировать свое наивно буквальное представление о реальности. 

Но ребенок не должен возвращаться только как герой. На самом деле он не должен «возвращаться», если его никогда не подавляли, не отбрасывали. Дионисийское сознание хранит ребенка в себе как постоянный аспект архетипические структуры: в старейших дионисийских весенних праздниках в честь бога нового вина, второй день принадлежал ребенку; маленькие дети принимали участие в ритуале и детские кувшины с питьем давались им вместе с игрушками и коронами. 

Поскольку мифы всегда истинны, они всегда происходят; мы ежедневно отказываемся от ребенка в наших отношениях и действиях. Все, что мы не признаем как рожденное, от чего бы мы ни отреклись, чему бы мы ни отказали в историческом происхождении, становится еще одним сиротой. У сироты нет истории, все впереди, полное будущее. История обеспечивает происхождение психических событий, давая им фон в расе, культуре, традиции. Когда мы отказываемся от исторического аспекта в наших комплексах, от того, как история достигает нас через наши комплексы - ибо именно в них моя раса, мои предки и моя историческая культура влияют на меня наиболее тесно, - тогда мы создаем сирот: мы оставляем наши комплексы во власти детского архетипа. Они отправляются в детский дом, рассадник психопатии ренегатов. 

Таким образом, как психолог я должен отказаться от нападения на истории с двух сторон: от мистики религии, что прокладывает путь для духовного возрождения, пробиваясь сквозь историю, и от глашатаев политических перемен, готовых начать все заново, превратив прошлое в «ведро пепла» (Карл Сэндберг). Культы непосредственности, релевантности, трансцендентности, революционности - будь то расширение сознания или социальное освобождение - это культы детства в новой форме (но прочтите Маркузе!), отрицающие исторические корни комплексов, превращающий их в сирот, за которыми ничего нет. Тогда история, как и Эдип, возникает из пустоты. Заблуждение Эдипа относительно своей истории было существенным для его трагедии. 

Может показаться странным, что американский психолог, обращаясь к европейским интеллектуалам, делает акцент на истории, поскольку для Европы, как сказал Джойс, «история – это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться», однако психологическая реальность лишь отчасти отделима от исторической реальности. Наша субъективность усложняется на протяжении всей нашей западной истории, и мы никогда не сможем пробудиться от нее, если не распознаем ее в наших комплексах. Если психотерапия видит свою задачу в изменении и исправлении «односторонней экстравагантности сознания» (Юнг), психотерапия является попыткой также переосмыслить историю и ее работу в комплексах. Изменение в психике - это изменение в истории, и именно поэтому психическое изменение так трудно, ибо оно означает движение истории. И все же ничто не движется ни в нас самих, ни в мире, если история не переносится. Революция, которая пренебрегает историей, ничего не изменит; она оставит психику нетронутой и, таким образом, станет новым подавлением. 

Архетип ребенка, в силу его а-исторических и доисторических тенденций, формируя сознание по своему образцу, заставляет нас потерять историю, произведя поколение брошенных детей, которые видят все вещи в их начале и конце, существование всемогущей надежды и катастрофического страха. Одержимость этим архетипом также имеет свою другую сторону, родительский полюс для ребенка, который дает нам обременительное чувство родительства, всемирной ответственности, родительскую инфляцию, компенсирующую ребенка. Тогда мы все становимся заботой среди экзистенциальной покинутости. 

История дает смысл тому, что подлинно; она ограничивает возможное. Без исторического смысла все ново и всякое может случиться. Любой бредовый курс спасения открыт - и путаница в субъективности о том, «как быть» и чего хочет душа, сочетается с мириадами освободительных программ, включая поворот на Восток как выход из Западной истории. Психология сама по себе имеет тенденцию быть просто еще одним «путешествием», благодаря влиянию ребенка. 

Но психология Юнга - это всецело отражение исторической психики, а не программа ее трансцендирования. Юнговское видение сложной поливалентности целостности, чреватая бесчисленными возможностями и индивидуально отличающаяся, слишком драгоценна, слишком плодородна, чтобы стать еще одной иллюзорной фантазией о всемогуществе с целями стойкой независимости, достигаемой через наивный рост к единству, где становление самостью и становление Богом сливаются. Конечно, психология может быть более критичной и менее детской в своем использовании «целостности» и «я»; конечно, психология может отказаться в своей теории от своих фантазий о росте, творчестве, независимости и будущем, так что изменение может быть оставлено как изменение и его виды более точно отмечены - не всегда новизна и развитие - и неизменное можно рассматривать менее печально. Тогда индивидуация может быть отделена от развития, чтобы точнее отражать действительность опыта. Ибо разве задача психологии не в том, чтобы отражать психику такой, какая она есть, а не в том, чтобы структурировать ее с помощью герменевтической системы или внедрять психотерапию как психологическую догму? 

Отражение психики такой, какая она есть, было предметом нашего исследования. И я имею в виду «эссе» - попытку артикулировать и тем самым констеллировать тот уровень архетипической субъективности, которым является ребенок. Но наша попытка неизбежно потерпит неудачу, чтобы соответствовать самому предмету. Наша неадекватность отражает ее беспомощность. Таким образом, мы не можем ожидать, что то, что психика говорит через слово «детство», может быть переведено в зрелую и интеллектуальную речь науки или учености. Психология, как мне кажется, слишком долго трудилась над этой ошибкой. Наше эссе скорее следует следующим строкам: «каждая попытка/Это совершенно новое начало и другой вид неудачи … И так каждый риск/это новое начало, набег на невнятное ...» Таким образом, неудача и риск принадлежат друг другу, каждая из них является частью побуждения к новому началу в отношении ребенка, стимулируя наше воображение об архетипическом детстве. 

Доминирование детского архетипа в нашем психологическом мышлении, помимо размягчения нашего интеллекта, лишило взрослого его воображения. Эта «низшая» деятельность была отнесена к детству, как и многое другое нереальное, аутоэротическое и примитивное. Взрослый должен вернуться в детство, чтобы вновь обрести воображение - ощущая его нереальным, аутоэротическим, примитивным - ибо утраченное детство означает утраченную силу воображения, амнезию как утраченную память, утраченную способность к прозрению в Неоплатоническом мире. Таким образом, «взрослый» и «зрелый» стали обозначать демифологизированное существование, в основе которого лежат мифемы, возвращающиеся к взрослому и его психологии сентиментальными и упрощенными способами, которые мы предложили. Мы могли бы сжать этот психологический процесс в формулу: чем выше уровень эмоциональной уязвимости и воображаемой реальности, тем больше мы будем отданы ему в наших рационализированных фантазиях. 

Предпочтительнее, чем разделение на ребенка и взрослого и вытекающие из этого паттерны заброшенности, которые мы обозначили, была бы психология, менее сосредоточенная на ребенке, его горестях и романтизме. Тогда мы могли бы иметь психологию, описывающую человека, одним из аспектов которого является вечное дитя, несущее свою неизлечимую слабость и нянчащее ее, действующее на дитя не путем развития или оставления, но вынашивающее дитя, содержащее в себе дитя. Тогда наш субъективный опыт мог бы быть отражен психологией, более точной в своем описании и более утонченно классической, где ребенок содержится в человеке, который несет в своем лице и облике стыд ребячества, его неизменную психопатологию - непередаваемую, непереформированную - и непобедимые высокие надежды вместе с уязвимостью этих надежд, который несет свое оставление с достоинством, и чья свобода исходит из воображаемого, искупленного от амнезии детства. 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

Статья

Тайна исповеди

юнгианство, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"