Перевод

Глава 6. Наследие Рима

Маски Бога

 
 
 
Глава 6 
 
ЗОЛОТОЙ ВЕК ИНДИИ 
 
I Наследие Рима 
 
В 399 году н.э. Фасянь - первый из внушительного списка буддийских странствующих монахов Китая, покинул процветающую столицу Чанъань и направился по старому Шёлковому пути, который проходил из Китая в Рим, покорять просторы Лобнора. Спустя шесть лет он достиг столицы Пенджаба Таксилы, вступил на территорию Индии, и на протяжении последующих шести лет шествовал по ней с западного в восточном направлении давая наставления и вступая в споры с учёными людьми, посещая священные места и радостно созерцая добродетель людей и красоту буддийских святынь. 
"Не поддаются описанию то достоинство, с которым держат себя священнослужители и то поражающее по силе своей влияние, которое оказывает на умы религия в странах Индии": писал он в своём журнале. 
 
"Со времени вступления в нирвану Господа Будды правители, управляющие лица и домохозяева возвели множество монастырей для монахов, а также снабдили их полями, домами, садами, слугами и скотом, дабы они могли поддерживать себя. Принадлежность этих угодий начертана на медных табличках, которые передаются в царственных семьях из поколения в поколение, и никто ещё не дерзнул отторгнуть их. Каждому из монахов предоставляется уединённая келья в вихарах и там их обеспечивают постелями, матрасами, пищей и питьём; они проводят свои дни в исполнении дел милосердия, чтении писаний и медитации. Если в монастырь прибывает незнакомец, старшие монахи, предварительно приняв у него одежды и миску для подаяний, сопровождают его в гостевую обитель. Они предлагают ему воду для омовения стоп, масло для умащения и готовят для него особый обед. После краткого отдыха они уточняют его монашеский статус и выделяют ему комнаты в соответствии с ним. В течение месяца, следующего за сезоном дождя, благочестивые жители собирают общее подношения для монахов; те же, в свою очередь, проводят великое собрание, где проповедуют величие Закона.[1] 
 
В период, описываемый Фасянем, буддизм процветал на территории Индии под покровительством славного индуистского монарха Чандрагупты II (правил с 378-414 н.э.). Вырезанные в скалах монастырские залы и святилища Аджанты, древнейшие из которых датируются о 50 г. до н.э., увеличивались в размерах и их отделка становилась все прекраснее, являя многочисленные декоративные мотивы неизвестные дотоле индийскому искусству. В Китайском Туркестане величественные утёсы также становились площадкой для вырезания пещерных буддийских храмов. В 414 году, который является также годом смерти Чандрагупты, начались работы по созданию китайских буддийских пещерных комплексов в Юньгане. Именно в этот период изображения Будды приобрели свою математическую точность: грандиозные фигуры возводились как из камня, так и из металла. Потому, когда наш отважный путешественник в 411 году отплыл на корабле из порта Тамралипти в устье Ганга и, спустя две недели, достиг Цейлона, он обнаружил, что там буддийская вера не менее почитаема, чем на материке. 
В один день ему довелось случайно увидеть, как в святыне в поклонении была задействована китайская веялка из тафты и это так тронуло Фасяня, что он разразился рыданиями и преисполнился решимости отправится из Явы, куда он попал на огромном корабле наряду с двумястами другими пассажирами, прямо домой. Он нашёл корабль поменьше и, вместе со своим бесценным грузом в виде буддийских изображений и свитков, достиг порта Куончау в Северном Китае в 414 году. 
На протяжении всего своего пути Фасянь строго придерживался буддийских основ; однако уже в его время в Индии, несмотря на все великолепие, в каком проявляло себя почитание Порядка как там, так и на всей территории Азии, основной креативный импульс задавал уже не буддизм, но вновь воспрявший, в высшей степени утончённый брахманизм, получавший щедрых покровителей из царских семей и доведённый до совершенства поколением брахманов, которые прекрасно сумели совместить и объединить местные и чуждые, развитые и первобытные традиции дабы создать то, что мы без преувеличений можем назвать наиболее богатой, утончённой и всеобъемлющей мифологической системой - или, точнее, плеядой систем - из всех, что когда либо были известны человеку. 
Одним из величайших представителей этого века был индуистский поэт Калидаса, чья прелестная пьеса вдохновила Гёте на написание следующих строк:  
 
Хочешь ли ранний рассвет плодами позднего года украсить, 
Хочешь ли то, что зовёт и чарует и что утоляет, 
Хочешь ли в слове одном постигнуть и Небо и Землю, 
Молвлю "Шакунтала" я, этим все сказано вдруг".[2] 
 
Этот внезапный бурный рост по всех сферах индуистской жизни - в искусстве, литературе, науке и религии, ясно прослеживается во всех трудах, дошедших до наших дней с тех времён, которые вместили в себя и "рассвет и плоды" и к которым обращают свой взор все индуисты и поныне, мечтательно отодвигая их в далёкое прошлое, дабы пред взором нашим предстала величественная картина многих тысячелетий, преисполненных той пышной величественности и гармонии, которую Индия переживала в этот краткий миг своего апогея. Действительно, пожалуй наиболее примечательной особенностью этого века выступает тенденция тех, кто ответственен за его величественный расцвет, приписывать все достижения их гения, проявленные в искусстве, науках, теологии, социальных и аскетических укладах не себе, но божествам и мудрецам представляемого мифологического прошлого. 
Конечно же, подобная тенденция проявляется не только в Индии. Далее мы рассмотрим также её проявления в Китае. Послужила она вдохновением также и для авторов Пятикнижия. Однако то величие и утончённость, какого достигла индийская мысль  в пятом веке нашей эры являют собой нечто в действительности исключительное; все здесь, от обновления религиозных верований и ритуалов, морального и социальных устоев до расцвета изобразительных искусств, литературы, театра, музыки и танца было рационализировано до малейших деталей, дабы сложилось впечатление о том, что они являют собой возрождённый, присущий Индии испокон веков, порядок, однако большая часть этого наследия уходит корнями не к истории Индии, но к Риму. 
"Не было ещё такого года,"  писал Плиний Старший (23-79 н.э.), "когда в Индию не ушло бы от нас 550,000,000 сестерциев, в обмен на которые поставляет она собственные изделия, которые уходят у нас уже по цене в 100 раз превосходящей их первоначальную."[3] 
"Женщины ради тщеславия подвешивают такие жемчужины к пальцам и ушам, по две или по три штуки к каждому, и для этих предметов роскоши подбираются иноземные наименования, выискиваемые теми, кто изощряется в мотовстве, ведь подобное украшение называется «кроталиа» (кастаньеты), как будто можно получать удовольствие от треска, издаваемого бьющимися друг о друга жемчужинами; иметь жемчуг стремятся даже бедняки, которые утверждают, будто жемчуг — это телохранитель женщин на улицах и площадях. Более того, украшают жемчугом и ноги, причём прикрепляют его не только к ремешкам у обуви, но покрывают им и целые сандалии. Уже недостаточно даже носить жемчуг, нужно ещё обуваться в жемчуг и ходить по жемчугу".[4]
Очередными свидетельствами существования этой торговли выступают  римские монеты из коллекции музея в Мадрасе, на которых имеются печати Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона (42 г. до н.э. - 68 г. н.э.); реже встречаются печати Веспасиана и Тита (69-81 гг. н.э.); затем снова следует период увеличения их количества с печатями Домициана, Нервы, Трояна и Адриана (81-138 гг. н.э.).[5] Обнаружен также журнал неизвестного египетского грека, гражданина Рима, который  во времена Плиния лично совершил путь на своих торговых судах по Красному морю - наиболее популярному пути в Индию и обратно: "Перипл Эритрейского моря". 
"Музирис", пишет он, описывая главный порт на юго-западе Индии, " процветает благодаря кораблям, приходящим в него из Ариаки и эллинским." В числе экспортируемых продуктов указан перец; а также вывозили "достаточное количество жемчуга, и слоновую кость, и серикские хлопковые одежды, и гангитийский нард, и малабатр, и прозрачные камни всех видов, и алмазы, и аквамарины,  и черепаху."[6] 
В качестве продуктов импорта указаны: " вино— италийское, и лаодикийское, и аравийское, и медь, и олово, и свинец, и коралл, и топаз, одежду— без рисунка  и броскую всех видов, разноцветные пояса в локоть длинной, стиракс, клевер , необработанное стекло, реальгар , сурьму , золотые и серебряные денарии, меняемые с некоторой выгодой на местную монету, мазь— и недорогую, и в небольшом количестве.  Царю же привозят дорогие изделия из серебра, музыкантов, красивых девушек для сожительства, и прекрасное вино, и дорогую одежду без рисунка, и отличную мазь."[7] 
Область, лежащая в глубине материка на востоке от неё, охватывает многие пустынные страны: и огромные горы, и множество разнообразных зверей: леопардов, и тигров, и слонов, и огромных змей, и гиен, и много видов собакоголовых". 
Однако, автор не преминул отметить, что там имеется также "и огромное число многолюдных народов вплоть до Ганга."[8] 
В середине сороковых годов сэр Мортимер Уилер обнаружил на юго-восточном коромандельском побережье Индии развалины внушительной торговой стоянки римлян - Арикамеду. 
 «Многочисленные обломки гончарных изделий из красной глазури которые, как известно, производились в Италии в первые века до н.э. и н. э., а также обломки двуручных сосудов или амфор, характерных для средиземноморской винной торговли того периода, наряду с римскими светильниками и стеклянной посудой в совокупности своей свидетельствуют,"  утверждает Уилер в своём докладе, "о том, что Арикамеду являлся одним из постоянных «яван» или западных торговых станций, о которых писали как греко-римские, так и древние тамильские писатели ». 
 В частности этот порт специализировался на торговле камнями. «Здесь продавали золото, полудрагоценные камни и стекло, а два камня из обнаруженных, имеющие на себе следы глубокой гравировки с элементами дизайна греко-римкого типа и ещё один из этими же элементами, однако не законченными, свидетельствуют о том, что на стоянке на постоянной основе пребывали западные мастера." Наличие нескольких огороженных стенами двориков связанных с аккуратно выстроенными резервуарами, снабжёнными рядом кирпичных дренажных каналов также свидетельствует о том, что "здесь велись работы по обработке муслиновой ткани, которая с древних времён выделялась в числе продуктов для экспорта в этой части Индии."[9] А трёмястами милями севернее от этой стоянки, в скульптурной отделке Амарвати, которая с первого по третий вв. н.э. выступала в качестве наиболее роскошной буддийской ступы, мы находим несколько изображений европейцев, кроме того, особенности некоторых скульптур отчётливо указывают на заимствование эллинистических мотивов.[10] 
Другими словами, мы имеем многочисленные свидетельства существования оживлённой торговли между Индией и Римом в первых веках нашей эры, которая сопровождалась помимо товарного, также и культурным взаимообменом. В Александрии, Египте было множество индийских учёных: о них говорит как Дион Хрисостом (о 100. г. н.э.), так и Климент (о. 200 г. н.э.).[11] На севере, где в о. 100 г. до н.э. пролёг старый Шёлковый путь из Рима в Китай, кушаны активно развивались в направлениях торговли и дипломатии, приобретая полезные связи на обоих из этих поприщ. Так вступил в свои права век организованной мировой торговли, покоряющей земли и моря и связывающей прочными узами, которые по мере времени только возрастали в своей силе и сложности, четыре великих области древнего мира, от Рима (который ныне включал в себя Францию и Британию) до Дальнего Востока. 
Однако все эти значительные события теряются на фоне того, которому суждено было произойти далее; как отметил бывший куратор музея Барода доктор Германн Гётц, в начале пятого века н.э. случилось событие, имеющее эпохальную значимость для Индии, и первая фаза его имела место быть в Риме. 
"Всем известно о тех жестокостях, которым подвергали римляне христианских мучеников," пишет доктор Гётц; однако, когда расклад дел изменился, те, кто несмотря ни на что, желали остаться верными своим языческим богам, подверглись не меньшим гонениям.” 
 Под руководством Теодосия I проводилось систематическое уничтожение древних культов (380-415), сопровождавшееся яростным сопротивлением, однако вплоть до конца шестого века искоренить их полностью так и не удавалось. Производилось систематическое закрытие храмов, проведение языческих жертвоприношений каралось смертью, а жрецы преследовались и казнились."[12]  Однако "отчаявшиеся готовы обрести любое прибежище", и, отмечает доктор Гётц, "таким прибежищем для них стала Индия, торговые отношения с которой всё ещё поддерживались в тот период." 
Быть может именно этот факт повлиял на то, что славившаяся своей толерантностью в период правления Чандрагупты II Индия (в 378-414 годах, которые, следует отметить, совпадают с годами правления Теодосия I) пережила внезапный культурный расцвет, породивший в действительности величественные и прекрасные архитектурные, скульптурные, письменные, социальные, религиозные и политические формы неведомые Индии дотоле, однако несущее в себе сотни намёков на принадлежность к позднему Риму. 
Остановимся здесь, чтобы указать на некоторые детали. 
В области архитектуры: четырёхугольный каменный постамент с бортиком и колоннадой напоминающий эллинистические templum in antis, который на короткий промежуток времени доминирует во время правления Чандрагупты II, однако уже в период его преемника Кумарагупты I (414-453) вытесняется усовершенствованным постаментом с неким подобием треугольной башенки на конце, по видимому вдохновлённым образами зиккуратов и связанным с внедрением в этот период в Индию вавилоно-эллинистической астрономии. Также из римского искусства позаимствован способ размещения статуй в нишах, особый тип декоративной отделки с завитками и фризами, в которых Эрот играет среди переплетающихся лиан, а также другой тип, заключающийся в ряде выступающих кубиков, либо лепестков, либо четырёх и более розеток с лепестками; далее: лепнина на торусе в форме лавровых или аканфусных пучков, определенные декоративные элементы трона Будды, гирлянды из жемчужных нитей, ниспадающие и поддерживающие основания; мотив, популярный в оформлении римских саркофагов, в виде полуоткрытой двери с выглядывающей из-за неё девушкой. Также сюда относятся некоторые мотивы представленные водоплавающими химерами (макара), птицеподобными гарпиями (киннара), львиноликими (киртимукха), парящими небожителями (гандхарвы и апсары) техники литья бронзы с инкрустацией, эмалью и глиптикой и число этих сходств слишком велико, чтобы сомневаться в том, что здесь мы видим ничто иное, как массовую адаптацию образов и идей, которая, как подробно описывает доктор Гётц, проявляется также и во множестве других деталей, от образа мысли до письменной формы их выражения, от танцевальных движений до способа укладки волос. 
Однако, - и это самый важный момент: "Несмотря на то, что здесь было воспринято такое огромное количество новых идей, техник и типов, которые буквально положили начало новой главе в истории индийского искусства, ничто из этого не принималось здесь в неизменном виде, en bloc. ... Все разбиралось на составные элементы, подводилось в рамки индийских концепций и перерабатывалось в соответствии с индийскими принципами."[13] Эллинистическому канону человеческого тела был противопоставлен индийский. Эллинистически-римской типологии была противопоставлена индийская, которая была направлена на совершенно иной образ жизни. Заимствованные архитектурные и скульптурные мотивы адаптировались и заменялись аналогичными индийскими: тритонов заменили гандхарвы; акантовые листья - лотосы. Использовался также и местный фольклор, который брахманы систематически (но никогда в полной мере последовательно) приспосабливали к своим собственным целям. В результате мы имеем, снова цитируя доктора Гёце: "полное переписывание истории, сравнимое, пожалуй, лишь с тем, что совершалось в наши дни нацистами и коммунистами."[14] События действительного прошлого были вытеснены и заменены мифологической проекцией, которая должна была обеспечить непоколебимость и исключительность состоявшегося уклада, долженствующего во веки веков поддерживаться в этом издревле установленном виде вопреки любой ереси, любому осуждению и любой правде. 
"Революция Гупты увенчалась успехом благодаря слогану о том, что он намеревается возродить "старые добрые времена" древних риши, героев и богов. На деле же в самом расцвете находился процесс зарождения и развития совершенно новых культурных форм. Однако все нововведения подносились под видом провозглашённых в далёком прошлом, и, когда была возможность, ссылались на самих богов в качестве их создателей."[15] 
Вот какие процессы происходили в этот бурный век, когда китайский паломник Фасянь прибыл в Индию, чтобы в удивлении лицезреть момент её апогея: то золотое мгновение, когда Индия пребывала в статусе ведущей цивилизации человечества.[16] 
 
 
II. Мифологическое прошлое 
 
Главным мифологическим письменным источником золотого века Индии является эпос Махабхарата, большая часть содержания которого, несомненно, уходит корнями к незапамятным временам, возможно даже ранее о. 400 г. до н.э., однако стиль и манера последних её частей указывают  скорее на о. 400. н.э. и последующие года. Этот труд, который по объёму своему в 8 раз превосходит Илиаду и Одиссею вместе взятые,  представляет собой многовековой пласт, в котором мы находим мифологические, ритуальные, моральные и генеалогические данные; это "конгломерат", выражаясь словами одного разбирающегося в этом вопросе авторитета, "огромного множества взглядов и, что наиболее важно, взглядов совершенно противоречащих друг другу и, тем не менее, мирно уживающихся в непосредственной близости."[17] 
Было бы весьма утомительно и, к тому же, совершенно бессмысленно приводить здесь содержание этого масштабного труда. Однако, в качестве прекрасного образчика его стиля, мы можем взять повесть о предполагаемом авторе этого труда, которая приводится в первом его томе. Великого риши Вьясу часто называют Гомером Индии, однако на самом деле, его роль куда более значима. Гомер несколько походил бы на Вьясу, если бы, не ограничившись описанием Троянской войны, воспел качества всех её участников с обеих сторон. Сложно подумать и о более красноречивом имени, чем Вьяса, которое дословно, означает "распространяющий либо отправляющий (ас) во всех направлениях (ви)". Ибо этот человек был не только автором самого потрясающего произведения и сотворителем всех его главных героев с обеих сторон, но также автором всех восемнадцати, если не более Пуран (которые представляют собой серию меньших эпосов, датируемых примерно с четвёртого по шестнадцатый века нашей эры), собирателем и систематизатором четырёх Вед, создателем философии Веданты и, кроме того, совершенным отшельником, обитателем леса. 
Биография этого риши, которая является типичной для Индии, уходит к тому величественному золотому веку, к которому поэты начали обращаться уже во времена Канишки и который освещает прошлое Индии так бесконечно далеко, как не смогла зайти в своей истории ни одна другая страна. Был в те времена славный правитель по имена Васу, который в высшей степени чтил добродетель (дхарму), однако не менее почитал и охоту; как-то случилось, что одна крупная гора неподалёку от его столицы* , обезумевшая от желания обладать рекой, протекающей у её основания, заключила эту реку в страстные объятия столь крепкие, что воды её более не достигали стен города и тогда правителю пришлось отправиться туда, чтобы дать горе хороший пинок. Река вытекла из образовавшейся трещины уже в положении и вскоре разрешилась мальчиком и девочкой, которых с благодарностью преподнесла правителю, который, в свою очередь, назначил мальчика своим главнокомандующим, а девочку взял себе в жёны. Её нарекли Гирика, "Дочь горы". Когда пришло и прошло время её нечистоты, она сообщила мужу о своём положении и отправилась к реке, чтобы очистить себя. 
Суть в том, что в соответствии с принципами дхармы, муж обязан вступать в связь со своей женой сразу по завершении периода менструации, поскольку, согласно непререкаемому авторитету ведических откровений, это время считается наиболее благоприятным для зачатия ребёнка. А потому правитель, будучи уведомлённым о готовности Гирики, сам также начал подготовку к исполнению своего долга, что почитал своей высшей обязанностью. Однако, как мы помним, он также был весьма азартным охотником; потому, когда случилось так, что во время пребывания его супруги у реки к нему прибыли его старшие родственники, чтобы пригласить его на охоту на оленя, он, придя к решению о том, что ослушаться старших не дело и предпочтя сыновий долг супружескому, тут же отбыл. 
В местности, куда он прибыл, повсюду находились цветущие деревья. В то время лес обезумел от воркования птиц и жужжания опьянённых пчёл, ибо это была весна и рощи, через которые лежал его путь, походили на сады небожителей. Мысли о его супружеском долге начали тесниться в уме правителя и он, охваченный желанием, расположился под прекрасно цветущим и издающим сильный аромат деревом, где, поддавшись безумию, сдался; после, поразмыслив над тем, что негоже его семени пропадать даром, он собрал его в лист и воззвал к ястребу, парящему в вышине: "Друг мой, отнеси эту ношу моей жене, которая ныне вступила в свою пору". 
Ястреб принял его ношу, однако, по пути ему встретился другой ястреб, который, решив что у того в клюве мясо, атаковал его, в результате чего ноша упала в реку Ямуну, где была тут же проглочена рыбой, которая, в действительности, являлась небожительницей, ставшей жертвой злых чар; десять месяцев спустя эта неудачливая рыба попалась в сети к рыбаку, который был в высшей степени поражён, обнаружив у неё внутри мальчика и девочку. Мальчик, принесённый в дар правителю, сам вскоре стал правителем; девочка же, ввиду ощутимого рыбного запаха, исходящего от неё, осталась жить при рыбаке. Небожительница же, получив таким образом освобождение, вознеслась на небеса. 
Такова первая часть повести о происхождении автора Махабхараты. 
Во второй речь идёт уже о девочке. 
Она была одарена необычайной красотой и всеми добродетелями. Звали её Сатьявати, "Истина", однако она была более известна как "Пахнущая рыбой". Служа своему приёмному отцу, она перевозила людей через воды Ямуны и вот, однажды, в высшей степени великий йог по имени Парашара прибыл туда, чтобы переправиться на другой берег. Узрев в качестве своего перевозчика прекрасную деву с соблазнительными бёдрами, он тут же пожелал обладать ей. Однако она сказала: "О благословенный мудрец, на берегах реки ещё много других йогов, которые ждут своей очереди, чтобы переправиться - они заметят нас." 
Йог тут же призвал туман, который полностью скрыл их от других; девушка была смущена этим. "Знай же, что я дева, живущая при своём отце," сказала она. "О безгрешный, кому нет равных, прошу, прими это во внимание и соблюди приличия." 
Очарованный её нравом, святой успокоил её. "О робкая, твоя девственность будет восстановлена," сказал он. "К тому же, исполнивший моё желание не уйдёт с пустыми руками. Проси всего, что пожелаешь." Тогда она попросила о том, чтобы от тела её исходил сладкий аромат; так их желания были удовлетворены. Её девственность была восстановлена и с тех пор она стала известна как Гандхавати, "Сладкопахнущая", поскольку запах её тела можно было почувствовать на расстоянии нескольких километров. 
Прибыв на противоположный берег, йог отправился в свой ашрам, дева же, когда подошёл срок, втайне, на скрытом густыми деревьями острове посреди священной реки Ямуны, из которой она сама некогда вышла, дала рождение сыну. И снова девственность ее была восстановлена. Младенец же тут же поднялся на ноги и направился в лес, сказав на прощание: "О мать, если я когда-либо понадоблюсь тебе, просто подумай обо мне и я явлюсь."[18] 
 
Возможно, читателю будет сложно поверить в достоверность описываемых событий. Однако сыном, который родился у девы, был сам Вьяса и на данный момент мы имеем дело с его собственной версией этих сакральных событий, которую он изложил в своём великом труде, где далее речь идёт о событиях в жизни его матушки, все ещё сохранившей свою девственность, к переправе которой, привлечённый сладким запахом, прибыл некий в высшей степени могущественный правитель. 
Этот славный правитель преклонных лет, имя которому было Шантану, только-что пожаловал право наследования своему во всех смыслах совершенному сыну Бхишме, который был рождён несколько ранее от прекрасной особы оказавшейся, к удивлению правителя, самой божественной рекой Гангой. Именно он теперь, следуя за чудесным запахом, прибыл к переправе у священной реки Ямуны, где увидел прекрасную деву из касты рыбаков. 
 
"О робкая прекрасная дева," произнёс он, "кто ты такая?" 
Она ответила: "Добрый господин, я дочь главного рыбака этих мест и, служа своему отцу, я переправляю паломников на противоположный берег." 
Правитель отправился прямиком к отцу девушки; однако тот поставил ему условие: "Если жаждешь обладать моей дочерью законно, поклянись мне, что сын, рождённый ею от тебя, станет единственным наследником престола." Услышав это, старый правитель пал духом. Он вернулся в Хастинапур, свою столицу, и, тоскуя по девушке, начал угасать на глазах. 
Тогда его в высшей степени добродетельный сын Бхишма, узнав о причине недуга своего отца, отправился к рыбаку в сопровождении других принцев и сказал ему: "Добрый человек, пред этими принцами приношу я клятву о том, что сын, рождённый от моего отца твоей дочерью, станет нашим правителем." Однако рыбак ответил на это: "В том, что вы сдержите свой обет, я не сомневаюсь. Однако, что до ваших будущих сыновей - не возникнет ли у них желания потребовать своё право на престол обратно?" На это принц ответил: "Тогда прими же вторую мою клятву: я буду хранить целибат на протяжении всей жизни." Волосы на теле рыбака стали дыбом, когда он услышал это. Он склонился перед принцем. Так речная дева была передана правителю.[19] 
 
Далее повествуется о сыновьях паромщицы - их от правителя Шантану родилось двое. Старший вступил на трон, однако был убит в бою в юном возрасте; поскольку младший брат также погиб от чахотки в юности, от царской семьи остались лишь две бездетные вдовы: прекрасные, высокие, со струящимися сверкающими волосами, розоватыми ногтями, пышными грудями и могучими бёдрами. Тогда овдовевшая королева-мать Сатьявати сказала Бхишме: 
 
"Наш род оборвался. Ты же, однако, сведущ в Ведах, могущественен, добродетелен и, несомненно, заинтересован в продолжении этого рода, потому прошу тебя, взойди на престол, вступи в брак с девами в согласии с нашими обычаями и да родятся у тебя сыновья." - 
Бхишма лишь напомнил ей об обете, который потребовал ее отец, и тогда она обратилась мыслями к своему первому, покинувшему её чаду. 
К этому времени Вьяса был уже великим мудрецом, работал над толкованием Вед, однако, когда его мать мысленно воззвала к нему, он явился, как и обещал. 
"Я порожу сыновей, подобных Яме и Варуне." уверил он мать, которая омыла его слезами и поведала о своём затруднении. "Однако прежде молодые девы должны на протяжение года придерживаться определенных обетов. По завершении этого периода я явлюсь вновь." 
На это она сказала: "Но наше царство в опасности. Нужно приступить к делу немедля." 
"Ну что ж," сказал он, "тогда им придётся стерпеть моё уродство, ужасающий вид, грязное тело, ужасный запах и пугающее облачение. Если справятся - дадут рождение здоровым сыновьям. Подготовьте старшую царицу. Пусть ждёт меня на ложе в чистом облачении." Сказав это, он исчез. 
После мягких уговоров девушку омыли, облачили в прекрасные одежды и Сатьявати лично уложила её на большое ложе. "Лежи здесь," сказала она, "и ожидай старшего брата твоего супруга." Юная вдова, преисполненная радости от скорой встречи с Бхишмой, которого, как она полагала, имели в виду под старшим братом, бодрствовала в ожидании его прихода. Загорелся светильник. Дверь открылась. В комнату вошла тёмная фигура. Вздрогнув от ужаса, она различила в фигуре аскета с темным мрачным лицом, сверкающими глазами, медноватыми спутанными волосами, грязной бородой и запах от него исходил столь ужасный, что, когда он подошёл ближе она едва могла выносить его. Она закрыла глаза. По завершении, вернувшись к Сатьявати, он сказал: "Сила этого мальчика будет равна силе десяти тысяч слонов и он даст рождение тысяче сыновей; однако, из-за оплошности его матери, которая закрыла глаза в момент зачатия, он будет слеп." 
И действительно, ребёнок родился слепым. Ребёнок стал великим правителем Дхритараштрой ("Тот, кто поддерживает," дхрита, "царство" раштра), отцом Кауравов, которые в Махабхарате являются антагонистами. Однако, увидев дитя, Сатьявати снова подумала о Вьясе и, когда он явился, она снова обратилась к нему с аналогичной просьбой. 
Аналогичные приготовления были проведены и со второй прелестной вдовой и её, также ничего не подозревающую, оставили на ложе. В комнате загорелся светильник. Дверь открылась. В комнате появился тёмный силуэт - глаза её широко распахнулись, и она побледнела. Мудрец приблизился к ней и, по завершении своей обязанности произнёс: "Раз ты такая бледная, то и сын твой будет бледным.  Зови его Панду (панду: "белый, желтовато-белый, бледный"). 
И действительно, ребёнок родился очень бледным. И тем не менее, именно он стал отцом Пандавов, пятерых братьев-героев Махабхараты: Юдхиштхиры, Бхимы, Арджуны и близнецов Накулы и Сахадевы. 
Иными словами, эта великая битва, по сути своей, является противостоянием между сынами Тьмы (правителя, который был зачат с закрытыми глазами) и сынами Света (того, что был зачат с открытыми глазами). Однако суждено было случиться ещё одному рождению, поскольку Сатьявати, недовольная результатом первой царицы, решила устроить для неё вторую встречу, но та, не желая этот опыт повторять, подложила вместо себя в постель служанку. Когда-же великий йог, согласно желанию Сатьявати, возлёг также и с этой девушкой шудрани, она поднялась с ложа и в почтении склонилась перед ним; он был очень удовлетворён этим. "О благородная дева, ты более не будешь рабыней," произнёс он, "сын же твой будет одарён всеми благами." И действительно, её сын, мудрец Видура, был дядей-советником Пандавов, который, в конечном итоге, достиг йогического просветления.[20] 
 
Теперь обратимся к мотиву борьбы Света и Тьмы который, как помнит читатель, зародился в Иране в о. 500 г. до н.э. и нашёл своё выражение во вселенской битве Бога Истины и Хозяина Лжи. В иудейских свитках Мёртвого моря, датируемых о. 175 г. до н.э. - о. 66. г. н.э.,[21] этот мотив снова проявляется в виде борьбы Сыновей Света и Сыновей Тьмы. В различных гностических источниках первых веков нашей эры также можно обнаружить вариации этого мотива. Во всех этих притоках левантской мысли противостояние видится с этической и онтологической сторон. Принцип истины и света олицетворяет как добродетель, так и истинное бытие. С одной стороны, он обладает социальной значимостью, с другой - статусом безусловности и, в конечном итоге, ему суждено восторжествовать в рамках вселенной. В рамках этих систем не делается чёткого различия между социальными и метафизическими уровнями суждения. 
Также и в буддийской мифологии Амиды принцип света и истинного знания одновременно выступает в качестве этического и, в то же время, имеющего первостепенную важность для души. Здесь окончательная победа света видится не во вселенских масштабах; ибо в буддийской картине мира, состоящей из непрерывно вращающихся круговоротов рождения и смерти, нет места для времени вне времени, когда они могли бы остановить свой ход: потому для буддиста кульминация является психологической и проявляется в виде отречения от этого порочного круга. И все же, хотя этот круговорот в целом является порочным, принцип света в нем выступает более истинным и достойным, чем принцип тьмы. Ибо последний есть лишь плод невежества и страсти и всех тех деяний, которые свершаются теми, кто попал в путы их чар. Следовательно, в мифологии Амиды психологический и метафизический уклады идентичны социальному и метафизическому на Западе. 
Однако в высшей степени развитой, кажущейся смехотворной, но, в действительности, являющейся плодом крайне утончённой символической игры, мифологии Брахманов, возникает нечто куда более изощренное и мы можем видеть это в составленной мудрецом Вьясой биографии, которую невозможно воспринимать буквально. Интересно отметить, что в этой исконно индийской версии противостояния света и тьмы на поле жизни в конечном итоге не побеждает ни то, ни другое. Более того, обе силы исходят из единого источника, а именно - Вьясы. И пусть по отношению к Сыновьям Света и Сыновьям Тьмы выносятся этические суждения, оправдывающие и осуждающие их соответственно, конечный вердикт ни в коем случае не является определенным. Напротив, обе этих силы в равной степени принадлежат к вторичному, дуалистическому порядку и являются лишь результатом определенного обстоятельства, на которое следует обратить пристальное внимание, а именно - нетерпеливости королевы-матери и её жажды немедленного получения конечного результата. В результате этого подготовка поля деятельности представилась невозможной и для потрясения обеих юных девушек и вытекающих из него противоположных, но в равной степени невинных реакций были все причины. Так игра света и тьмы в пространстве человеческой истории представляется нам результатом проявления человеческой слабости; и пусть в рамках этого поля деятельности мы выносим некие этические суждения, как благочестие, так и порок, к которым они относятся, все же вторичны. Они дополняют друг друга. Возьмём для сравнения древний египетский текст "Таинство Двух заключивших союз". Существует куда более объемлющая и возвышенная точка зрения, чем та, в рамках которой разыгрывается вселенская игра теней света и тьмы; в контексте Махабхараты она представлена в виде главного прародителя и свидетеля этого действа. Сравните образ, рассмотренный нами ранее, Птаха - Мумии прародителя быка Аписа и Фараона, которому в более позднем тантристском символизме Индии соответствуют Шава, Труп, отвернувший свой лик и, все же, составляющий одно целое с прародительницей мира - чета Шива-Шакти (см. с. 90 и Изображение 21)! Сравните с той Самостью, которая изрекла "Я" и стала двумя! 
Поздняя брахманическая система, представленная в Махабхарате, в противоположность буддийской, представленной в мифологии Амиды, заключает в себе как вовлечение в мир майи (иллюзии), так и способ побега из него. Однако в этом вовлечении мы не видим того наивного утверждения мирских ценностей, которое представлено на Западе в виде этического позитивизма. Порочный круг никак не усладить и ценности его не выходят за его пределы. Тем не менее, как демонстрирует нам биография Вьясы, мир может быть, играючи, усовершенствован мудрым: это напоминает взрослого, который вносит некоторые усовершенствования в игру, что так серьёзно воспринимается его детьми. 
Наконец важно отметить, что царица Сатьявати, которая в этой ироничной повести о проделках майи выступает в качестве главного толчка, является матерью как Вьясы, так и обоих погибших юных правителей. Загадочная майа в своём вселенском обличии располагает тремя силами. Первая её способность заключается в сокрытии от нас Брахмана; вторая - в проявлении иллюзорного мира; третья - в откровении Брахмана через эту иллюзию. На своём плоту Сатьявати переправляла йогов на противоположный берег и в этом уподоблялась разоблачающей потенции майи;  однако она также перевозила пассажиров с другого берега обратно, что идентично её скрывающей и проявляющей энергиям. Послушная желанию добродетельного правителя Шантану, который решил остаться с ней на этом берегу, она проявила себя в качестве силы, породившей поле деятельности для борьбы между светом и тьмой во вселенной Махабхараты. Послушная желанию несовершенного йога, в центре реки, между двумя берегами, она дала рождение великому Вьясе, который, будучи собирателем Вед, составителем Пуран и т.д. подарил миру литературу духовного откровения, а в рамках этого, нашего берега, произвёл на свет две семьи, дабы явить чрез них ещё одну историю откровения, которая теряет очень многое, если её рассматривать буквально. 
В роли чаровницы правителя, Сатьявати была наделена сладким ароматом, однако этот аромат не был присущ ей изначально; и девственность, отданная правителю, не была истинной. Её настоящий запах мир отторгал и лишь йог с рвением принял её в свои объятия, однако его истинная цель лежала за пределами этого мира. А вечно-бегущая река жизни, из которой она изошла подобно всякой жизни вообще, повсюду в литературе Востока символически связывается с божественной милостью, проистёкшей в поле проявленного мира. С одной стороны (один из её берегов) мы видим сферу всякой радости и боли, добродетели и порока, знания и заблуждения, с другой же (другой берег) , преодолённая, либо прочтённая иначе, она выходит за пределы этих взаимодополняющих принципов к абсолюту, который находится вне их. Остров же, расположенный между этими берегами - тот самый, где был рожден мудрец Вьяса - есть мир и источник мифа - Махабхараты, которая сама истинна и ложна, исполнена откровения и вводит в заблуждение и, как это часто бывает в жизни, понимается в том или ином ключе в зависимости от одарённости её воспринимающего. 
Однако я уже дал обет не пытаться вдаваться в обсуждение сюжета этого океана мифа. В завершение лишь отмечу, что слепец Дхритараштра уступил свой трон Панду, "белому"; однако тот погиб в юном возрасте и потому старшему брату пришлось снова вернуться к своей роли. В результате многочисленное потомство Дхритараштры - Кауравы и пять превосходных сыновей Панду - Пандавы были вовлечены в кровопролитную войну, в которой канул весь цвет рыцарства феодального века ведической Индии. 
Последние пять книг этого эпоса (книги с 14 по 18) уже лишены геройского духа. Юдхиштхира, старший из братьев Пандавов, совершает жертвоприношение коня, благодаря которому смываются все грехи, которые были совершены на поле битвы. Старый уже Дхритараштра со своей женой, потерявшие всех из тысячи своих сыновей, удаляются в лес. Божественные воплощения Господа Вишну - черный Кришна и белый Баларама, которые на протяжении всех перепетий оказывали неоценимую поддержку пятерым братьям (которые олицетворяют пять чувств, пять элементов природы) также покидают этот мир и сами Пандавы вместе со своей прекрасной общей супругой Драупади (очарование жизни) и увязавшимися за ними псом, надев на себя черные одежды, отправляются в горы, чтобы пешим ходом добраться до рая. Они пересекают Гималаи и приближаются ко вселенской горе Меру, на которую совершают долгое и упорное восхождение. По пути замертво падает Драупади; затем, поочерёдно, Сахадева, Накула, Арджуна и Бхима - так до вершины добирается один лишь Юдхиштхира в сопровождении пса. С небес на колеснице спускается бог Индра, чтобы забрать его с собой, однако тот противится до тех пор, пока не получает обещание, что его жена и братья, а также пёс также могут пойти. Принятый пёс становится, в итоге, богом Дхармы. Однако братьев и жену нигде не могут найти, поскольку они находятся в аду; на небесах же, во всем величии, восседает глава темных Кауравов, главный злодей. С негодованием Юдхиштхира покидает рай и отправляется в ад, где находит не только своих братьев, но также и многих других товарищей в ужасном положении. Тогда он узнает (а вместе  с ним и мы), что те, кто погиб с малым грузом грехов, сначала отправляются в ад, чтобы очиститься, а затем возносятся в рай; те же, у кого к моменту смерти накопилось очень мало благочестия, сначала возносятся на райские планеты, чтобы краткое мгновение пожинать плоды своего благочестия,  а затем на долгое время низвергаются в ужасающие условия ада. 
Адское окружение растворяется и Пандавы обнаруживают себя в раю вместе с другими богами. Однако их прародитель, Вьяса, все ещё трудится на земле. Так протекла эпоха: вселенная Махабхараты пронеслась перед её создателем и растворилась в воздухе, подобно миражу. Теперь ему надлежало облечь её в слова, благословенные слова, слова истинного бытия всего сущего. 
У Вьясы был послушник по имени Вайшампаяна, которому тот поведал этот рассказ; этот ученный человек некоторое время спустя посетил празднество змеиной магии, где правитель по имени Джанамеджайа собирался отомстить за смерть своего отца, погибшего от укуса змеи, ввергнув всех змеев мира в ведическое пламя. Именно в промежутках между стадиями этой церемонии и поведал Вайшампаяна Махабхарату. Там её услышал поэт Уграшрава, к которому, некоторое время спустя, группа мудрецов обратилась с просьбой пересказать им её целиком, что он и сделал. Вот откуда пришла к нам Махабхарата такой, какой мы её знаем сегодня: со слов поэта Уграшравы, который услышал её от мудреца , которому её поведал сам Вьяса,[22] который, к этому времени, уже покинул тот мир, который сам породил и смерть которого наблюдал, вознёсшись с помощью мистической йоги к огненным вратам солнца.[23] 
 
 
III. Век великих верований: 
 о. 500-1500 гг. н.э. 
 
Изначально буддизм являлся доктриной отречения от мира, что выражалось в традиционном образе буддийского монаха с бритой головой и миской для подаяний, удалившегося в монастырь в поисках переправы на другой берег. Однако возродившийся в период Гупты брахманизм ставил своей целью не только обретение монашеского идеала, но и поддержание светского общества. И в этом новом контексте термин дхарма относился не столько к доктрине отречения, как это было в Буддизме, сколько к вселенскому своду законов и процессов, направляющих ход бытия. Термин этот строится с помощью глагольного корня дхр: "поддерживать, поднимать, сохранять" и в значении своём схож, как мы отмечали ранее, с египетским маат и шумерским ме. Потому если в буддийской мифологии ничего не говорится о священном зарождении и поддержании вселенского уклада и все внимание посвящено деяниям Спасителя, на примере которых должно научиться пути освобождения от горестей проявленного мира, то в мифологиях брахманизма всегда представляется к рассмотрению урок дуальности: дхарма и йога, вовлечение в деятельность и отрешённость от неё, которые существуют одновременно и взаимодополняют друг друга. 
"О правитель", читаем мы в Махабхарате, "следуй своему царскому долгу, подобно тому, как все другие благочестивые люди исполняют свой долг. Чего достигнешь ты, удалившись в монастырь подобно аскету - так ты лишь отступишься от благодетели (дхарма) своего сословия и лишишься всяких достижений (артха) и наслаждений (кама)[24]. 
В буддизме природа бытия понимается в качестве совершенно пустой и лишённой самости; проявленные формы подобно миражам возникают то тут, то там, вызванные силой невежества и главная цель заключается в их растворении. 
"Из-за возрастающего невежества возрастают проявления кармы. Благодаря прекращению невежества прекращаются проявления кармы." Таково слово хинаяны Палийского канона.[25] 
"Форма есть пустота и пустота есть форма. Пустота неотлична от формы, форма неотлична от пустоты. За пределами пустоты не существует формы, а за пределами формы нет пустоты." Такова мудрость махаяны, вступившей на противоположный берег.[26] 
С другой стороны, в ведическо-брахманическо-индуистском видении все сущее является проявлением самопроявленной силы (брахмана), которая трансцендентна, и тем не менее имманентно пронизывает все сущее в качестве самости (атмана). Он распространил себя подобно Атману, о котором мы слышали ранее*, который произнёс "Я", почувствовал страх, а затем желание и излился в мир. Следовательно все сущее мы должны воспринимать не в качестве пустоты, но в виде проявлений его творческой потенции. Ибо он повсюду, пусть мы и не ведаем этого. 
 
 | Хотя он скрыт во всем сущем,
 | Этот атман никак не проявляет себя.
 | Однако те, чьё видение утончённо, могут его заметить
 | Те, чей разум возвышен до тонких сфер.[27]
 
 
Способ постижения этого Существа из существ можем в чём-то напоминать буддийский подход, поскольку он также подразумевает уничтожение эго и отступлене от понятия "я" (ахам)
 
 | Тот, кто смог подчинить себя себе,
 | Находит в себе друга.
 | Тот же, кто не смог справиться с собой,
 | Подобен злейшему врагу для себя.[28]
 
 
Однако здесь посредством принесения в жертву эго познаётся собственная идентичность не с пустотой, но с тем Существом, которое в своей жертве раскрыло все чудеса вселенной. 
Из этого вытекает естественное индуистское представление о том, что вселенский уклад божественен. А поскольку общественный уклад является частью вселенского, таким же естественным образом получается, что ортодоксальный индийский социальный уклад также исходит свыше. Далее по аналогии, так как порядок вещей в природе вечен, вечно и ортодоксальное индуистское общество. Здесь не приветствуются нововведения или свободные порывы мысли в общественной сфере; ибо, в отличие от Греции и Рима, а также современного Западного общества, здесь общество не считается укладом, разработанным людьми и подверженным оценке и изменению. Законы этого общества подобны законам природы - над ними не размышляют, их не улучшают и не придумывают. Подобно тому, как солнце, луна, растения и животные следуют по своему пути, заложенному в них природой, так и человек, в зависимости от того, какое рождение он принял: брахмана, кшатрия, вайшьи, шудры или парии, должен следовать законам, предписанным его классу. Каждый из этих классов аналогичен отдельной форме жизни. И подобно тому, как мышь не может стать львом и даже не помышляет об этом, так и шудра не может стать брахманом и подобное желание равносильно безумию. Таким образом индийское слово "добродетель, долг, закон" - дхарма имеет глубокий, очень глубокий смысл. "Лучше исполнять свой долг плохо," читаем мы, "чем в совершенстве исполнять чужой долг."[29] В рамках этой системы греческого и характерного для эпохи ренессанса представления о величии индивидуума попросту не существует. Здесь человек скорее дивидуум, разделённый человек, который представляет собой одну конечность или функцию великого существа (пуруши) - общества: брахманы, жреческая каста, олицетворяют голову этого существа; кшатрии, каста руководителей - его руки; вайшьи, каста дельцов - его желудок и туловище; шудры же, рабочий класс - его ноги и ступни. Парии же, неприкасаемые, будучи представителями совершенно иного вида, в человеческом обществе могут исполнять лишь недостойные человека и самые отвратительные обязанности. 
Первый серьёзный удар по целостности этой системы пришёлся период Гуптов, в 510 г. н.э., когда гунны-эфталиты во главе с молодым вождём Михиргулой вторглись и опустошили северо-запад страны, вынудив род Гупты платить себе дань. Их дикое правление было недолгим - уже в 528 г. н.э. Михиргула был свержен объединившимися принцами и отбыл в Кашмир, где и погиб. Однако последствия этого правления оказались для Индии весьма значительными. "На этом моменте занавес, " пишет профессор Х.Г. Роулинсон об этом переходном периоде, "опускается над нашей сценой действий на целое столетие"; когда же он вновь поднимается, мы обнаруживаем в долине Ганг, три процветающих государства, которые пребывают в состоянии постоянной войны. На востоке, в регионе Малва правят Гупты - вне всяких сомнений потомки имперского рода прошлого; в Каннаудже царит династия Маукхари, и в Таннасаре, городе к северу от Дели, правит род Вардхана. Приблизительно в 612 году весь север на короткое время объединяется под властью Харши, который, однако, был убит в 647, после чего: "занавес снова опускается", а когда поднимается двумя столетиями спустя, обстановка снова кардинальным образом меняется.[30] 
"Возникает новый общественный уклад, в центре которого - многочисленные кланы рода Раджпутов, что переводится как "Сыновья правителей". ... Раджпуты претендуют на принадлежность к родам древних кшатриев и вдохновляются жизнью и устоями героев индуистского эпоса; однако современные исследования показывают, что они, по большей части, являются потомками Гурджаров, Гуннов и других племён Центральной Азии, которые смогли перебраться через северо-западную границу страны в пятом и шестом веках . Эти захватчики поработили некоторые из царств и постепенно осели, беря себе в жёны индийских женщин."[31] 
Тем временем с Запада начали проникать новые религиозные течения, среди которых принадлежащий к позднему гуптовскому периоду культ бога солнца Сурьи, который в то время приобрёл огромное влияние. Это было щедрое смешение различных элементов, позаимствованных из позднего римского имперского культа Sol Invictus и иранского культа Митры с примесью александрийского поклонения планетам и частичной адаптацией древних сирийских ритуалов великой богини Анаит-Кибелы, в чьём храме практиковалась ритуальная проституция;[32] наиболее известным из сохранившихся святилищ этого культа выступает храм солнца в Конараке (13 в. н.э., Орисса).[33] 
Однако в эти годы также все более сильными становились веяния совершенно новой левансткой веры. Арабские торговцы на протяжении веков активно посещали торговые порты западного побережья Индии; уже в Перипле Эритрейского моря, который принадлежит к пятому веку нашей эры*, мы встречаем упоминания об их товарах. В ходе седьмого века вера Мухаммеда (570-632 н.э.) распространяется по всему Ближнему Востоку; и хотя в полной мере она проявились в Индии лишь тысячелетием позднее, уже в 712 г.,  когда в Синдхе основалась первая колония арабов, исповедовавших веру Мухаммеда, весть о ней распространяется по всему побережью вплоть до Малабара. Действительно, прозелиты ислама инициировали ряд новых движений внутри индуистской общины; современный индийский автор П.Н. Чопра так пишет об этом: 
 
Представление о том, что все люди братья, о теоретическом равенстве всех верующих, монотеизме и абсолютном подчинении воле Бога, которые характерны для ислама, оказали огромное впечатление на умы некоторых из индуистских мыслителей и реформаторов того периода. Контакты между мусульманами и индуистами как на побережье Малабара, так и на Короманделе послужили бурному развитию индуистской мысли и инициировали ренессанс монотеистических и противокастовых движений на юге страны, который стал очагом всех религиозных реформ с восьмого по десятый века. Мыслители вишнуитских и шиваитских движений основали школы бхакти и такие ученные умы, как Шанкара, Рамануджа, Нимбадитья, Басава, Валлабхаачарья и Мадхава сформулировали свои собственные философские системы.[34] 
 
Обобщая, можно сказать, что вместе с вторжением Гуннов в Индию вторгся также и новый дух, для которого характерно с одной стороны - смешение различных внешних влияний, а с другой - противопоставленные им усилия по сохранению классических форм раннего периода Гупты. Как писал доктор Гётц: "В результате ужасающих вторжений гуптов-эфталитов, шуликов и гурджаров, падения империи Гупты, гражданских войн, военных диктатур, финансовых потрясений, упадка городов и разрушения класса бюргеров индийская культура приобрела феодально-клерикальный характер т.е. достигла средневековья. То, что в ранний период Гупты являлось скрытым ренессансом и попыткой возвращения в власти аристократов, теперь приобрело характер сакральной традиции: нерушимого оплота для века, тщащегося защитить своё культурное наследие от нарастающего варварского влияния."[35] 
Этот период можно соотнести с тем в готической Европе, начиная от падения Рима и вплоть до Ренессанса. Это период расцвета Византии и процветания ислама, начиная от Юстиниана (483-565) до захвата Константинополя турками с одной стороны (1453) и захвата мавританской Гранады Колумбом (1492) с другой. Идентичный период в Китае приходится начиная с династии Суй и Тан до середины правления династии Мин; в Японии на этот период приходится основное развитие, начиная с распространения в стране буддизма в рамках китайского учения (552 н.э.) и заканчивая расцветом Ашикаги (1392-1568). 
При широком рассмотрении с Востока на Запада и с Запада на Восток, мы видим, что эта эпоха везде характеризуется расцветом духовного религиозного искусства: эпоха христианских соборов, век исламских мечетей, период, когда были созданы все основные памятники брахманизма в Индии, а также буддийские храмовые сады на Дальнем Востоке. Образ мышления здесь, в общем целом, был скорее схоластическим, чем творческим, опирающимся на идеалы апофеозного прошлого и характеризовался отсутствием сомнений, горячей верой, и присвоением откровений времени - вечности, а величия деяний человека - Богу. Однако, хотя в Индии храмы все разрастались, а письменные труды все толстели, их влияние начало сходить на нет. Мысль и чувство постепенно вытеснялись сантиментами и клише. Распространения получили народные промыслы и народные верования, в результате чего искусство, совершенно лишенное религиозного вдохновения, опустилось до скрытой эротики с одной стороны и полного отсутствия содержания с другой. Там, где раньше царил буйный дух великих свершений, теперь осталось лишь народное благочестие, прикладное искусство, жреческие шаблоны да стычки полуварварских родов. 
"Лишь в удалённых, нетронутых областях, таких как Непал и Тибет," пишет доктор Гётц, "индуистская традиция в искусстве сохранилась до наших дней действительно живой, с иконографией, характерной для средневекового периода. Однако учитывая то,  в каком состоянии все образцы её дошли до нас, мы не можем считать их полноценными примерами истинного индуистского искусства того времени, во всей его живости и богатстве форм."[36] 

 
IV. Путь Восторга 
 
Напоследок нам остаётся вкусить несколько переспевшего плода религиозного древа Индии и здесь, очевидно, выбор падает на легенду об иссиня-черном мальчике-спасителе Кришне в его знаменитом образе луноликого возлюбленного гопи: юных и достигших среднего возраста жён пастушьего народа, среди которого он воспитывался, в качестве приёмного ребёнка. 
Легенда эта представляет интерес не только сама по себе, но и с точки зрения сравнительной мифологии, ибо здесь открытое воспевание недозволенной любви может быть сравнимо с тем в поэзии европейских трубадуров в виде романсов о Ланселоте и Гвиневре, Тристане и Изольде: между ними, несомненно, существует ряд аналогий, однако дух из совершенно отличен. 
 Несмотря на то, что наиболее развитый и доведённый до совершенства письменный источник, посвящённый этому мотиву - "Песнь пастушка" (Гита Говинда), составленный придворным поэтом Джаядевой, датируется о. 1175 г, что помещает его на одну временную шкалу с наиболее выдающимися романсами о Тристане (начиная с версии Беруля о. 1155 и заканчивая Готфридом Страсбургским 1210) и что он во многом превосходит их в откровенности эротических мотивов, он, все же, несёт в себе религиозный посыл: как если бы страсть Тристана и Изольды соотносилась с любовью, скажем, Иисуса Христа и Марии Магдалины в духе Песни Песней. К тому же, если в рамках куртуазных дисциплин Европы двенадцатого века основное внимание влюблённого было сосредоточено на качествах его единственной Прекрасной Дамы, мальчик-спаситель Кришна, обладающий удивительной способностью создавать бесчисленное количество своих копий, достиг, в течение веков развития своей легенды, изумительного экстатического размаха в деле блаженного прелюбодеяния (как читатель вскоре сможет убедиться сам); можно лишь сказать, что для подобного рода проявления йогического могущества Западный термин любовь (по крайней мере, в его общепринятом смысле) вряд ли может быть применим. 
Нет нужды здесь перечислять легенды о чудесах рождения, а также бесчисленных детских шалостях, которые устраивал маленький иссиня-черный мальчик вместе со своим белым братом Баларомой в обществе многочисленных мальчиков пастушков. Достаточно будет сказать, что благодаря им каждая девочка и женщина в его окружении знали о нем не понаслышке; поэтому к моменту, когда одной лунной ночью они услышали звуки одинокой флейты, доносящейся из леса, они уже были очарованы им и немного требовалось для того, чтобы эта отдалённая музыка проникла в самую глубину их сердец. В воздухе стоял густой аромат белых кувшинок, и все всколыхнулись в своих постелях. Сначала открылись их сердца, а затем глаза и, одна за одной, они аккуратно поднялись со своих постелей и, подобно теням, выскользнули из своих домов. Одна мягко мурлыкала в аккомпанемент флейте; другая, спеша на место встречи, просто слушала;  третья начала звать его по имени и тут же вся сжалась от смущения; четвертая же, которую мелодия застала в доме, когда её родные ещё не спали, лёжа в своей постели снова закрыла глаза, однако с такой силой медитировала она на своего возлюбленного, что воссоединилась с ним вовеки - в смерти. 
При виде многочисленных девушек, собравшихся на звук его флейты, юноша изобразил удивление. 
"Но где же," спросил он, "ваши отцы, братья, мужья?" Девушки были в растерянности, а также очень удивлены факту присутствия на месте других гопи: некоторые из них начали выводить пальцами ног узоры на земле и глаза всех из них были подобны озерам слез. "Мы не можем оторваться от твоих лотосных стоп," взмолились они; Кришна же, когда натешился вдоволь, начал свободно ходить между ними, продолжая играть на флейте. "О, помести же свои лотосные руки," молили они, "на наши вздымающиеся груди, на наши головы!" И тогда начался танец. 
Существует целый ряд описаний этого танца, танца Раса Кришны и гопи, датирующихся начиная от шестого и заканчивая шестнадцатым веками н.э.; таким образом, мы имеем достаточно полную документальную сводку развития с одной стороны литературной, но с другой, несомненно, глубоко религиозной традиции описания эротической игры. Также сложно найти более убедительное свидетельство наличия определенного повсеместного принципа в истории религиозной мысли, который заключается в том, что по мере упадка поэтического прозрения и чувствительности, нарастают сенсуализм, избитые шаблоны и сентиментализм. 
В ранних версиях танца раса, относящихся к шестому веку и представленных в Вишну Пуране и Харивамше, подлунная игры Кришны и гопи проходит в атмосфере буколической идиллии. Ключевым событием здесь выступает танец, во время которого женщины, держась за руки, двигались по кругу с закрытыми глазами, и каждая из них представляла себя в обществе Кришны. "Каждую взял он за руку," говорится в Вишну Пуране, 
 
"глаза их были все ещё закрыты, однако, вдохновлённые волшебным его прикосновением, они собрались в ровный круг. Кришна воспел хвалу осени. Гопи отозвались, воспев хвалу Кришне, и танец начался с мягкого звона их ножных колокольчиков. 
Время от времени, от постоянного кружения то у одной, то у другой из них кружилась голова и тогда они обхватывали руками шею своего возлюбленного и капельки его пота были подобны плодотворному дождю, из-за которого на висках их выступала влага. Кришна пел. Гопи восклицали: "Славься Кришна!" Куда бы он не направлял их, они следовали за ним; когда бы он не повернулся, он видел их рядом; каждое из мгновений этого танца длилось многие миллиарды лет. 
Так Всемогущая Личность приняла облик юноши и проводила свои игры в обществе девушек Вриндавана, проникая в самое их существо, а также в существо их мужей; ибо подобно тому, как все существа состоят из элементов: эфира, воздуха, огня, воды и земли, так и Господь пребывает повсюду и во всем.[37] 
 
Здесь вдохновляющей идеей выступило представление об имманентной природе трансцендентного божества; и здесь, также как и во всех прочих мистических трудах Индии, идея эта доводится до необычайной глубины, в которой остаётся лишь она одна в чистом виде, а все различия растворяются. Закрытые глаза гопи указывают на то, что божественное присутствие есть во всех и каждом из нас и наше существование неотделимо от него, поэтому в этой ранней версии танец раса выступает в качестве изящно сбалансированного символа индуистского ортодоксального Двоичного пути, в рамках которого на внешнем плане поддерживается  добродетель (дхарма), на внутреннем же осознается связь (йога) с принципом, который одновременно как поддерживает Уклад, так и выходит за его пределы, и с которым каждое существо и каждая частица мироздания изначально и вечно едины. 
В версии Харивамши, которая является приложением к Махабхарате, подчёркивается духовная природа этого героя эпоса, который представляется в качестве воплощения Хари (Вишну), шаловливый же тон подачи самого танца сильнее, чем в Вишну Пуране, отдаёт сладострастной несдержанностью, которой, в конечном итоге, суждено было возобладать. 
"Подобно тому, как стадо слоних, покрытое пылью, наслаждается обществом впавшего в блаженное неистовство слона," читаем мы, "так и эти собравшиеся девушки, чьи части тела были покрыты пылью и коровьим навозом, наваливались на Кришну и окружали его со всех сторон. На лицах из возникали улыбки, а глаза их, большие и тёплые, подобные темным глазам антилопы, зажигались ярким огнём, по мере того как они жадно вкушали все чудеса из дорогого друга. "Аха!" бывало восклицал он, чтобы смутить их и они содрогались от восторга. Волосы из, ниспадающие вниз густым водопадом, струились по их вздымающимся грудям - так юный бог наслаждался обществом гопи теми ночами под осенней луной."[38] 
 
В Бхагавата Пуране, принадлежащей к 10 веку н.э., которая по сей день остаётся главным духовным трудом всех преданных Кришны, юный бог представляется искусным в любовных утехах и здесь баланс окончательно смещается  с интровертированной позиции к переводу йоги в бхогу ("физическое наслаждение, обладание" от корня "бхудж "наслаждаться пищей, поглощать"). 
"Протянув руки к девушкам," читаем мы "Кришна стал обнимать их. Касаясь их рук, волос, бёдер, поясов и груди, нежно царапая их своими ногтями, шутя, смеясь и обмениваясь с ними взглядами, он испытал на юных красавицах все приёмы бога любви."[39] 
Что до гопи, те в неистовстве восклицали: "Глядя на твоё лицо, обрамлённое вьющимися волосами, на щеки, чью красоту оттеняют твои серьги, на губы, полные нектара, и смеющиеся глаза, видя твои могучие руки, уносящие прочь все наши страхи, и твою грудь — единственный источник счастья для богини процветания, мы понимаем, что должны стать твоими служанками. Найдётся ли хоть одна женщина во всех трех мирах, которая не забудет о добропорядочном поведении, услышав завораживающую песнь твоей флейты, протяжную и ласкающую слух? Твоя красота несёт счастье всем трём мирам. В самом деле, даже коровы, птицы, деревья и олени, видя Твой прекрасный облик, приходят в такой восторг, что волоски на их телах встают дыбом."[40] 
В этот момент неожиданно свершается событие, которое приводит всех собравшихся в шок и которое, на протяжении последующих веков духовного поклонения и поэтического воспевания Кришны и гопи, было развито до статуса основополагающей темы и образа для медитации. В момент, когда блаженное неистовство девушек достигает предела, их Господь внезапно исчезает и они, обезумевшие от горя, начинают искать его, бродя из одного леса в другой, вопрошая лианы, деревья, птиц и цветы, выкрикивая его имя и вознося ему хвалу, а также любовно подражая его движениям, когда, вдруг - что это? - одна из девушек находит его следы. 
"Вот," воскликнули они разом, "следы нашего Господина!" 
"Но увы!", снова зарыдали они, поскольку рядом с его следами были следы меньшего размера, а затем, эти вторые следы совсем исчезли. 
"Должно быть он понёс её на руках!" воскликнули они. "Посмотрите! Теперь его собственные следы стали тяжелее, под её весом. А здесь он опустил её, чтобы они могли собрать цветы. Здесь они сели вместе, чтобы он мог вплести цветы в её косу. Но кто же эта счастливица?" 
В Бхагавата Пуране имя избранной гопи не указывается. Однако описывается её жизнь. 
 
Она супруга [читаем мы] пастуха. Оставив других, Кришна удалился с ней в лес, и тогда она подумала, что самая удачливая из всех. "Оставив всех прочих," подумала она, "наш возлюбленный Господь выбрал меня, чтобы насладиться моим обществом"; возгордившись, она сказала ему: "Дорогой, я не могу сделать и шага больше. Прошу тебя, снова возьми меня на руки и унеси куда только пожелаешь." "Ну что ж," произнёс он, "забирайся ко мне на плечи". Однако, когда она попыталась это сделать, он растворился и ошеломлённая, она упала на землю без чувств, где её и нашли другие девушки и тогда все они начали отчаянно рыдать вместе. 
"Мы пожертвовали своим браком, чтобы прийти к тебе, и ты знаешь почему, о Обманщик! Кто ещё покинул бы так женщину ночной порой?" Тут же их настроение поменялось. "О твои бедные, бедные стопы," причитали они. "Не болят ли они от того, что ты так много ходил этой ночью? Прошу тебя, приди и позволь поставить их на наши мягкие груди."[41] 
 
Тут он, смеясь, явился их взорам и все они одновременно поднялись, подобно тому, как поднимаются растения, напоенные влагой. С кожей тёмного оттенка, облачённый в жёлтые одежды и украшенный гирляндой из цветов он был прекрасен и девушки, хватая его за руки, старались притянуть его к своим плечам. Одна вытащила у него изо рта бетель, который он жевал, и положила в свой рот; друга поставила его стопы себе на груди. Затем все они, сняв свои верхние одежды, разложили их на земле, чтобы создать для него ложе, на котором он сидел, в то время как они ставили его ноги к себе на колени и прикладывали его руки к своей груди, а также массажировали их. Якобы злясь, они говорили ему: "Одни люди любят лишь тех, кто благосклонен к ним, другие настроены благожелательно даже к тем, кто равнодушен или испытывает к ним неприязнь, в то время как третьи не любят никого. А теперь, дорогой Кришна, объясни нам ясно, что послужило причиной твоих необыкновенных деяний." 
На что возлюбленный Всемогущий Господь ответил им: "Там, где есть взаимная привязанность, каждый движим собственными интересами и, таким образом, в таких отношениях люди испытывают привязанность не друг к другу, но к одним лишь себе. В случае, когда существует привязанность к тем, кто не отвечает взаимностью, выделяется два типа людей: те, кто добры и те, кто испытывает привязанность. Первые получают плоды религиозного благочестия, вторые же получают друзей. Таким образом, здесь также мы видим корыстную выгоду. Что до тех, кто не привязан ни к тем, кто предан им, ни к тем, кто не отвечает им взаимностью, они подразделяются на четыре класса: первые - те, кто обрели утешение в своей собственной душе; вторые - те, кто уже обрели то, к чему стремились; третьи - те, кто неблагодарны в своём эгоизме; четвертые - те, кто жаждут лишь притеснения. Я же, мои возлюбленные обладательницы изящных станов, не принадлежу ни к одному из этих типов. Я не сразу отвечаю взаимностью тем, кто поклоняется мне, по иной причине: Я хочу усилить их любовь ко мне и преданность мне. Я исчез, чтобы ваши сердца были столь поглощены мыслями обо мне, что вы не смогли бы думать ни о чем другом. Но ведь вы уже оставили ради меня все понятия о должном и недолжном, ваших родственников, мужей и обязанности. Ваши отношения со Мной чисты и безупречны. Я не смогу отплатить вам за ваше чистое, бескорыстное служение; пусть же наградой вам станут ваши славные дела."[42] 
Он поднялся и все гопи, отбросившие свои печали, также поднялись и образовали круг. Господь разделил себя на множество, и каждая из гопи чувствовала, будто он обнимает её за шею. Небеса на ними наполнились небожителями и их жёнами, которые собрались, чтобы наблюдать за этим действом; звучали небесные литавры; с небес посыпались потоки цветов; гопи и Кришна кружились в танце под ритмичное позвякивание своих ножных колокольчиков, браслетов и украшений. Гопи воспевали подвиги Кришны, и стопы их танцевали, а руки двигались в такт танцу. Они играли бровями и сладко улыбались. Косы их были туго заплетены, а пояса затянуты. С изгибом в талии, с капельками пота на лицах и разметавшимися накидками, прикрывавшими их грудь, с раскачивающимися у их щёк серьгами, юные супруги Господа Кришны сверкали, словно вспышки молний в гряде темных туч. Одна гопи, присоединившись к пению Господа Мукунды, стала выводить чистые и ясные мелодии, которые гармонично вплетались в песню Кришны. Господь был очень доволен и приветствовал её пение восклицаниями: «Замечательно! Великолепно!» Затем другая гопи стала петь на ту же самую мелодию, но в другом, особом ритме, и Кришна похвалил и её. Одной он передал изо рта бетель, который она перехватила своим языком. Его лотосные руки касались множества грудей и его пот падал на всех гопи. 
Они были вне себя от блаженства, их чувства отказывали им, одежды разметались, а гирлянды и украшения попадали с них. Жены богов, наблюдавшие за ними сверху, были заворожены этим зрелищем; луна и звезды светиле ярче от изумления. Когда одна из гопи лишилась чувств, он своими руками начал утирать ей лицо; в другой своей экспансии он так целовал гопи, что нижняя часть её тела приподнялась от наслаждения. Его ногти, такие же острые, как стрелы бога любви, оставляли на их телах смертельные раны. От любовных развлечений с гопи гирлянда Господа Кришны измялась и покрылась порошком кункумы с их грудей. Господь походил на царственного слона, который, обезумевший от страсти, трубит в обществе своих также обезумевших от страсти слоних: с висков его стекала влага и он, в обществе возлюбленных, вошёл в воды реки где, смеясь, восклицая, борясь и брызгаясь, они блаженно проводили время. В водах этой реки Ямуны Господь походил на величественный темно-синий лотос, окружённый роем черных пчёл. 
"Но, дорогой учитель", вопросил правитель, который в рамках повествования этой Пураны изображён в качестве главного слушателя, "как возможно, чтобы создавший, истолковавший нам и поддерживающий законы добродетели, позволил себе преступить все заповеди религии, совращая чужих жён?" 
"Дорогой царь," ответил брахман, который рассказывал эту священную историю для религиозного назидания царя, "даже боги забывают о добродетели, когда пробуждаются их страсти. Но их поведение не является предосудительным, ибо они подобны огню, который сжигает все, что в него попадает, сам при этом оставаясь чистым. Боги учат добродетели и человеку должно следовать ей; однако деяния богов совершенно отличны. Бога не судят, подобно человеку." 
Таков первый урок. 
"Более того," читаем мы в тексте далее, "величайшие из мудрецов также, как нам хорошо известно, находятся вне рамок добра и зла. Поглощённые служением своему Богу, они более не скованы последствиями своих деяний." 
Таков второй урок. Что же до последнего? 
"Наконец," произнёс всеведущий брахман, "Кришна уже присутствовал в сердцах как гопи, так и их мужей, подобно тому, как он присутствует в сердцах всех живых существ. Когда Господь, желая пролить милость на своих преданных, принимает человеческий облик, он стремится явить миру такие развлечения, которые привлекут любого, кто о них услышит, и побудят его предаться Господу. Любой, кто должным образом внимает этой истории, обретёт преданность и понимание в своём сердце, подобно тому, как его некогда обрели в своих сердцах гопи Вриндавана. Когда эта полнолунная ночь подошла к концу, гопи снова легли в ложе к своим мужьям, которые, введёные в заблуждение иллюзией, и не подозревали, что они куда-то удалялись и потому вовсе не ревновали, но пылали ещё большей привязанностью к своим жёнам, преисполненные энергии творца и поддерживающего мир Вишну."[43] 
Кажется сложно представить себе большее различие, чем то, которое мы имеем между этим учением и легендой о юном Том, кому суждено было стать Буддой среди окружавших его дев в ночь Тленного видения; и, тем не менее, в этот период времени наряду с индуистскими существовали также и буддийские секты, которые проповедовали путь к спасению не только в рамках нети нети, "не то, не то", но и в рамках ити ити, "то самое, то самое." Ранее мы уже убедились, что минус на минус даёт плюс и когда дуалистический подход стирается, чтобы уступить место достижению нирваны, то, что представлялось нечистотой и страданием этого мира (сансара) превращается в чистое блаженство пустоты (нирвану): 
 
Узы нирваны и узы сансары неотличны. 
Между этими двумя понятиями нет и малейшей разницы.[44] 
 
 Все, видимое глазу, давно минуло: ход шествия остановлен. 
Нигде и никогда и никому не поведал Будда свой Закон.[45] 
 
Подобное прочтение нирваны в позитивном ключе, характерное для этого периода великих верований, привело к образованию числа совершенно отличных и, тем не менее, схожих по сути движений, демонстрирующих факт наличия взаимного влияния между буддийской и брахманической сферами. В их числе так называемый культ Сахаджия, который процветал в Бенгалии в период династии Пала (о. 730-1200 гг. н.э.)  и строился на представлении о том, что единственным способом постижения чистого блаженства пустоты было вкушение блаженства сексуального союза, во время которого "каждый - оба."[46] Заявлялось, что это естественный путь к постижению собственной истинной природы (сахаджа), а вместе с ней - природы вселенной: путь, по которому вас проведёт сама природа. 
Говорится так: "Сахаджа - природа самого мира; ибо сахаджа - "должная форма" (сварупа) всех; потому те, кто обладает воистину чистым разумом, видят, что именно в ней кроется нирвана."[47] "Она свободна от всякого звука, цвета и качеств; о ней невозможно рассказать, её невозможно познать."[48] "В момент, когда ум погибает и жизненный воздух выходит из тела Великое наслаждение достигает высшей точки: оно не застывшее и не колеблющееся; его не выразить словами."[49] В этом состоянии индивидуальный ум сливается с сахаджей, подобно тому, как вода сливается с водой."[50]  В сахадже отсутствует дуальность. Она совершенна, подобно небу."[51] 
И снова: "Следует понимать, что все внешние формы, суть, чистая пустота. Ум - также беспримесная чистота. Когда таким образом осознается отсутствие сущности как объектов, так и субъекта, бытие сахаджи проявляется в сердце искусного последователя."[52] Тогда он понимает: "я - вселенная: я Будда: я - совершенная чистота: я - не поддающийся познанию: я - тот, кто уничтожает цикл существования."[53] 
 
В буддийских дацанах Тибета, которые были основаны во время описываемого здесь периода и просуществовали вплоть до недавнего вторжения китайцев, находились священные образы и флаги, изображающие различных Будд и Бодхисаттв, слившихся в объятиях со своими Шакти в йогической позе, известной как Яб-юм, "отец-мать."  Таким образом, великая древняя молитва из молитвенных барабанов: ОМ мани падме ХУМ, "драгоценность (мани) в цветке лотоса (падме)," указывает на одном уровне: на вечное изначальное присутствие нирваны (драгоценности) в сансаре (цветке лотоса); на другом: достижение умом (драгоценностью) уровня нирваны (цветка лотоса); и, также, единение мужского и женского начал, лингама и йони, как это изображено в священных образах. Буддхатвам йошит йони самасритам, гласит поздний буддийский афоризм: "Состояние Будды пребывает в женском органе." 
Таким образом получилось, что когда этот сравнительно духовный, непорочный образ танца Кришны и гопи соприкоснулся с этим движением, которое уже успело впитать в себя также значительную часть символики Шивы-Шакти, в нем был сделан совершенно новый акцент, который наглядно представлен в любимой всеми эротической поэме Джаядевы "Песнь Пастушка" (о. 1175 н.э.). Здесь ключевое внимание уделяется не многочисленным гопи и даже не Кришне, но той, чьи следы были замечены рядом со следами её Господа. Здесь она наделяется именем и характером. Аналогов столь дерзостного поступка, насколько мне известно, не существует в истории религиозной литературы, ибо характер этой деве, которая отныне станет объектом поклонения и пред которой склоняется даже сам Господь, Творец мира, дан самый простой и человеческий. 
Это Радха; она замужем и несколько старше мальчика. И, как утверждает Джаядева в своей драгоценной поэме (которая состоит из двенадцати од, каждая из которых поётся в своём размере, музыкальном стиле и лирическом настроении), их любовь зародилась однажды вечером на полянах Вриндавана, где они пасли коров вместе с приёмным отцом Кришны Нандой и другими пастухами. 
Тучи сгустились и в лесу стало очень темно; тогда Нанда, обернувшись к Радхе, сказал: "Мальчик очень напуган, уведи его домой." Она взяла его за руку; однако той ночью он был проведён не к дому, но в объятья любви на берегу реки Ямуны. 
 
"Слава Вишну!" пишет поэт. "Услышав эту песнь Джаядевы, пусть Он наполнит её силой достаточной, чтобы и другие уверовали в неё!" 
Далее приводится литания воплощений Вишну, среди которых Кришна числится восьмым; затем мы узнаем, что Радха, страдая от любви, беспомощно бродит со своей служанкой по рощам Вриндавана. 
"Я знаю," поёт ей её подруга, когда обе они присаживаются, чтобы передохнуть, "я знаю, почему замешкался Кришна: он то целует одну, то ласкает другую, то волочится за третьей. Облачённый в жёлтые одежды и украшенный гирляндами, он танцует в окружении своих женщин, доводя их до безумия своими выходками, а сейчас с ним танцует самая красивая из них." 
В неистовстве Радха бросилась в рощу, вломилась туда и яростно прорвалась через окружавших Кришну девушек; она страстно прильнула к устам Кришны и воскликнула: "О да! Твои уста, дорогой, подобны нектару." 
Так оканчивается Первая ода песни Джаядевы. 
 
Вторая ода называется: "Беззаботный Кришна": 
Ибо Господь продолжил танцевать как ни в чём не бывало, и тогда Радха оттолкнула его и, в великом гневе, удалилась в беседку. Она вздохнула. "Увы! Душа моя никак не может забыть Кришну." И тогда ее спутница запела: 
"О, пусть Кришна насладится мной, как только пожелает. Пусть этой ночью он ляжет рядом со мной, приободрит меня своими улыбками и, заключив меня в свои объятья, наслаждается вкусом моих губ, а затем до самого утра забудется сном на моей груди на цветочном ложе!" Песня продолжалась: "О, пусть его ногти вопьются в мою грудь и, искусный в делах любви, пусть он схватит меня за волосы, чтобы взять силой, пока звенят украшения на моем теле и спадает мой пояс! И о, пусть я обмякну подобно лиане в его руках, изнеможённая от восторгов в мгновение, когда окончен будет труд любви. 
"Потому что даже сейчас," продолжается песня, "я вижу, как он прерывается в своём танце. Флейта падает из его рук: звук, исходящий из неё, потерял всякое очарование. Вспоминая краткие мгновения близости с его возлюбленной - её груди, руки, локоны волос, его сердце далеко уходит от танца. ..." 
Поэма гротескная и, по стандартам сегодняшней критики, могла бы быть соотнесена скорее с "Венерой и Адонисом" Шекспира, чем с, скажем, Имитацией Христа" Томаса Кемпийского. Однако в Индии, где все часто совсем не таково, каким кажется нам, Имитация Кришны в таинстве союза Радхи с Кришной (как это выражается, например, в имени Радхакришнан) на протяжении веков, следующих за первым его представлением при дворе правителей Пали, служила глубокому религиозному вдохновению. 
 
Ода третья повествует о "Пришедшем в смятение Кришне": 
Он покинул гопи и, обыскав весь лес в поисках Радхи, сидит один в зарослях бамбука у реки Ямуны и поёт: 
"Увы! "Она пропала, и я сам отпустил её! Что мне теперь до друзей; жизни? Я вижу, как её брови изгибаются в гневе и негодовании. Но в сердце моем лишь она одна. ... Но разве может её не быть рядом, когда она всегда пребывает в моих мыслях?" 
 
 
Ода четвертая под названием "Радостный Кришна": 
Служанка Радхи подходит к Кришне и поёт ему о томлении её хозяйки. "Тоскуя о твоих объятиях, она подготовила цветочное ложе. Разве может она жить без тебя? Идём же, ибо она изнемогает от любви!" 
 
Ода пятая: "Кришна одержи желанием": 
"Скажи ей," произнёс он, "что я пришёл." 
И девушка вернулась к Радхе, бесстыдно поторапливая её. "Он настроил свою флейту под звуки твоего имени. О, иди же к нему, охваченная желанием. На ложе из нежных побегов, позволив спасть своим одеяниям и поясу, предложи ему роскошь твоих бедёр с щедрой драгоценностью, таящейся меж этими сладкими вместилищами восторга. Он в нетерпении, повсюду оглядывается, ожидая твоего прихода. Время пришло." 
 
"Щедрый Кришна", Ода шестая: 
Однако девушка, истощённая любовью, была не в состоянии двигаться. Тогда её служанке пришлось вернуться к Кришне ни с чем. 
"И пусть эта поэма", прибавляет Джаядева, "осчастливит всех возлюбленных!" 
"Она ждёт тебя в окружении цветов; живёт одними лишь мечтами о твоей любви; она недоумевает о том, почему же ты медлишь; она целует тени, рыдая там в одиночестве. Шум падающих листьев кажется ей твоими шагами, и она разглаживает ложе. Чего же ты медлишь?" 
 
Ода седьмая: "Коварный Кришна": 
Луна уже взошла, но Кришна так и не явился; Радха причитала в одиночестве. "Час пришёл и ушёл," вздохнула она. "Увы, я навсегда стёрта из его сердца!" 
"Но пусть эта поэма," поёт Джаядева, "вечно живёт в твоём сердце, о читатель!" 
"Его очаровала другая! Я слышу звон её пояса. Соблазнительно позвякивая на её бёдрах, он шепчет обещания восторга. Увы! Я вижу, как он любовно украшает жемчугами шею этой девушки, которая уже несёт на себе следы от его ногтей. ..." 
"Пусть же Вишну, тронутый этой поэмой, утвердится в сердцах всех и каждого!" 
 
Ода восьмая: "Смущённый Кришна": 
Возлюбленный робко подходит к её ложу; и несмотря на то, что он склонился к её ногам - Он, воплощение Господа, пребывающий в сердцах всех - эта земная девушка начала яростно мучить его. "О эти опухшие глаза! От слез ли? Или, быть может, от любовного изнеможения после ночных трудов? Прочь! Исчезни! Иди по следу той, что довела тебя до такого изнеможения! Твои зубы потемнели от подводки её глаз. Твоё тело, украшенное следами её ногтей - подтверждение её победы. Мне дурно, когда я вижу следы от её зубов на твоих губах. О ты! Твоя душа даже чернее, чем тело. Ты бродишь по лесам, чтобы пожирать бессильных жён." 
"О!" поёт поэт. "О вы, мудрецы! Внимайте жалобе, исходящей из сердца этой юной жены!" 
 
Ода девятая. "Кришна прошёл испытание" 
Служанка произнесла: "Дорогая Радха, вот твой прекрасный возлюбленный здесь перед тобой. Что может быть прекраснее? Зачем позволяешь ты впустую растрачивать блага персей твоих, тяжёлых, как орехи кокоса, когда здесь есть тот, кто может по достоинству оценить их изысканный вкус? Не отвергай же этого сладкого юношу. Не плачь. Посмотри на него. Люби его. Вкуси его. Отведай его вкус, как если бы он был сочным фруктом." 
"О, пусть же эта поэма," взывает поэт, "наполнит радостью сердца всех влюблённых. И о чудный пастушок Вриндавана, будь так милостив, прогони пением своей флейты, которая своим чарующим звуком захватывает сердца всех девушек и пред которой не могут устоять даже боги, все горести из нашей жизни!" 
 
Ода десятая, "Кришна в раю": 
Умиротворённая таким образом своей служанкой, Радха смягчилась и показала лицо; в сгущающихся сумерках Кришна, вздыхая и рыдая, заговорил с ней: 
"Сияние твоих зубов, ясных, как свет луны, разгоняет мои мрачные страхи. Огонь желания горит в моей душе: позволь же залить его мёдом твоих губ. Если ты ещё зла, давай же, проткни меня своими взорами, закуй в оковы своих объятий, разорви в клочки своими укусами. Ты жемчужина в океане моего бытия. Ты - женщина моего сердца. Не бойся меня, ведь я сам спровоцировал твой страх. В моем сердце есть лишь одна сила - любовь к тебе." 
 
Одиннадцатая, "Союз Радхи и Кришны": 
Он отошёл от неё и направился к цветочному ложу, которое она смастерила и одна из гопи посоветовала ей. 
"Дорогая, теперь будь готова к бою. Подкрадись к нему томной походкой, томно позвякивая браслетами на лодыжках, чтобы показать ему, что теперь ты настроена на ласки. Движимая жаждой своих грудей, что дрожат, предвкушая вкус Кришны, направь к нему свои бёдра, подобные хоботу слона. Величественная красавица, твоё восхитительное тело хорошо подготовлено к этой ночи войны: маршируй же к нему под барабанный бой твоего драгоценного раскачивающегося пояса; возвестив звоном своих браслетов о начале боя, атакуй его грудь своими острыми ногтями. Он ожидает тебя, дрожа и томясь от радости. Отдайся же полностью в его объятья во тьме этой совершенной ночи." 
Радха вспыхнула от стыда; однако девушка продолжала подбадривать её. "Как можешь ты бояться того, кого можешь купить как раба за грош твоего блаженства, которое можешь даровать ему в мановение ока?" 
Тогда девушка, затмевающее лунное светило, охваченная трепетом и сладостным желанием отправилась к цветочному ложу, позвякивая своими ножными колокольчиками. Гопи же, собравшиеся там, прикрывали свои лица, чтобы скрыть улыбки; ибо в этот момент она отбросила всякий стыд. 
 
 
Ода последняя, "Господь в жёлтых одеждах охвачен великой радостью" 
Воплощение Господа обратилось к Радхе. "Позволь снять твои одеяния и прижать твою грудь к моему сердцу - верни жизнь своему погибшему рабу." Некоторое время мёд их взглядов и поцелуев мешал им слиться в тесных объятиях; однако, когда Радха смогла все-таки захватить инициативу, началась битва любви. 
Она сделала его пленником своих стремительных объятий, заставила содрогаться под ударами своей груди, истерзала его своими ногтями и разорвала его губы своими зубами; она атаковала его своими бёдрами, оттягивала за волосы, а затем умащала его раны мёдом своих уст. Однако, когда её глаза закрылись, а грудь стала вздыматься сильнее, сила её захвата ослабла и могучие бёдра замерли, в атаку пошёл Бог. - Когда заалел рассвет, божественный любовник увидел поверженную пред собой деву, чья грудь была истерзана воинством его ногтей, с глазами, опухшими от бессонной ночи; цвет её губ испарился, изорванная гирлянда запуталась в раскиданных волосах, а одежда разметалась под драгоценным поясом. Эта картина поразила его многократно, подобно залпу стрел. 
"И о читатель, пусть защитит тебя тот Господь, который отодвигает облачение Радхи, чтобы с восхищением упиваться выступами её пышной груди и бедёр и развлекает её речами: "Когда боги и демоны в течение тысячи лет пахтали Молочный океан", говорит он, "чтобы добыть эликсир бессмертия, явился сначала ядовитый дым, который никто не мог развеять, пока величайший из йогов Шива не собрал его в чашу и не выпил, удержав, м помощью мистической йоги, в своём горле. Раньше я всё думал, зачем же он сделал это. Из-за яда его горло посинело, поэтому теперь мы зовём его Синее Горло. Но теперь я понимаю, что он сделал это, дорогая, поскольку знал, что когда ты явишься на берегу этого великого Молочного океана, ты выберешь своим возлюбленным не его, а меня'." 
Радха, пребывавшая в томной неге, начала понемногу замечать, в какой беспорядок пришло её облачение: волосы раскиданы, на лице пот, на груди царапина и пояс не на своём месте. Ужаснувшись, она бросилась прочь в своей разорванной гирлянде; так она скрылась, прикрывая одной рукой груди, а другой - бёдра. Когда же она вернулась, ощущая изнеможение во всех частях тела, с трепетом и негой начала она умолять любимого привести её одеяние в порядок. 
"Дорогой Кришна, умасти своими прекрасными руками мои груди сандаловым порошком; теперь поправь краску на моих глазах; вот, одень мои серьги; теперь же укрась мои волосы цветами - и как следует; нарисуй прекрасную тилаку на моём лбу. 
- Теперь же снова верни пояс и ожерелье из жемчуга на сочные чресла, чрез который пролёг узкий путь для твоего слона любви." 
"О читатель," поёт поэт, "внимай этим строкам Джаядевы всем сердцем!" 
"Покрой мои груди," продолжала она, "снова укрась мои руки кольцами." ... 
Её возлюбленный во всём следовал её указаниям, хотя был Богом во плоти. 
"О читатель, пусть же Господь - твой защитник, преумножит знаки своего всемогущества в этом мире -этот Вишну, пребывающий в сердце каждого, который входит в миллиарды тел, влекомый желанием миллиардами очей лицезреть лотосные стопы Дочери Молочного океана! Пусть же мудрые узрят в этой поэме мастерство тех духовных сущностей, которые блаженно лицезрят и воспевают величие Господа! И пусть же все, кому дорог этот Разрушитель горестей, вечно несут на своих устах песнь Джаядевы, сына славного Банджадева, чьей матерью была Рамадеви."[54] 
Джаядева был поэтом. В юности он вёл образ жизни странствующего аскета; однако когда один брахман предложил ему в жёны свою дочь, он вступил в брак; после вступления в брак он написал эту песнь божественной любви и, говорят, что сам Кришна помогал ему, когда он, случалось, совсем терялся не в силах передать красоту Радхи.[55] 
Однако не все, кто жаждет вкусить духовной любви, наделены качеством духа, которое трубадуры звали "нежным сердцем"; потому, подобно тому, как существуют школы письма для тех, кто не умеет писать, также в Индии были развиты школы любви для тех, кто не умеет любить и обучение в них делится на три уровня: 1. Начинающие (праварта), которые обучаются повторению имени Бога (нама) и прочтению определенных сочетаний этих имен  (мантра); 2. Продвинутые (садхака) - те, кто уже могут воспринимать "божественное чувство" (бхаву) и потому для них более не так страшно совместное пребывание с женщинами, так как они их более не привлекают; наконец 3. Искусные (сиддха), которые овладев "любовью" (премой: от корня при: "удовлетворять, радовать, проявлять доброту, милость и предпочтение; наслаждаться чем-либо") через неё достигают "блаженства" (раса: "смола растений, сок, нектар; вкус").[56]
 
Существуют так называемые «школы левой руки» этого направления (ямачари: от слов яма, "обратный, неблагоприятный, левый; плохой, гнусный," но, также, "прекрасный, наслаждающий"; и чари - "тот кто идёт, следует, продвигается по пути"); так, согласна описанию немецкого наблюдателя девятнадцатого века А. Барта: "Обязательной частью этих странных церемоний является употребление животной пищи и спиртных напитков в огромных количествах; здесь Шакти поклоняются в образе обнажённой женщины и кульминацией ритуалов служит всеобщее совокупление посвящённых, во время которого каждая из пар символизирует Бхайраву и Бхайрави (Шиву и Деви) и так, на мгновение, отождествляется с ними. Таков «священный круг» (шричакра) или «полное посвящение» (пурнабхишека), важнейший акт или, скорее, предвкушение спасения - высший обряд этого пропитанного безумным мистицизмом ритуала."[57] 
Сакральные тексты Ямачари относятся к типу тантры ("ткацкий станок, полотно; облачение; учение; книга наставлений; верный путь"), зарождение которого датируется период Гупты и далее;  в своём многообразии, тантры  являются естественными техническими дополнениями различных Пуран, посвящённых Вишну, Шиве и Богине, некоторые из которых принадлежат к "правой руке" дакшина), другие - к "пути левой руки"; в рамках последней имеются следующие наставления: 
"Я - Бхайрава, Всеведущий и наделённый полнотой качеств." 
Медитируя таким образом, пусть же преданный перейдёт к поклонению Кула.[58] 
Вино, мясо, рыба, женщина и совокупление: 
Таковы пятикратные дары, устраняющие всякий грех. *[59] 
В подобных ритуалах в качестве сакрального объекта выступает танцующая обнаженная девушка: либо последовательница культа, либо блудница, прачка, жена цирюльника, женщина из семьи брахманов или шудр, цветочница или молочница; время проведения обряда - полночь. 
 Участники собираются в круг из восьми, девяти или одиннадцати пар в ролях Бхайрав и Бхайрави. В зависимости от класса девушки, выбранной на роль Шакти, произносятся соответствующие мантры и затем ей воздается поклонении в соответствии с правилами. Её, обнажённую, но украшенную множеством драгоценностей, располагают в центре, либо на границе круга, состоящего из пар преданных и очищают путём произнесения различных мантр. Трижды ей в ухо шепчут сакральный стих, соответствующий случаю; затем её обрызгивают вином, и также ставят перед ней вино, мясо и рыбу, чтобы она благословила их своим касанием, после чего они разделяются между остальными участниками; затем, под совместное пение сакральных мантр, она становится сосудом для последовательных сакральных действий, которые предваряют всеобщее совокупление - "причём на протяжение всего процесса," пишет Х.Х. Уилсон, "скандируются мантры и провозглашаются медитативные образы весьма далёкие, от содержания самого акта."[60] 
Другие способы поклонения Богине включают в себя, как мы наблюдали ранее, принесение человеческих жертв и даже поедание человеческой плоти. Есть и такие, где для обретения магических сил, от йога требуется медитировать в полночь на кладбище, крематории или месте, где казнят преступников сидя на трупе: если ему удастся завершить медитацию не подвергшись страху, духи и гоблинши станут ему прислуживать.[61] Подобные ритуалы также могут сопровождаться, либо завершаться эротическими элементами.  Некоторые из преданных "прокалывают своё тело крюками и штыками, вгоняют острые предметы в язык и щеки, укладываются на ложе из копий или режут себя ножами."[62] Другие, которые также зовутся "Черепоносцами", измазывают своё тело пеплом с погребальных костров, вешают на шею гирлянду из человеческих черепов, сваливают волосы в дреды, а единственным их одеянием выступает тигровая накидка на бёдрах; в левой руке они держат чашу, сделанную из человеческого черепа, а в правой колокольчик, в который они постоянно звенят выкрикивая: "Славься Господь и супруг богини Кали!"[63] 
Как правило, секты "левой руки" не считаются с кастовой принадлежностью в процессе сакрального ритуала. В характерном для них тексте мы читаем: "Во время Бхайрава Тантры представители всех каст - брахманы." "Когда он окончен, разделение снова присутствует."[64] Ритуал здесь подобен йоге - тропе, уводящей за границы дхармы, причем да такой степени, что в некоторых его вариациях отбрасывались даже инцестуозные ограничения. 
 Так, в рамках так называемого "культа лифа (канчули)" женщины послушницы во время поклонения складывают свои лифы в ящик, находящийся в распоряжении гуру и, по завершении предварительных церемоний, каждый их мужчин должен достать лиф из ящика и женщина, которой он принадлежит - "вне зависимости от степени их близости" - должна выступить в роли его партнёра для совокупления. "Суть в том," отмечает Х.Х. Уилсон, комментируя представленные выше данные, "чтобы освободить женщину от всяких семейных уз, увеличить число женщин послушниц и дать им добро на пренебрежение даже самыми естественными ограничениями." Ибо здесь заявляется, что "все мужчины и женщины принадлежат к одной касте, а потому их связь чиста."[65] 
"Отбросьте представление о своей различности и станьте единым телом," читаем мы в песни, воспевающей просветление этого пути: "О, как сложна эта наука любви."[66] 
Как Джаядева, так и тантристы культа Шакти поставили во главу своей символической системы женщину. Однако в более поздних пуранических учениях о Кришне и гопи, главенство снова возвращается к мужскому божеству, добавление же образа Радхи Джаядевы лишь расширило представление о расе до размаха истинно дионисийского исступления, равного которому, по моему мнению, не существовало в истории религиозной мысли нигде в мире. 
Так, в Брахмавайварта Пуране, принадлежащей к четырнадцатому веку, мы читаем следующее: 
 
Лесная поляна, где должен был совершиться танец, была обрызгана алое, шафраном, сандалом и мускусом, которые издавали прекрасный аромат. В округе находилось множество прекрасных озёр и переполненных цветами садов; на прозрачной поверхности вод плавали гусаки, утки и другие водные птицы; повсюду росли манговые и банановые деревья: узрев эту чудную водную гладь и прохладные воды, в которых можно было бы смыть истомление страсти, Кришна улыбнулся и, дабы призвать гопи к любви, заиграл на своей флейте. 
Когда раздался звук флейты, Радха находилась в своём жилище и замерла, подобно дереву, а ум её растворился в сосредоточенном созерцании образа Кришны. Когда звук флейты раздался во второй раз, она вздрогнула и пришла в чрезвычайное возбуждение. Она поднялась. Затем снова села. Затем, позабыв обо всех обязанностях, она пустилась прочь из дома, постоянно осматриваясь вокруг, в попытках отыскать источник звука, постоянно сохраняя в уме образ лотосных стоп Кришны. 
- Сияние её тела и мерцание драгоценностей осветили лес. 
Также и другие гопи - тридцать три её спутницы, услышав звук флейты, охваченные страстью пустились в лес, позабыв о всех своих домашних обязанностях. Все они были одинакового возраста, красоты и на них были одинаковые одежды; каждую из них сопровождали тысячи девушек: Сушилу сопровождали шестнадцать тысяч, Шашикалу - четырнадцать, Чандрамукхи - тринадцать тысяч, Мадхави - одиннадцать и т.д., общим количеством в девятисот тысяч. У многих в руках были гирлянды, другие несли сандал, некоторые - опахала, другие - мускус; также было множество девушек с шафраном, золотом и тканями. Все они по пути воспевали имя Кришны, когда же они прибыли на место танца, оно, освещаемое чистым светом полной луны, показалось им прекраснее райских планет. 
Лёгкий ветерок доносил аромат цветов, повсюду жужжали пчелы, а кукование кукушек могло бы склонить к любви даже сердца святых аскетов. Все женщины были взволнованы. Господь Кришна был восхищён, заметив Радху, сияющую подобно драгоценности в окружении других девушек, которая приближалась к нему, бросая игривые взгляды. Её манящая походка, величественная, как походка слона, могла вывести из равновесия даже ум великого йога; ибо она была прекрасна в самом расцвете своей юности, с величественными бёдрами и ягодицами. Цвет её кожи походил на цветы чампаки; её лицо напоминало полную осеннюю луну; её блестящие волосы удерживал венок благоухающего жасмина; когда она заметила, что прекрасный темнокожий юный Кришна наблюдает за ней, она в смущении прикрыла своё лицо накидкой, однако отвечала на его взгляд снова и снова и, сражённая стрелой Бога любви, так затрепетала от восторга, что чуть было не лишилась чувств. 
 
Однако и сам Кришна был сражён. Флейта и лотос, которыми он поигрывал, выпали из его рук, и он застыл, как если бы превратился в камень. Даже одеяние упало с его тела. Однако в мгновение ока собрался он с чувствами, подошёл к Радхе и обнял её, вернув ей силы своим прикосновением. Тогда повелитель её жизни, который был ей дороже самой жизни, увёл её в сторону, постоянно осыпая поцелуями; они удалились в цветочный дом любви, где некоторое время дразнили друг друга, обмениваясь пережёванным бетелем, который передавали друг другу зубами. В один момент, она проглотила бетель и, когда Кришна попросил вернуть его, в страхе упала к его ногам. Тогда Кришна, преисполненный любви, с лицом, сияющим от желания, воссоединился с ней на цветочном ложе восторга. 
Восьми видам сексуального взаимодействия предавался Кришна, искусный в деле любви, со своей миловидной Радхой: они царапали друг друга, кусали, целовали, шлёпали всевозможными способами, известными науке любви - способами, которые лишают женщин рассудка. Кришна одновременно иступлено наслаждал себя взаимодействием и со всеми остальными девушками, охватывая каждую часть их горящих от страсти тел своими столь же разгорячёнными частями. Поскольку оба они - он и Радха, были искусны в искусстве сексуальной любви, их битве не было конца; однако, даже несмотря на то, что он был полностью поглощён Радхой, Кришна также распространил себя на множество идентичных форм и вошёл в каждые покои каждой гопи, чтобы насладиться их телами в этой величественной атмосфере танца. Таким образом, девятьсот тысяч гопи наслаждались с таким же количеством пастушков и общее количество предававшихся восторгу в ту ночь достигло миллиона восьмисот тысяч. Волосы всех пришли в беспорядок, одежды порвались, а украшения потерялись. Отовсюду раздавался звон браслетов, и все потеряли рассудок от страсти. Исчерпав все возможности суши, все присутствующие отправились к озёрам. Плескаясь в воде, они истощились окончательно. После того, как они вышли из воды, они облачились в свои одеяния, изучили свои отражения в зеркалах из драгоценностей и, нанеся на тело сандал, алоэ, мускус и прочие притирания, надели свои облачения и снова пришли в должный вид.[67] 
Нет нужды распространяться далее, чтобы уловить суть. Описание танца продолжается ещё две главы; когда, наконец, он достигает своего пика, боги в сопровождении своих жён и друзей на золотых летательных аппаратах прибыли на место, чтобы наблюдать за действом. Мудрецы, святые, посвящённые и почтенные почившие, а также небесные певцы и нимфы, земные духи, демоны и различные птицеподобные существа собрались радостно вместе со своими супругами, чтобы наблюдать великую картину, где в тридцати трех лесах Кришна и его гопи танцевали и пели, разрывали одежды друг друга, вступали во всевозможные виды сексуальных взаимодействий, не ограничиваясь шестнадцатью общепринятыми, и постоянно разжигали огонь страсти, подобно тому "как огонь растапливает масло", по завершении которой все они разошлись по домам, восхваляя и воспевая то, что увидели. 
 
Однако богини, которые на протяжении всего действа несколько раз падали в обморок от изумления, жаждав отведать любви танцора Вриндавана, снизошли на землю и приняли рождение в качестве маленьких девочек в семьях многочисленных правителей Индии.[68] 

 
V. Веяния ислама 
 
Когда Джаядев воспевал своё видение Радхи, ятаганы воинов Аллаха - хвала и слава Его имени, Величайшего, Преисполненного благодати и милости - уже проделали брешь в укреплениях Индии, пребывающей в своём вневременном созерцании. Пятью столетиями ранее, во времена правления Харши (606-647 н.э.), Мухаммед, вестник божьего единства, провозгласил своё откровение ислама, прямого пути, тем, в чьём естестве громче всего отзывалась любовь Бога. Стремительное развитие, которое совершило это единое общество под Богом с момента своего основания (Хиджра датируется 622 годом), несомненно относится к чудесам мировой истории. Вся Северная Африка была подчинена к 710 году; вторжение в Испанию произошло в 711; Пиренеи были пересечены в 718; они уже подбирались к вратам самого Парижа, когда Чарльз Мартелл встал на их пути и остановил их натиск в битве при Пуатье  732 года. Стремительно пронеслись они по восточным долинам, подобно пожару, который охватывает сухую полевую траву летом - к 651 году величие мира и благоденствия ислама достигло Персии, а Индия была на мушке уже к 750 году. Однако у Индии не было своего Чарльза Мартелла. Падение карающей длани Аллаха на необрезанных грешников было отложено на пару сотен лет ввиду внутренних распрей за власть в рамках последователей ислама, однако, когда они были разрешены, Его гнев был неудержим. 
В 986 году н.э. бывший туркестанский раб Себук-Тегин, принадлежность которого к царскому роду Сасанидов до конца не установлена, возглавил набег на Пинджаб; это вошло у него в привычку и каждый год, в более прохладные зимние месяцы, начиная с октября, отправлялся он в богатую Индию с этой целью. К 991 году местный принц из рода Раджпутом смог собрать армию вместе, однако она была разбита; Пешавар пал, а набеги продолжились и дальше. 
В 997 году место Себук-Тегина занял его сын Махмуд Газневи, который, продолжив традицию набегов, в 1001 году подарил coup de grace Джайпалу, а вместе с ним и всей Индии. Ниже представлена исламская хроника его деяний: 
 
Враг Бога, Джайпал, вместе с его детьми, внуками, племянниками, главными лицами его рода и прочими родными, был захвачен в плен и, крепко перевязанный верёвками, как подобает такому как он злодею, на чьем лице испарения отчетливо свидетельствуют о безбожии и кто, нечестивец, должен был также связан последствиями своей неудачливости и утянут в ад, он был представлен пред очи Султана,  Некоторым из его спутников руки крепко перевязали за спиной, других тащили за шею, третих вогнали в комнату ударами. С шеи Джайпала было снято ожерелье, состоявшее из крупных жемчужин, сияющих драгоценностей и рубинов, оправленных в золото, цена которому была двести тысяч динаров; украшения двукратно превышаемые стоимость этого, были сняты с его родных, которые также были взяты в плен, либо убиты и стали пищей для гиен и стервятников. Друзей же своих Аллах оделил так щедро, что сложно посчитать и представить себе точную стоимость его даров, в число которых входит пять сотен тысяч рабов - прекрасных мужчин и женщин. Милостью Аллаха, Повелителя вселенной и Его снисхождением обрёл Султан победу и вернулся в лагерь свой с богатой добычей. Ибо Всемогущий подарил ему победу над областью Индии во много крат превышающую по территории и плодородности Хорасан.[69] 
 
Впоследствии Джайпал был освобождён, однако он совершил самоубийство, взойдя на погребальный костёр. Затем пали города Кангра, Буландшахр, Матхура, Каннаудж и храмовый город Шивы в Сомнатхе. 
Как утверждает профессор Роулинсон в своём красочном описании победы Махмуда, в великом храме Шивы Сомнатхе был установлен величественный каменный лингам высотой в пять локтей, который почитался в качестве особенной святыни и привлекал тысячи паломников. 
 
           Ежедневно его омывали в воде, приносимой из самой Ганги, и украшали цветами, собранными в Кашмире. На его поддержание собирали дань с десяти тысяч деревень, а ежедневные ритуалы для него исполняли тысяча брахманов. Храм был построен из дерева, как и большинство подобных сооружений в древней Индии: он поддерживался пятьюдесятью-шестью колоннами из тикового дерева, был покрыт покрыт свинцом и выложен изнутри драгоценностями. Над идолом возвышался ряд массивных золотых колоколов, а в сокровищнице храма хранились драгоценные светильники, образы из чистого золота и сосуды, украшенные драгоценными камнями. Храм, вместе с прилегающими сооружениями, предназначенными для проживания служителей, был как небольшой город, кроме того, он также был окружён мощными укреплениями. 
 
В декабре 1023 года Махмуд покинул Газневи с воинством, состоящим из 30,000 отборных наездников. Так он совершил внезапный набег на Мултан, который подчинился ему. Здесь он добыл верблюдов, необходимых для пересечения пустыни, после чего перед ним открыли врата Биканер и Аджмер. После шести недель изнурительного похода он прибыл в Анхилвад, раджа которого по имени Бхима бежал, узнав о его приближении. На Сомнатх Махмуд наткнулся, по-видимому, двигаясь по маршруту, пролегающему через южное побережье Катхиявара. В четверг 30 января он пробился через укрепления, окружающие город, и прибыл к стенам самого храма. Уверенные в могуществе своего бога, пребывающие внутри лишь насмехались над захватчиками с храмовых стен. На следующий день началась осада. После яростной борьбы мусульмане смогли закрепиться на валах, однако были слишком истощены для дальнейших действий. Тогда индуисты поняли, какая опасность над ними нависла. На протяжении всей ночи храм разрывался от стонов причитающей толпы, бьющей себя в грудь и молящей бога помочь своим преданным. Однако они не получили ответа на свои молитвы. На рассвете осада возобновилась и, шаг за шагом, защитникам пришлось отступать по узким улочкам своего храмового святилища. Здесь совершился последний яростный отпор, после чего мусульмане, приставив свои лестницы к стенам, прорвались внутрь с громкими криками "Дин! Дин!" Пятьдесят тысяч индуистов были убиты; другие утонули, пытаясь скрыться по морю. Захваченные драгоценности были оценены в два миллиона динаров. Согласно одной из версий событий, некоторые из покорившихся брахманов умоляли выкупить лингам, однако Махмуд не прислушался. Он сказал, что отказывается предстать перед Судом Божьим как человек, пощадивший идола, прельстившись богатствами. Святыня была разбита, а один из её камней закопан у порога мечети Газни, дабы все правоверные мусульмане попирали его при входе. ...[70] 
 
Нет нужды продолжать далее. Изоляция Индии в её мечтательном созерцании была прервана и ничто не могло остановить её растворения пред суровой реальностью, до ознакомления с которой она никогда не находила нужным снисходить. Могущество йоги, вооружившись которым мудрец мог подчинять реальность своей воле, а также мудрость Вед с их магическими ритуалами были попраны неким незначительным проявлением ничтожной майи и с этим пришлось отныне мириться. 
 
В 1194 году пал священный город Варанаси, в 1199 весь буддийский регион Бихар, где находился известный университет Наланды, который был уничтожен наряду с 6000 монахами - так погас последний луч буддизма в Индии. Неподалёку, в Бенгалии, местный раджа, покровитель Джаядевы, Лакшмана Сена был настолько застан врасплох, что армия Аллаха вторглась ему во время ужина. Покорив таким образом весь север, ятаганы ислама начали прорезать себе путь на юге, пока в 1565 году не пала последняя индуистская столица, блистательный город Виджаянагар. 
Мусульманская артиллерия обстреливала индуистскую кавалерию с близкого расстояния маленькими медными монетами с такой силой, что их ряды почти тут же распались. Затем в образовавшуюся брешь были направлены мусульманские слоны, что вызвало всеобщий переполох, а носильщики старого индийского раджи Рамарайи ("девяноста-шести лет, однако храброго на тридцать") покинули свою царственную ношу, чтобы спасаться бегством. Главный мусульманский принц отрезал голову старику и насадил на пику, с которой проехался по передовой линии, наведя ужас на индийские войска, которые в панике отступили. Преследуемые во всех направлениях, они все были добиты - пишет Роулинсон - "пока Кистна не обагрилась кровью", а "награбленное было столь велико, что каждый солдат был нагружен до предела драгоценностями, оружием, лошадями и рабами." 
Когда вести об ужасном поражении достигли городских стен, принцы, которых оставили ответственными за безопасность столицы, собрали остатки сокровищницы и скрылись. "Говорят", пишет автор, "что более пяти тысяч слонов понадобилось для транспортировки всех сокровищ.  На десятый день враг прибыл и без труда захватил укрепления. Они убивали и грабили без всякой жалости и, говорят, длилось это разрушении на протяжение трёх месяцев. Величественные резные каменные сооружения были разбиты на части молотками и ломами, а там, где человеческих усилий не хватало, разжигались костры, чтобы камни раскололись под их жаром. ..."[71] 
Так канула в Лету легендарная индийская империя Виджаянагара, которая, в своё время, простиралась от моря до моря. 

 


[1] Фасянь, Фо го цзи, перевод Самуэля Била, Путешествия Фасяня и Согюня (Лондон: Трайбнер и Ко, 1869), СС. 55-58.[2] Гёте, Шакунтала (перевод Соколов В.Д.)[3] Плиний, Естественная история, VI, 26,101; Неизвестного автора «Перипл Эритрейского моря»: текст, перевод, комментарий, исследования М.Д. Бухарина.[4]  Там же,  IX.57, 114. [5] Плиний, Естественная история, цитируется Уилфредом Х. Шоффом С. 220[6] Перипл, параграфы 54 и 56[7] Там же, параграф 49[8] Там же, параграф 50[9] Уилер, с Гошем и Дэвой, цит., соч. {Древняя Индия, № 2, 1946 г.), С. 17.[10] Герман Гетц, «Имперский Рим и генезис классического индийского искусства», Восток и Запад, Новая серия, Том. 10, №№ 3-4, сентябрь - декабрь 1959 г., С. 180.[11] Роулинсон, цит. соч., С.98[12] Гётц, цит. соч., С. 262[13] Там же, С. 264[14] Там же, С. 264[15] Там же, С. 265[16] Там же, С. 262 и СС. 264-268[17] А. Берридейл Кейт, Система Санкхьи, серия «Наследие Индии» (Калькутта: Association Press; Лондон: Oxford University Press, без даты), С. 30.[18] Махабхарата 1.63.1-85 сокр.[19] Там же, 1.100-40-101, сокр.[20] Там же, 1.101-106, сокр.[21] Миллар Берроуз, Свитки Мертвого моря (Нью-Йорк: Viking Press, 1955), СС. 222-223[22] Махабхарата 1[23] Там же, 12.333[24] Там же, 3.33.2[25] Самьютта Никая 2.43[26] Прайнапарамрита Сутра [27] Катха Упанишад 3.12[28] Бхагавад Гита 6.6[29] Там же, 3.35
*[30] Роулинсон, цит.соч., С.111[31] Там же, 199-200[32] Гётц, цит.соч., СС.262-263[33] Циммер, Искусство индийской Азии, Том II, табл. 348-375
*[34] П. Н. Чопра, «Встреча Индии и ислама», Cahiers d’histoire naturelle, Том. VI, No. 2 (1960), СС. 371-72.[35] Х. Гётц, «Традиции и творческое развитие в индийском искусстве», Indologen-Tagung, 1959, обсуждение Indologischen Arbeitstagung в Эссене-Бреденей, Вилла Hiigel (Gottingen: Vandenhoeck and Ruprecht, 1959), С. 151[36] Там же, С.152[37] Вишну Пурана 5.13, сокр; в соответствии с Уилсоном, цит.соч., СС.531-535[38] Харивамша 75[39] Бхагавата Пурана, 10.29.46[40] Там же, 10.29.39-40[41] Там же, 10.30-31[42] Там же, 10.32[43] Там же, 10.33[44] Мадхьямика Шастра, 25.20 (тибетская версия)[45] Там же, 25.24[46] Хеваджра-тантра (Калькутта: рукопись в библиотеке Королевского азиатского общества Бенгалии), С. 36 (В); цитируется Шашибхусаном Дасгуптой, Неизвестные религиозные культы как фон бенгальской литературы (Университет Калькутты, 1946 г.), С. 90.[47] Дасгупта, цит.соч., С.91[48] Там же, С.94, цит. Сараха-паду Джохакоши[49] Там же, С.93, то же цит.[50] Там же, С.93, то же цит.[51] Там же, С.95, то же цит.[52] Там же, С.97, то же цит.[53] Там же, С.100, цит. Тилло-паду Дохакоши[54] Гита-Говинда Джаядевы в значительном сокращении[55] Уинтернитц, цит.соч., Том. III, С.127[56] Дасгупта, цит.соч., С.164[57] А. Барт, переведённый Дж. Вудом, Религии Индии (Бостон: Houghton, Mifflin and Company, 1882), СС. 205-206[58] Шьяма Рахасья; цит. в соответствии с Х. Х. Уилсон, «Очерки религии индусов», Избранные произведения (Лондон: Triibner and Company, 1861), том I, С. 255, примечание 1.
*[59] Там же; цит. в соответствии с Уилсон, "Очерки религии индусов", С. 256, примечание 1.[60] Уилсон, «Очерки религии индусов», СС. 258-59, примечание 1; цит. Деви Рахасья[61] Там же, С.257[62] Там же, С.265[63] Там же, С. 264, примечание 1, со ссылкой на Анандагири, Савикара Виджая[64] Там же, С. 262, примечание 1; со ссылкой на Шьяму Рахасью[65] Там же, С.263[66] Дасгупта, цит.соч., С.166, цит. Кандидас[67] Брахмавайварта Пурана, Кришна-джанма-кханда, 28.12-82[68] Там же, 28.84-181; также 29 и 30[69] Сэр Х. М. Эллиот (под ред. Дж. Доусона), История Индии, рассказанная её собственными историками: 8 томов. (Лондон: Trubner and Co., 1867-1877), Том II, С. 26; цитируется Роулинсоном, цит. соч., СС. 206–207.[70] Роулинсон, цит., соч. СС. 208-209, цит. в соответствии с Эллиот, цит. соч., Том. IV, СС. 180-83[71] Роулинсон, цит.соч., СС.277-78

Другие главы перевода

24
1. Изначальная мифология. Пролог. К естественной истории Богов и героев

8 января 2017 г.

2. Глава 1. Психология Мифа. Введение. Урок маски

7 марта 2017 г.

3. Глава 1. Загадка врожденного образа

7 мая 2017 г.

4. Глава 2. Отпечатки Опыта

7 августа 2017 г.

5. Глава 3. Культурная область высоких цивилизаций

4 сентября 2017 г.

6. Глава 4. Область обреченных на заклание царей

7 декабря 2017 г.

7. Глава 5. Ритуал Любви-Смерти

8 декабря 2018 г.

8. Глава 6. Шаманизм

8 января 2019 г.

9. Глава 7. Повелитель животных

8 февраля 2019 г.

10. Глава 8. Палеолитические пещеры

8 марта 2019 г.

11. Глава 9. Мифологические этапы палеолита

7 апреля 2019 г.

12. Глава 10. Мифологические этапы неолита

8 июня 2019 г.

13. Заключение. Функционирование мифа

7 июля 2019 г.

14. Том 2. Глава 1. Отпечатки четырех великих Культур

7 августа 2019 г.

15. Том 2. Глава 2. Города Бога

8 сентября 2019 г.

16. Глава 2, часть 2. Города Бога

4 ноября 2019 г.

17. Глава 3. Города людей

8 февраля 2020 г.

18. Глава 4. Древняя Индия

8 февраля 2020 г.

19. Глава 4

8 марта 2020 г.

20. Глава 4 — окончание

8 апреля 2020 г.

21. Глава 5 Джозеф Кемпбелл "Маски бога"

24 июля 2020 г.

22. Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога.

25 июля 2020 г.

23. Глава 6. Наследие Рима

8 сентября 2020 г.

24. Глава 7. КИТАЙСКАЯ МИФОЛОГИЯ

7 ноября 2020 г.

мифология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"