Перевод

Глава 4. Материнская сущность

Буддистский монах Мёэ: Жизнь и сны

Хайо Каваи

Буддистский монах Мёэ:

Жизнь и сны

Глава 4

Материнская сущность

Предоставив некоторую информацию относительно исторической и личной предыстории Мёэ, я могу наконец-то начать говорить о его снах. Однако, поскольку мы не можем побеседовать с ним лично или достичь какого-либо сотрудничества, необходимо проявлять особую осторожность, чтобы избежать произвольных толкований.

Я использовал "Дневник сновидений" и некоторые другие источники. По большей части сны рассматриваются в хронологическом порядке, но порядок сбивается, когда это продиктовано фокусировкой на определенную тему.

I. Первый сон.

Многие из моих клиентов рассказывали мне о поразительном сне, который они видели в детстве, который оказался неимоверно важен для всей их жизни. В своей автобиографии Юнг рассказывает об одном таком сне, который он видел, когда ему было три или четыре года, но давайте теперь обратимся к первому записанному сну Мёэ, поскольку он появляется в Биографии.

Сон о смерти кормилицы.

Родители Мёэ умерли, когда ему было семь лет; он оставил своих родственников, когда ему было восемь и вступил в храм Дзинго-дзи на горе Такао.

В ту ночь я дошел до храма и лег спать, после чего увидел сон, в котором появился труп моей кормилицы. Его разрезали на куски, а остатки разбросали. Это было ужасно страшно видеть, и я был убит горем. Я укрепил свою решимость стать хорошим монахом и спасти таких людей в будущем, потому что знал, что она была глубоко греховна [Сон о смерти кормилицы].

Видение изуродованного трупа, должно быть, было ужасающим для молодого Mёэ; этот сон заслуживает особенного внимания, так как он имел место в день, когда Мёэ вступил в монастырь.

Расчленение является важным образом во многих мифах и религиях из-за его весьма символического содержания. В египетской мифологии Сет убивает своего старшего брата Осириса и расчленяет его. В культе Диониса жертвенные животные были расчленены по окончании оргии. Юнг неоднократно поднимал эту тему, особенно в связи с алхимией. Он видел алхимический процесс создания золота как символ личностного развития, или, как он его называл "индивидуации". Типичный алхимический текст начинается с одной недифференцированной массы, которая разделяется на составляющие ее элементы, процесс, часто описываемый с точки зрения расчленения трупа или жертвоприношения животных[1].

Один из самых наглядных примеров был найден в видении Зосимы из Панаполиса, гностического алхимика третьего века[2]. Он оказался лежащим на алтаре в верхней части лестничного пролета высотой в пятнадцать ступеней. Священник, стоящий рядом с ним, расчленяет его мечом и скальпирует его, он испытывает невыносимые мучения, его плоть и кости горят, пока его тело не преображается в дух. Юнг интерпретировал этот вид провидческого переживания как стадию разделения в алхимическом процессе. В видении Зосимы говорится, что расчленение происходит в соответствии с "правилом гармонии", и тело разрезается на четыре части или четыре элемента. Юнг рассматривал меч, как символ означающий силу Слова, Логос, и ссылался на следующий отрывок из Нового Завета: "Слово Божье живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого" (послание к евреям 4:12)[3]. Обоюдоострый меч рассматривался как жертвенный меч, и скрытая индивидуальность была размещена между священником, который приносит жертву, объектом жертвоприношения и мечом. Юнг также разъяснил важность боли и мучений в религиозном смысле.

Сон Mёэ также характеризуется расчленением, самопожертвованием и болью. Скрытая индивидуальность здесь находится между расчлененным трупом его кормилицы, как предполагаемым объектом жертвоприношения, и сновидцем Мёэ. Также важно отметить, что жертвенный образ - женщина.

Как я часто повторял, японская культура управляется материнским принципом[4]. Вкратце, материнский принцип объединяет, в то время как отцовский принцип - разделяет. Первое, которое восприимчиво и стремится включить все в единое целое, функционирует совершенно противоположным образом последнему, которое бесконечно разрывает и разделяет. Проведение такого разграничения, как материнский и отцовский принципы, само по себе основано на последнем принципе. Когда человек полагается исключительно на материнский принцип, все разделение выходит за рамки самого языка и заканчивается. Концептуальное выражение стало возможным на основе разделения и категоризации; таким образом, пока человек пытается объяснить себя посредством языка, использование отцовского принципа неизбежно. С точки зрения отцовского принципа, существует неотъемлемое противоречие в осмыслении материнского принципа; с точки зрения материнского принципа, все - это его ребенок, а разделение - это его собственное самовыражение. Читатель должен помнить об этом в связи с последующим обсуждением.

Преобладание материнского принципа в Японии контрастирует с культурами Запада. Тенденция включать все в окружающий процесс продолжается в настоящее время и является основной характеристикой японской психики, которая выдержала обширный контакт с американской и европейской культурой. Основа отцовского принципа, преобладающего в последней, находится в иудео-христианской традиции; ее парадигматическим проявлением является Единый Мужской Бог, пребывающий на Небесах. Материнский принцип появляется в качестве компенсаторного фактора в замене иудейской Библии на Новый Завет и снова на Успение Богородицы в католицизме; тем не менее, эти преобразования мешают росту силы Единого Бога на небесах.

Трудно ответить на вопрос, является ли Буддизм отцовским или материнским. Он претерпел большие преобразования с момента своего рождения в Индии, вследствие передачи в Китай, а затем в Японию, и ответ может полностью отличаться в зависимости от течения и исторического периода, на который мы направим внимание. Однако в случае Японии можно с уверенностью сказать, что он является преимущественно материнским. Сам Мёэ толкует сон о смерти кормилицы с материнской точки зрения. Он сочувствовал страданиям своей кормилицы и решил помочь ей, как тому, кто был так "глубоко грешен". Материнский элемент стремится спасти даже тех, кто совершил величайшее зло или грех, и всегда имеет возможность спасения для каждого.

Как-то я был в Европе, чтобы представить доклад о Mёэ, который включал объяснение этого сна, и американский коллега помог мне подготовить английский перевод. Сначала я сделал следующий перевод: "Я укрепил свою решимость . . . чтобы спасти подобных людей . . . потому что я знал, что она была глубоко грешна". Мой друг сказал, что этот перевод кажется неточным, и предложил следующую правку: "Я укрепил свою решимость . . . чтобы спасти подобных людей . . . несмотря на то, что я знал, что она глубоко грешна". Японский язык здесь неоднозначен и допускает любое чтение. Слова "потому что" казались поверхностными, но я не мог согласиться с "несмотря на то", потому что это было слишком примитивно. Я думаю, что оригинал содержит тонкости обоих выражений, что затрудняет перевод на английский язык, язык, который требует смысловой ясности и в первую очередь проявляет себя с точки зрения отцовского принципа. Я попытался объяснить это моему другу, но никакой альтернативы не было найдено, и в конечном итоге я согласился на "несмотря на то". Для материнского японского разума естественно сказать: "Она так измучена своим грехом; должно быть что-то, что я могу сделать, чтобы спасти ее". Однако среди моих ограниченных контактов с Западом подобное чувство не казалось превалирующим отношением к греху.

Возвращаясь к сну, интересно отметить, что, хотя интерпретация Mёэ была сделана с точки зрения материнского принципа, тема разделения также была включена: ". . . его (прим. пер. - труп) разрезали на куски". Вспоминая комментарий Юнга о видении Зосимы о том, что меч являлся режущей силой Логоса, можно увидеть, что отцовский принцип уже работал в Мёэ, когда ему было девять лет. Фигуру его кормилицы можно воспринимать буквально так же, как и самого Мёэ, но она также может быть истолкована на более универсальном уровне, как символ материнского. Расчленение матери - редкая тема среди японцев, появилась в жизни Мёэ в раннем возрасте, положив начало долгому периоду борьбы и страданий, вызванных конфликтным сосуществованием двух принципов. Но в конечном счете, это полярное напряжение в психике Мёэ питало его, ибо в отличие от большинства японцев, он обнаружил, что его сила и в материнском, и в отцовском.

Изображение девяти обликов.

Существует рисунок под названием "Изображение и стихи о девяти обликах" (Kusō-shie; далее, Девять обликов), который связан со сном о смерти кормилицы и имеет важное значение для понимания развития жизни Mёэ. Молодая женщина, павшая мертвой, наглядно изображена в предварительных стадиях распада, собаки и вороны собирают части тела. Это иллюстрация Kusō-gan, буддистской медитации на девять оскверненных аспектов человеческого существования. Согласно Буддистской Энциклопедии Мотидзуки (Mochizuki Bukkyō daijiten) Kusō-gan

. . . относится к медитации на девять типов мыслей, и также называется Kusō [Девять Мыслей]. Это одно из медитативных созерцаний о нечистоте, [разработанных для] напоминая человеку о нечистом источнике красоты, привязанности, вовлеченности и похоти в человеческом существовании, и [в конечном счете, для призывания] устранить эти нежелательные стремления.

Вероятно, когда Мёэ видел сон о смерти кормилицы, он был знаком с подобными описаниями женщин в состоянии разложения.

Полагают, что Kusō-gan возник в "Великом комментарии мудрости" (Mahā prajñā pāramitā śāstra), буддистском трактате, приписываемом индийскому философу Нагарджуне. "Стихи о девяти обликах" (Kusō-shi) - стихи, описывающие разложение трупа на протяжении девяти этапов, приписываются основателю японской школы Сингон, Кукаю, который жил в период Хэйан с 774 до 835 гг. Считается, что рисунок, приведенный здесь, относится к периоду Камакура (1185 - 1333 гг.), и Мёэ, вероятно, видел подобные рисунки.

Так как я упомянул Кукая, позвольте мне рассказать сон, который увидел Мёэ, когда ему было четырнадцать лет, в котором появился мастер Сингона.

Кобо Дайси [посмертный титул для Кукая] использовал балку из Нориобского зала в качестве подушки. Его драгоценные глаза размещались рядом с ним. Я положил их в рукав и проснулся, чувствуя, что получил великое сокровище [Сон о Кукае].

Мёэ должен был чувствовать глубокую связь с великим мастером Сингона, ибо влияние его мысли на труды Мёэ вполне очевидно. В конце концов он принял участие во многих практиках, переданных Кукаем, и тот факт, что Мёэ получил драгоценные глаза, предзнаменовал овладение силой проницательности Кукая.

Момент пожирания из "Девяти обликов"

Возвращаясь к Девяти обликам, можно отметить два важных различия между ними и сном о смерти кормилицы. Во-первых, в то время как первый изображает разлагающийся труп, в последнем преобладает образ расчленения. Во-вторых, в первом появляется молодая девушка, а во втором - материнский образ кормилицы. Я уже говорил о связи между расчленением и отцовским принципом разделения. Значимость этой темы в психической жизни Мёэ станет полностью очевидна позже, но сейчас я хотел бы изучить второе различие - между образом молодой девушки и материнским образом кормилицы.

Созерцание Девяти обликов производилось исключительно практикующими мужчинами и было направлено на устранение нежелательных желаний. Они медитировали не на нечистоту и разложение своих тел, а на нечистоту женского тела. Смерть была также графически проиллюстрирована в средневековом европейском искусстве, и memento mori стал знакомым восклицанием, но в отличие от средневековой Японии, предметом беспокойства была собственная смерть, а не смерть другого.

Отношение мужчины к женщине сильно различается в зависимости от того, видит ли мужчина женщину равноправным партнером или материнской фигурой. Поскольку материнский принцип преобладал в Японии, мужской образ женского почти полностью материнский. Отношения между полами, как правило, достигают равновесия, когда женщина принимает на себя роль матери, а мужчина - роль сына. Из-за влияния европеизации ситуация претерпела некоторые изменения. Однако в моих клинических исследованиях глубинной психологии японцев эти изменения оказались поверхностными, по крайней мере на данный момент.

Многие японские мужчины видят сны, в которых они начинают создавать близкие отношения с молодой женщиной только для того, чтобы им помешало внезапное вмешательство их матери. Такой тип сна распространен даже среди женатых мужчин, а также тех, кто даже не заинтересован в каких-либо серьезных отношениях с противоположным полом. На социологическом уровне смысл таких снов не очевиден и должен быть понят в терминах внутренней психической жизни. Японские мужчины настолько тесно связаны с материнским принципом, что даже незначительные попытки затронуть молодой женский образ заставляют первых реагировать жестоко.

Таким образом, многие японские мужья превращают своих жен в матерей, которые, в свою очередь, часто принимают эту роль, поскольку она относительно безопасна и не вызывает затруднений. Интрижки, которые периодически имеют японские мужчины, не связаны с противоречивыми чувствами к двум женщинам, но являются скорее озорными приключениями инфантильного молодого мальчика. Это акты снисхождения, совершаемые на основании бесконечного прощения.

Юнг дал название "анима" образу молодой девушки, которая появляется во снах его клиентов-мужчин. "Анима" - латинское слово, означающее "душа", и Юнг вполне осознавал свой выбор. Союз мужчины и женщины имеет долгую историю символизма на Западе, и Юнг видел это как союз с душой.

Если эту интерпретацию наложить на Девять образов, это будет означать, что буддистские монахи медитируют на смерть молодого женского образа, рассматривая не телесную смерть, а кончину души. Могли ли они фактически свести на нет важный аспект души, продолжая практику познания непостоянства мира и нечистоты человеческого тела? Так как я был знаком с Юнгом, после того, как я увидел Девять образов, эта мысль сразу же пришла мне в голову. Меня осенило, что японская культура может быть основана на отрицании души, или, точнее, что японский Буддизм и культура процветали на основе отрицания того аспекта души, который выражен женским образом.

Существуют бесчисленные пути в царство души, и бесчисленные подходы были описаны. В зависимости от времени и места были выделены различные аспекты, а другие, соответственно, были принижены. Если радость от встречи с душой в образе девицы заключается во взаимном признании двух влюбленных, то удовлетворение от обнаружения матери заключается в мирном упокоении ее объятий. Из-за чрезвычайного акцента на последнем аспекте молодой женщине в Японии не оставалось места, чтобы выступать в качестве родственной души.

В своем первом сне Мёэ увидел расчлененный образ матери в то время, когда другие монахи проводили созерцание разлагающегося трупа молодой девушки. Задача, с которой столкнулся Мёэ, ее связь с его возрастом, а также ее универсальное значение легко проявляются в этом кратком раннем видении. В отличие от других монахов своего времени, он не мог быть удовлетворен спасением, основанным на безоговорочном отказе от материнского. Расчленяя материнское, он столкнулся с проблемой реагирования на рождение нового женского образа. Это будет трудный путь.

Тело.

Вскоре после сна о смерти кормилицы, Mёэ попытался покончить жизнь самоубийством, и его телесное существование стало центральной темой его развития. С самого начала тело было важной темой для Юнга. Когда ему было три или четыре года, он увидел следующий сон:

Дом священника стоял одинешенек возле замка Лауфен, там был большой луг, простирающийся назад от фермы Секстона. Во сне я был на этом лугу. Внезапно я обнаружил темное, прямоугольное, облицованное камнем отверстие в земле. Я никогда не видел его раньше. Я с любопытством побежал вперед и заглянул в него. Потом я увидел каменную лестницу, ведущую вниз. Я спустился неуверенно и боязливо. Внизу был дверной проем с круглой аркой, закрытой зеленым занавесом. Это был большой, тяжелый занавес обработанного материала, такого как парча, и он выглядел очень роскошным. Любопытствующий увидеть, что может быть скрыто за занавесом, я отодвинул его в сторону. В тусклом свете я увидел перед собой прямоугольную комнату длиной около тридцати футов. Потолок был арочный и из тесаного камня. Пол был выложен плитами, а в центре красная ковровая дорожка бежала от входа к низкой платформе. На этой платформе стоял великолепный золотой трон. Я не уверен, но, возможно, на сиденье лежала красная подушка. Это был изумительный трон, настоящий царский трон из сказки. На нем что-то стояло, сначала я подумал, что это ствол дерева высотой от двенадцати до пятнадцати футов и толщиной от полутора до двух футов. Это был огромный предмет, доходивший почти до потолка. Но он был любопытной структуры: он была сделан из кожи и голой плоти, а сверху было что-то вроде круглой головы без лица и без волос. На самой макушке был один глаз, неподвижно глядящий вверх.

В комнате было довольно светло, хотя не было окон и никакого видимого источника света. Однако над головой была аура света. Предмет не двигался, но у меня было ощущение, что он может в любой момент сползти с трона, как червь, и поползти ко мне. Я был парализован ужасом. В этот момент снаружи надо мной я услышал голос моей матери. Она выкрикнула: "Да, просто посмотри на него. Это людоед!" Это еще больше усилило мой ужас, и я проснулся вспотевшим и напуганным до смерти. Много ночей после этого я боялся засыпать, потому что боялся, что у меня может быть другой подобный сон[5].

В то время как Мёэ увидел труп своей кормилицы, Юнг увидел гигантский фаллос. Тот факт, что Мёэ увидел женский образ, в то время как Юнг видел мужской образ, можно сказать, отражает преобладание материнских и отцовских принципов в их культурах соответственно. Однако, каждый из их снов также содержит дополнительный принцип: в случае Мёэ отцовский принцип появляется в образе расчленения; в случае Юнга фаллос - это плотское существо, коренящееся в земле, мужской орган, находящий свой исток скорее у Матери-природы, чем у отца на небесах. Таким образом, оба сна содержат элементы, компенсирующие уклон их культур, соответственно.

Теперь я хотел бы рассмотреть восточные и западные точки зрения о теле, с тем чтобы мы могли понять значение, которое эта тема имела для Мёэ.

В Иудейско-христианской мысли, тело и дух четко разделены, и первое отрицается как препятствие для последнего. Например, Святой Павел говорит: "Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти. Ибо плоть желает противного духу, а дух - противного плоти" (Галатам 5:16-17).

С такой точки зрения тело, сексуальность должны быть отвергнуты. Опять же, Павел говорит: "Хорошо человеку не касаться женщины. Не во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа" (1 Кор. 7: 1-2). Тем, кто одинок или овдовел, он советует: "Хорошо, что они остаются одинокими, как и я. Но если они не могут контролировать себя, то они должны жениться". В браке как таковом нет присущей ему ценности, и в лучшем случае она принимается отрицательно.

В качестве компенсации за явное и радикальное отрицание секса и плотского существования в целом, союз женщины и мужчины стал обретать на Западе весьма символическое значение, как можно видеть, например, в термине "святое супружество" и в алхимических текстах гностиков. И наоборот, без такого сильного отрицания не было бы необходимости наполнять сексуальный союз символическим значением, и это считалось бы просто естественным действием, общим для всех существ.

Восточные представления о теле довольно неоднозначны и их трудно очертить[6]. Как отметил Киёси Ичикава, один важный термин, обозначающий тело, mi, является всеобъемлющей, но неопределенной категорией[7]. Он относится к жизни человека, к социальной сущности, а также к биологическому существованию, и является коренным японским словом, которое приобрело дополнительные значения, когда китайский иероглиф hsinстал использоваться, чтобы изобразить его в письменном виде. Существует множество выражений, использующих mi в качестве термина, обозначающего всю жизнь человека. Например, mi ni shimiru, означает "приходит домой к [человеку]", mi ni oboyu, означает "знать по опыту", и mi ni tsuku, означает, "приобретать навык". По словам Ичикавы,

Mi - это термин, выражающий все человеческое существование: живое тело, разум и сердце. Совокупность [человеческого существования в этом контексте] относится не только к иерархическому порядку, но и к живой сети многоярусных и многослойных отношений.

В культуре, которая традиционно проводила четкое различие между духом и телом и обесценила последнее, Юнг увидел "плотского Бога", находящегося в более низких глубинах его собственного существования. В культуре, которая рассматривала ум и тело как одно целое, Мёэ видел "расчленение" материнского образа. Важная тема в жизни обеих фигур была озвучена их снами в раннем детстве.

II. Самоотверженнность.

Как я уже упоминал, Мёэ пытался прожечь свое лицо горячими железными палочками в раннем детстве и попытался оставить себя волкам, когда ему было двенадцать. Хотя он потерпел неудачу в обоих случаях, когда ему было двадцать три, ему удалось отрезать себе ухо. Эти действия дают важные ключи к отношению Мёэ к его собственному телу, но мы должны обратиться к его снам, чтобы понять их цель и значение.

Я уже довольно стар.

Когда Мёэ было восемь лет он вошел в храм Дзинго-дзи на горе Такао, чтобы начать свое буддистское обучение. Он начал изучать различные доктрины, в том числе доктрины Хуа-йен, и однажды он отправился спросить у прославленного ученого-священника по имени Кенниобо Сон-ин о ряде непонятных пунктов, но вернулся без удовлетворительного разрешения своих сомнений. Вскоре после этого в его снах появился монах из Индии и, к удовлетворению Мёэ, монах разъяснил ему каждый вопрос. Когда он рассказал Сон-ину об этом сне, тот признался, что не может понять смысла таких глубоких откровений. Не так уж необычно получить во сне ответ на вопрос, к которому невозможно было прийти, думая о нем в часы бодрствования. Изобретательность бессознательного явно проявляется в композиции Тартини из "Трели дьявола" и в открытии Кекуле бензольного кольца (прим. пер. - немецкий химик Фридрих Август Кекуле в 1865 году предложил правильную - циклическую формулу бензольного кольца. Существует история, что идея о цикличности соединения пришла ему во сне).

Индийские священники часто появлялись в снах Мёэ. Он получил целое священное Писание, "Сутра о сущности высшей реальности" (Rishukyō; Skt. Prajñāpāramitā-naya-śatapañcaśatikā-sūtra), от одного священника, а другой появился во сне вскоре после того, как Мёэ отрезал себе ухо. Шакьямуни был буддизмом для Мёэ, который впал в отчаяние из-за духовенства в Японии и жаждал встречи с подлинным Буддой. То, что Мёэ смог встретиться со священниками из страны учителя, которого он так жаждал, и на самом деле учиться у них в своих снах, действительно необыкновенно.

Когда Mёэ было одиннадцать лет, он думал покинуть Дзинго-дзи:[8]

Если человек не в состоянии узнать истинный путь [к просветлению] в своих поисках подлинного духовного проводника, то он будет тратить время в тривиальных занятиях, не сможет достичь Пути, и потеря будет велика. Опять же, жизнь коротка, и нельзя возлагать надежды на будущее. Я должен поторопиться в моих поисках истины, углубиться в горы и попрактиковаться в одиночестве.

Хотя он был еще ребенком, он уже чувствовал, что может мало чему научиться у своих собратьев-монахов и учителей. С тех пор он часто выражал желание практиковать в одиночестве. В ночь, когда он решил уйти, он увидел следующий сон:

Я покинул гору Такао и спустился до Микка-зака, но там была большая змея, преграждавшая путь, она подползла ко мне, ее голова поднялась высоко. Огромная пчела длиной четыре или пять дюймов прилетела в качестве посланника от бодхисаттвы Хатимана и сказала: "Ты не должен покидать эту гору. Если ты будешь настаивать, то столкнешься с трудностями и можешь не завершить свою практику, потому что время [для тебя, чтобы уйти] еще не наступило [Сон об оставлении горы Такао].

Поскольку сон сказал ему, что время не подошло, он решил остаться в Дзинго-дзи. Змея и пчела, животные земли и неба соответственно пришли, чтобы предупредить его. Пчела пришла от имени Хатимана, но от чьего имени пришла змея? Поскольку ее голова была поднята навстречу Мёэ, это должно было означать что-то, с чем Мёэ пришлось бы столкнуться, если бы он покинул гору.

В следующем году Mёэ планировал совершить самоубийство.

Он подумал: "Поскольку я достиг двенадцатилетнего возраста, я уже [достаточно] стар; время моей смерти близко. . . Причина, по которой я должен умереть - это то, что сам Будда бросил свою жизнь ради других существ. Я займу место других и отдам себя, чтобы меня съели тигры и волки.

Вскоре после этого он пошел ночью на кладбище и лег умирать.

Захоронения в период Камакура состояли просто из сложенных трупов, оставленных на съедение диким псам, и Мёэ думал, что он будет растерзан до смерти. Он одиноко размышлял о Будде и ждал конца, но "к рассвету ничего особенного не произошло, и он вернулся разочарованным".

Биография дает более подробный отчет:

Глубокой ночью пришло много собак, и я мог слышать, как они жевали трупы рядом. Они обнюхивали и пристально смотрели, но ушли, не съев меня, и я был пораженный безграничным ужасом. Я осознал, что не важно насколько сильно человек стремился отказаться от себя, если не хватало необходимых кармических обстоятельств. Потом я отказался от этой идеи.[9]

Тот факт, что Мёэ считал себя достаточно взрослым, чтобы умереть, в двенадцать лет, может показаться довольно странным. Он, возможно, испытал своего рода завершение, которое часто сопровождает начало полового созревания. Я часто видел краткий период скороспелости у детей, который предшествует активизации сексуальности и всех связанных с этим трудностей. Они находятся в возрасте, когда обучение происходит быстро, и они часто способны обхитрить взрослых. Их умы ясны в этот поворотный момент их жизни, короткий промежуток спокойствия перед бурями сексуального созревания.

Дети, как правило, не знают о том, что они переживают короткий период завершения, но очень восприимчивый подросток, как Мёэ, возможно, не только почувствовал это, но и, возможно, предчувствовал будущий хаос, побуждающий его попытаться закончить свою собственную жизнь. Даже сегодня есть двенадцати- или тринадцатилетние мальчики и девочки, которые совершают самоубийство, и такой вид психологии может помочь нам понять некоторые из этих случаев.

"Я должен поторопиться в поисках истины, углубиться в горы, попрактиковаться в одиночестве" - таким образом, человек можно ощутить насущное желание достичь совершенства и спастись от оков этого мира до начала внутреннего коллапса. Появление змеи и пчелы, которые сказали ему, что время уйти еще не пришло, было бессознательным ответом на поспешность рано развившегося мальчика. Два этих животных были проявлениями, пробуждающегося внутри, полового импульса. Летящая по воздуху пчела воплотила духовно-символический аспект и приняла форму бодхисаттвы Хатимана. Змея, ползущая по земле, преградила путь для побега Мёэ от противостояния более животным инстинктам. Вместе они говорили ему, что путь к его цели должен соответствовать реалиям жизни.

Значение самоотверженности.

"Буддистская Энциклопедия Мочизуки" определяет самоотверженность как "акт отбрасывания своей жизни для того, чтобы принести подношение Буддам или благородную жертву тела ради всех существ".

Согласно Записям, Мёэ вернулся на кладбище, несмотря на свой первый провал:

Говорят, что живущие луком и стрелами не умрут нечистой смертью, [ибо они не привязаны к своим жизням]. Если это ради Дхармы, [я должен с радостью отдать мою жизнь]. Бодхисаттва Гималаев отдал себя людоеду ракшасе (прим. пер. - ракшасы - демоны-людоеды и злые духи в индуизме и буддизме), лишь для того, чтобы услышать полустишие о бренности, и Принц Саттва, сжалившись над голодающим тигром, отказался от всего своего тела[10].

Если побуждение к смерти Мёэ исходило из осознания его неприятного положения, то его решение отправиться на кладбище стало возможным благодаря его знакомству с такими историями, рассказывающими об актах самопожертвования Шакьямуни в его предыдущих жизнях, и воинской традиции его семьи, которая обеспечила ему необходимую решимость. Как утверждает Масако Ширасу,

Ощущение, что жизнь наполовину прожита не стоила того, чтобы жить совсем, сопровождало Мёэ до самой смерти. Почти слышны течения воинской крови Камакура глубоко в его венах.

Его невозмутимая решимость очевидна не только из его попыток самоотверженности, но также из его противостояния Ходзё Ясутоки, который являлся заместителем губернатора Киото, и из многих других эпизодов.

Все это, однако, не объясняет поспешность, с которой Мёэ искал свою собственную кончину. Хотя у него, возможно, было предчувствие трудностей, подкарауливающих его, само их предотвращение, безусловно, не было достаточной причиной. Его настоящая мотивация исходила из его представления первой из четырех благородных истин, "страдание"[11], он чувствовал, что "поскольку пять совокупностей [составляющих разум и тело] присутствовали, не было никакого спасения от волн слепой страсти". Он пришел к незрелому выводу, что освобождения не было до тех пор, пока он находился в ловушке земного существования; любой возраст был "достаточно преклонным". Если бы не было другой причины жить, кроме как ждать старости и дряхлости, то лучше было бы сразу умереть. Достигнув высокого положения в своем развитии, все, что он мог видеть впереди, это страх перед тайнами полового влечения, затем старость и смерть.

В "Сочинениях о стремлении к просветлению" (Hoshinshū) Камо-но Тёмэя есть интересный рассказ о сексуальных испытаниях, с которыми столкнулся монах по имени Генпин. Этот эпизод также предоставляет занимательное представление о распространенных воззрениях на сексуальные отношения.

Однажды государственный советник, который был покровителем Генпина, нашел последнего печальным и спросил его, в чем дело. Молодой монах признался, что влюбился в прекрасную жену советника, после чего советник немедленно предложил удовлетворить желания Генпина и устроил тайное свидание между женой и монахом. Генпин встретил жену, но ушел через час, не прикоснувшись к ней. Он просто пристально смотрел на ее лицо. Монах фактически осуществил созерцание, подобное созерцанию Девяти аспектов, о которых я упоминал ранее, и смог избавиться от своих иллюзорных привязанностей.

Безусловно, изображения Девяти обликов повлияли на решение Мёэ оставить себя на кладбище волков, но в отличие от других монахов, которые видели нечистоту и разложение женского тела, он стремился осуществить медитацию, отказавшись скорее от своего собственного тела, чем позволить умереть в нем образу молодой женщины. В этом заключается самая большая разница между ним и другими великими монахами того времени. Как я уже говорил, основное направление японского буддизма основывалось на устранении молодого и красивого образа женщины. Как станет очевидно позже, то, что Юнг назвал "анимой", сыграло важную роль в жизни Mёэ.

После своей попытки самоотвержения, Мёэ увидел сон, в котором он "построил зал для посвящений на большой каменной глыбе и даровал звание состояния Будды своему учителю, Sonjitsu". Мёэ не мог понять, почему он сам стремился стать мастером Сингона или почему он должен выполнять обряды посвящения для своего учителя.

 

Волк пожирает мертвого короля, и король возрождается.Согласно Записям, позже он понял, что "это было хорошим предзнаменованием для достижения великой мудрости". В начале некоторые сны озадачивают, но становятся вполне ясными после размышлений. Мёэ хватило мудрости записать свои сны и переосмыслить их спустя годы. Из этого сна мы также можем видеть, что Mёэ уже жил на совершенно другом уровне сознания, по сравнению с уровнем Sonjitsu.

Существует изображение, которое появляется в алхимических текстах Запада, которое также может помочь нам понять попытки самоотверженности Мёэ. Это изображение обжига, первого шага в алхимическом процессе, и демонстрирует короля, пожираемого волком. Как я говорил ранее, Юнг видел алхимический процесс превращения обычного металла в золото, как символическую проекцию индивидуации.

Эдвард Эдингер объяснил этот первый этап в "Анатомии души"[12]. Король, которого пожирает волк, уже умер, что означает "смерть правящего принципа сознания". Волк - это Prima Materia алхимического процесса и пожирает нормативный принцип, который больше не является жизненно важным. Затем волк обжигался, и изнутри появлялся новый король. Волк олицетворяет желание, которое также символизирует огонь. Пламя желания поглощает себя, и рождается новый нормативный принцип. Король проходит через адское царство матки волка и возрождается, будучи таким образом очищенным.

Когда Мёэ пытался отвергнуть себя, он достиг конца своего детства, и для того, чтобы привести его во взрослую жизнь, был необходим новый нормативный принцип. Его созревание требовало реформирования господствующей буддистской доктрины, и ему пришлось бы сильно пострадать, чтобы преодолеть свои препятствия.

Осуществленное самоотвержение.

В 1188 году, когда Мёэ было пятнадцать, он получил полные наставления от Дзёгаку в зале рукоположения Тодай-дзи и официально стал монахом. В Записях говорится, что Мёэ сделал еще одну попытку отказаться от себя, но снова потерпел неудачу. Вскоре после этого он увидел следующий сон:

Два волка подошли ко мне, и я почувствовал, что они собираются поглотить меня. Я подумал: "Это то, чего я хочу. Я предложу себя им". Я подозвал их, чтобы они съели меня, что они и сделали. Это было почти невыносимо, но я сохранил мысль, что это было предначертано. Однако, когда они закончили есть, я был еще жив. Это было немыслимо, и я проснулся, пропитанный потом [Сон о пожирании волками].

Очень редко кто-либо видит себя умирающим во сне. Человек обычно пробуждается непосредственно перед тем, как это происходит; фактическая смерть видится только тогда, когда она несет в себе большой смысл и часто сопровождается серьезными изменениями в жизни наяву[13].

"Смерть" Мёэ ясно отражает именно такое изменение, и он сам написал, что "этот сон был предвкушением того, что я хотел реализовать в часы бодрствования".

Это напоминает заявление Фрейда о том, что сны - это фантазии о желаемом или, точнее, завуалированное осуществление подавленных желаний. Таким образом, акт быть съеденным волками будет истолкован как маскировка для того, чего по-настоящему хотел Мёэ. Для Юнга, однако, был значимым сам сон, а не то, что может крыться за ним. Мёэ понял свой сон именно в этом последнем смысле, поскольку он был в состоянии понимать, что он на самом деле искал в часы бодрствования, а именно - смерть. Невозможно прочувствовать свою смерть полностью в то время пока жив, но он мог сделать это в своем сне, и его длительное несостоявшееся желание, наконец, было исполнено эффектным способом.

В своем юношеском высокомерии Мёэ оттолкнул светский образ жизни других монахов. Он ничего не искал, кроме реализации учения Будды и не мог не усомниться в вере тех, кто либо открыто нарушал заповеди, либо преследовал богатство и славу. Его попытки самоотречения были связаны с наступлением половой зрелости и с осознанием того, что тело было горящей обителью земного желания.

Мёэ не мог понять сон, в котором он стал мастером Сингон, исполняющим рукоположение для собственного учителя, потому что не хотел стать высокопоставленным церемониальным монахом. Он просто хотел практиковать учения Будды и однажды сказал: "Даже строительство храмов и пагод - это светская деятельность".

В алхимическом видении король, поглощенный волком, был очищен огнем и впоследствии возрожден. Самоотречение Мёэ было идентичным актом символической смерти. Ему также было бы необходимо пройти через утробу волка.

III. Butsugen-Butsumo.

Butsugen-butsumo, Мать всех Будд, станет утробой перерождения Мёэ: "Когда [Мёэ] было восемнадцать, он считал правильной передачу Алмазного царства. После этого он сделал Butsugen своим главным божеством и постоянно практиковал Дхарму Butsugen". В ходе этих практик "он получил много добрых предзнаменований в виде благоприятных знамений и снов". В том году он начал свой "Дневник сновидений", вероятно, чувствуя важность многих снов, которые он видел в то время, в связи с его главным божеством. Хотя сохранившийся текст "Дневника снов" начинается с периода, когда Мёэ было двадцать три года, к счастью, многие из ранних снов занесены в Записи и в другие места, предоставляя нам возможность заглянуть в его внутреннее переживание божества.

Материнский Butsugen.

Буцуген-буцумо находится в чреве мандалы, в северной четверти мудры познания всех Будд, которая расположена в центральной части храма всеобщего знания, а также в первой точке нижнего ряда северной четверти Будды Шакьямуни, в центральной части храма Шакьямуни[14]. Буцуген является олицетворением глаз Будды, а также матери всех Будд.

Глаз - это весьма символично. Юнг сказал, что он символизировал чрево, а ученик - это родившийся ребенок[15]. В египетской мифологии боги входят в этот орган, чтобы возродиться из него.

Глаз Буцуген-буцумо имел аналогичное значение для Мёэ, который "вернулся в утробу" после того, как был съеден волком страсти и желания. Буцуген воплотил трансцендентный материнский принцип, и Мёэ увидел множество поразительных снов, последовавших за его принятием этого божества.

В первом сне, "Дитя богов возложило Мёэ на красивый паланкин и выкрикнуло, "Butsugen Nyorai, Butsugen Nyorai". Мёэ подумал, что он уже стал Буцугеном". Он отождествился со своим божеством, переступив границы сексуального и достигнув единства матери и сына.

Он видел много снов, в которых он отождествлял себя с материнским образом Буцуген. В одном из них он "был в старом разрушенном доме. Когда он посмотрел вниз, он увидел многочисленных змей и ядовитых насекомых. Как раз тогда появилась Буцуген Ниорай и обнял его, спасая Мёэ от страха". В другом - "он был на крутой тропе верхом на лошади. Буцуген взяла поводья и повела его по дороге". Также он видел во сне, что он был принят в лоно Буцуген и, что он получил письмо от Буцуген, в котором было начертано "Священник Мёэ Буцуген".

Сокровенное божество Мёэ сохраняется в Кодзан-дзи, и ее образ все еще можно увидеть сегодня. У меня был шанс увидеть его, когда я пошел на специальную выставку, состоявшуюся в 1981 году. Там было много замечательных картин, но одна из них выделялась из всех остальных своим изящным достоинством. Буцуген сидела в позе лотоса на белом цветке лотоса, ее сияющая чистота выделялась благодаря глубокому красному ореолу. Я был особенно поражен львиной короной, ее ярко-красным ртом и страшным образом, выражающим ожесточенный аспект сострадания божества. На правой стороне была надпись, сделанная рукой самого Мёэ:

Жаль меня, когда я думаю о тебе

О, мой просвещенный.

Все остальные, кроме тебя

Никто не знает.

Великая мать безухого священника

Да благословит меня твое сострадание.

Рождение за рождением, век за веком

Не оставляй меня,

О, великая мать, дорогая мать.[16]

Он отрезал себе ухо, смотря на это изображение, и впоследствии сделал эту надпись. Акт членовредительства, должно быть, имел место незадолго после периода, когда Мёэ получил благоприятные признаки и видел сны отождествления с божеством. В этих стихах Буцуген была помещена на расстоянии и объективизирована таким образом, как было невозможно в период интенсивной идентификации. И слева он добавил:

Я нашел убежище в матери, моей матери.

Горячо любимый ребенок Шакьямуни, Jфben [Мёэ],

Который был оставлен после вступления Будды в Паринирвану.

[Подпись] С почтением, горный нищий Кишу.

В этих строках Мёэ открыто выразил свою глубокую привязанность к Буцуген, как к матери, но его отношение к божеству могло принять такую форму только после того, как он отправился в Кишу и отрезал себе ухо. Когда он исповедовался перед Буцуген в возрасте восемнадцати лет, она была ему как любовница, две сущности объединились в единообразном соединении инцестуального влечения.

Нам, обычным существам, невозможно проникнуть в глубины психики как это сделал Мёэ. В Записях отмечен ряд синхронных переживаний, свидетельствующих о его необычной чувствительности и чистоте. Однажды, во время медитации, он позвал своего сопровождающего Риёзена и сказал ему спасти насекомое, которое умирало в ведре с водой снаружи. Когда Риёзен пошел проверить, в ведре утонула пчела. Более подробно я расскажу об этом позже, но я хотел бы отметить, что Mёэ проявлял возможности, которые, как обнаружила современная психология, лежат в глубинах разума.

Сутра о сущности высшей реальности.

И Записи, и Биография утверждают, что "Сутра о сущности высшей реальности" - важнейший священный текст Сингона, была передана Мёэ во сне. Запись в Биографии сообщает, что текст был доставлен монахом из Индии, места рождения Шакьямуни, которое Mёэ так жаждал увидеть.

Монах сказал: "Завтра я научу тебя "Сутре о сущности высшей реальности". На следующий день, когда Мёэ медитировал, из-за алтаря раздался голос и он читал Мёэ священный текст как бы издалека. Голос, казалось, отражался в пустом пространстве, и Мёэ не мог понять насколько он отдален. После этого он покинул зал медитации и попытался записать то, что услышал, но ясно вспомнить начало он не мог. Он молился, чтобы, если это будет в замыслах Будды, ему еще раз прочитали текст, после чего голос снова проявился в воздухе и прочитал его, чтобы Мёэ мог понять.

Этот эпизод раскрывает важность, которую "Сутра о сущности высшей реальности" имела для Мёэ, дело в том, что он изначально почувствовал ее устойчивость, а также в том, что ее нельзя было постичь обычными средствами.

В отличие от большинства буддистских писаний, эта работа утверждает любовь между полами и заявляет, что "желание само по себе чисто". Оно начинается Семнадцатью стихами о чистоте, которые я перечислил ниже. Оригинальный текст на санскрите, из которого сохранились только фрагменты, был переведен на китайский язык Амогхаваджрой. Шуйю Канаока отметил, что перевод является неполным, и он заполнил текст, сославшись на фрагменты санскрита[17]. Его дополнения заключены в скобки.

1. Изысканное восхищение (сексуального союза между мужчиной и женщиной) принадлежит чистому царству бодхисаттв.

2. Скорость и ярость (эмоций), которые летят как стрелы, также принадлежат чистому царству бодхисаттв.

3. Ласки между (мужчиной и женщиной) также принадлежат чистому царству бодхисаттв.

4. Любовь (другого пола) и страстные объятия также относятся к чистому царству бодхисаттв.

5. Достижение того состояния разума, в котором (мужчина и женщина осуществляют объятия) и являются свободными хозяевами всех явлений (в этом мире), также принадлежит к чистому царству бодхисаттв.

6. Взгляд (на противоположный пол с желанием) также принадлежит к чистой сфере бодхисаттв.

7. Радостный вкус доставляющий удовольствие (секс) также принадлежит к чистому царству бодхисаттв.

8. Любовь между (мужчиной и женщиной) также принадлежит к чистой сфере бодхисаттв.

9. Разум самолюбия (который появляется в результате переживания всего этого) также принадлежит к чистой области бодхисаттв.

10. Украшение вещей также относится и к чистому царству бодхисаттв.

11. Радость (предаваться всем своим мыслям и желаниям) также принадлежит чистому царству бодхисатв.

12. Сияние свечения (завершения) также относится к чистой области бодхисаттв.

13. Телесное наслаждение также принадлежит чистому царству бодхисаттв.

14. Все вещи этого мира также принадлежат чистой области бодхисаттв.

15. Все звуки этого мира также принадлежат чистой области бодхисаттв.

16. Все благоухания этого мира также принадлежат к чистому царству бодхисаттв.

17. Все вкусы этого мира также относятся к чистому царству бодхисаттв.

Первые девять подтверждают сексуальную любовь как "чистые сферы бодхисаттв". Без скобок добавлены фразы, которые Амогхаваджра не включил в свой китайский перевод, однако, они не так ошеломляют. Меня не удивило бы, если бы он сделал эти пропуски, чтобы смягчить их влияние. По мнению Канаока: "Этот текст был почитаем на протяжении веков как выражение конечного замысла эзотерического учения Сингон". Я не знаю, понимаются ли эти стихи в современной японской практике Сингона в первоначальном смысле сексуальной любви или в более мягких терминах, предложенных переводом Амогхаваджры. Нам оставлен также мучительный вопрос, какой текст содержала "Сутра о сущности высшей реальности" Мёэ. Тем не менее, тот факт, что в начале Mёэ не мог вспомнить начало текста и должен был молиться, чтобы он повторился, вполне мог указать, что его удивительное содержание заставило Мёэ задаться вопросом, действительно ли он слышал то, что слышал.

Мы не можем сказать, в какой степени Mёэ смог подтвердить сексуальную любовь, как это было первоначально дано в санскритской версии этого Писания. Все, что можно сказать, это то, что он столкнулся с учением, которое подтвердило мирское желание. Мёэ был назван "единственным чистым монахом в истории Японии", но не следует забывать, что его собственное понимание чистоты включало точку зрения семнадцати стихов "Сутры о сущности высшей реальности". Он не отрицал и не подавлял желание, но утверждал его, сохраняя заповеди. В этом и заключается величие Мёэ. В Биографии он объясняется следующим утверждением:

Те, у кого есть глубоко жаждущий разум, непременно достигнут пути Будды без провала. Я должен дать начало великому желанию, зависящему только от этого в моих встречах в жизни после жизни, век после века. Тогда я разумеется осознаю истинное намерение Будды и приведу всех существ к освобождению.

Хотя он поддерживает желание в этом отрывке, истинные глубины его бытия наиболее поразительно раскрываются в его заявлении, что "те, у кого есть глубоко жаждущий разум, непременно достигнут пути Будды без провала". Практика Дхармы Буцуген, которую Мёэ начал после своих попыток самоотвержения, была суровой и особенно чистой, но это парадоксально подтвердило мирское желание. Бутсуген-буцумо, мать всех Будд, испытывалась как всеобъемлющая и бесконечно прощающая реальность.



[1] К.Г. Юнг, "Психология переноса", Собрание сочинений К.Г. Юнга 16 (New York: Pantheon Books, 1954).

[2] К. Г. Юнг, "Видения Зосимы", Собрание сочинений К. Г. Юнга 13 (New York: Pantheon Books, 1967).

[3] Ссылки из Библии взяты из "Священная Библия: Пересмотренная Стандартная Версия" (New York: Thomas Nelson and Sons, 1953).

[4] Хаяо Каваи, "Bosei shakai Nihon no byōri" (Tokyo: Chuōkōronsha, 1976).

[5] Юнг, "Воспоминания", стр. 11—12.

[6] Для детального анализа восточных концепций о теле, см. Ясуо Юаса, "Тело", ред. T. П. Касулис, пер. Нагатомо Шигенори и T. П. Касулис (Albany: State University of New York Press, 1987).

[7] Киёси Ичикава, " ‘Mi’ no kōzō", Kōza gendai no tetsugaku 2: Ninshoteki sekai (Tokyo: Kōbundō, 1978).

[8] В соответствии с Биографией - 11 лет, в соответствии с Записями - 12.

[9] Поразительно похожий рассказ можно найти в автобиографии мастера Дзен Хакуина, "Itsumadegusa" (Дикий Плющ). Он пересказывает эпизод из жизни еще одного мастера Дзен, Сёдзю Рёдзина (Dōkyō Etan):

Когда стемнело, волки в бесчисленных количествах приходили и толпились на кладбище, где он сидел. Они окружили его со всех сторон. Внезапно, два или три из них, оторвались от остальных и пронеслись у него над головой. Волки нюхали его горло, бодали и толкали его в спину; он чувствовал, как теплые морды обнюхивали его ноги сверху донизу и вокруг ступней его ног. Его печень замерзла, его колени дрожали, когда звери исследовали и испытывали его тысячей способов. Но при всем этом его разум не дрогнул ни разу. Он даже почувствовал тайную радость от той силы, которую чувствовал в себе. Он продолжал сидеть таким образом невредимым вплоть до конца седьмой ночи. Я слышал эту историю однажды ночью от самого Сёдзю во время перерыва на чай. ["Дикий Плющ: духовная автобиография Хакуина Экаку. Часть 2", пер. Норман Ваделл, "Восточный буддист: новая серия" 16 (Весна 1983): 131-132].

[10] История бодхисаттвы Гималаев находится в "Mahā parinirvāna sūtra", выпуск 13. Когда Будда был отшельником в Гималаях в одной из своих предыдущих жизней, божество Шакра явилось ему в виде чудовища - людоеда (ракшаса) и рассказало первую половину стиха буддистского учения. Молодой отшельник предложил свое тело в обмен на вторую половину стиха, и, увидев этот акт искренности, ракшаса открыл свою подлинную форму Шакры и научил Будду остальному. ("Японско-английский буддистский словарь", 1965, ред. s.v. "Sessen-dōji").

Вышеупомянутый эпизод, а также эпизод принца Саттвы, который пожертвовал своей жизнью, чтобы накормить тигра, взяты из сказок Jātaka, которые рассказывают о добродетельных действиях Шакьямуни в его прошлых жизнях. Говорят, что он смог достичь высшего просветления благодаря той огромной добродетели, которую он накопил за бесчисленные жизни.

[11] Четыре благородные истины: страдание (duhkha), его происхождение (samudaya), прекращение (nirodha) и путь (mārga) к его прекращению.

[12] Эдвард Эдигер, "Анатомия души. Алхимический символизм в психотерапии" (La Salle: Open Court Publishing Co., 1985), стр. 19.

[13] Священник Кёкай, автор "Нихон Рёики" (Хроника духовной кары в Японии), записал сон о своей смерти во втором из трех томов своего главного произведения. В этом сне кто-то пронзает его труп веткой дерева и переворачивает его в огонь, чтобы его душа основательно закалилась. К сожалению, он не дал нам объяснения, и у меня нет достаточной косвенной информации, чтобы дать осмысленное толкование.

[14] Mochizuki Bukkyō daijiten, s. v. "Буцуген-буцумо".

[15] К.Г. Юнг, "Символы трансформации", пер. Р. Халл, Собрание сочинений К.Г. Юнга, Серия Боллинген XX (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1967).

[16] Как отметил Танабе, стих Мёэ является очевидной вариацией стихотворения Gyōson в "Kin'yōshū":

Жаль меня, когда я думаю о тебе

О, дикая горная вишня.

Отличающийся от этих цветов

Никто не знает.

(См. Танабе, "Myōe Shōnin", стр. 70).

[17] "Rishukyō", пер. Шуйю Канаока: Butten II, ред. Hajime Nakamura (Tokyo: Chikuma Shobō, 1965).

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

Статья

О бабочках

Статья

Символизм осы

сновидения, психотерапия, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"