Перевод

Глава 6. Разум и материя

Буддистский монах Мёэ: Жизнь и сны

Хайо Каваи

Буддистский монах Мёэ: Жизнь и сны

Глава 6

Разум и материя

Из многочисленных двойственностей встречающихся в жизни, одной из самых важных является двойственность разума и материи. Современная западная цивилизация возникла на основе четкого разделения между ними, и современное западное сознание нацелилось на возвышение духа, кристаллизовавшегося в противостоянии материи. Но недавние находки в новом научном движении указали на необходимости задуматься о возможности различных структур сознания, в которых дух и материя, я и другие, не делятся так просто на две части. Я подробно разбирал это в другой работе, но приведу здесь краткое содержание, поскольку понимание связи между умом и материей имеет важное значение для понимания Мёэ.[1]

Сами термины "разум" и "материя", как мы обычно используем их сегодня, пронизаны дуализмом, открытым Декартом. Однако японские эквиваленты kokoro и mono основаны на более двусмысленном и эмоционально окрашенном семантическом контексте и стремятся вызвать допонятийную область единства. В обычном применении, однако, эти два понятия остаются разделенными.

Порой кажется, что Мёэ полностью поднялся над миром дихотомии и даже показал сверхъестественные силы. Однако в других случаях он был чрезвычайно чувствителен к определенным реалиям и демонстрировал острое чувство рационализма. Мы должны признать сосуществование и различие между Мёэ - провидцем и Мёэ - упрямым рационалистом.

I. Стремление к Будде.

Вера Mёэ выходила за пределы времени и пространства и была направлена исключительно к Шакьямуни. Это отражено в отрывке, который я процитировал ранее:

Если бы я родился в Индии, мне не пришлось бы ничего делать. Я бы совершил паломничество в пять святых мест Индии, путешествуя по своему сердцу и отдавая дань уважения Татхагате. У меня не было бы необходимости учиться или практиковать.

Для Mёэ буддизм по существу состоял из глубокой эмоциональной опоры на Шакьямуни, который, в свою очередь, пребывал в сердце и разуме Мёэ. Мёэ даже дошел до того, что написал письмо статуе Шакьямуни в Дзинго-дзи. Он адресовал письмо, "Великому мудрецу и сострадательному отцу, Татхагате Шакьямуни", и закончил его, "твой любимый Кобэн, которому была завещана Дхарма". Для Mёэ характерно, что он действительно должен был планировать поездку в Индию. Он решал идти дважды, но оба раза ему пришлось отказаться от своих планов. Я кратко расскажу об этом, но сначала позвольте мне рассказать о знаменитом эпизоде его письма острову, который служит для освещения его отношения к разуму и материи.

Письмо острову.

На одном из самых известных изображений Mёэ, мы находим его сидящим на сидении для медитации, положенном через ветви дерева, с птицами и белками поблизости. Это трогательное изображение единства Мёэ с природой и редкая картина сидящего буддистского святого, открытого для вселенной вокруг него (Myōe Shōnin jujō zazen zō, ниже).

Можно привести много примеров его близости к природе, как например, время, когда он был в лодке, обсуждая отрывок из священных писаний с некоторыми коллегами-практиками. Море стало бурным, поэтому лодка зашла в гавань. Когда ветер успокоился, они попытались вывести лодку обратно в море, но не смогли этого сделать из-за отлива. Мёэ сошел с лодки, сделал возвышение из песка и продолжил свою лекцию.

Хотя его уединенное жилище в Сираками и храм в Тоганоо, где он жил в последние годы, во многом отличаются друг от друга, природная красота обоих мест захватывает дух. Для Mёэ, быть окруженным природой, было самим религиозным опытом. Японцы долгое время чувствовали особую близость к природе, но чувства Мёэ превзошли обычные, и он пришел, чтобы увидеть мир Хуа-йен, отображенный в его окрестностях. Однажды ночью он был в лодке с одним из своих учеников на пути к острову Карумо в Кишу. Вдохновленный божественным достоинством пейзажа, он написал: "Какие священные учения нужно искать вне этого?"

Он даже послал письмо этому острову. Для него "неодушевленные" объекты природы, также как человеческие существа, обладали сущностью Будды. Когда его ученик спросил Мёэ, куда доставить письмо, он ответил: "Отправляйся на остров Карумо и объяви, что письмо прибыло от Мёэ из Тоганоо. Затем брось письмо против ветра и возвращайся домой". У него была редкая способность участвовать в игре серьезно, и можно почти увидеть его озорную улыбку. Оригинал письма не дошел до нас, но на него есть много ссылок в Биографии и Записях. Последний рассказ несколько длиннее, и между ними есть некоторые различия, но значительных отклонений нет. Существует длинное предисловие к письму, которое обеспечивает своего рода теоретическую основу посланию острову. Mёэ пытался рассказать суть Хуа-йен своим ученикам через этот вид "игры", и сейчас я процитирую этот фрагмент так, как он был записан в Биографии:

Надеюсь, с тех пор, как [мы виделись] в последний раз, никаких изменений не произошло. После того, как я ушел, я не смог найти возможность [навестить тебя], и надеюсь, что ты простишь меня за то, что я не отправил письма.

О, остров, ты сам принадлежишь к царству желания, [и ничем не отличаешься от нас, людей].[2] Ты состоишь из двух типов формы [видимого цвета и расширения],[3] которые являются чувственным объектом глаза, познавательным объектом зрения и телом восьми показателей [которые состоят из четырех элементов и четырех объективных качеств, которые характеризуют все вещи и создания].[4] Поскольку истинная природа формы есть не что иное, как трансцендентная

Изображение Мёэ, медитирующего на дереве.

мудрость, нет ничего, что не достигало бы просветления. Поскольку природа трансцендентной мудрости есть не что иное, как [высший] принцип, она вездесуща. Принцип не что иное, как таковость реальности. Таковость реальности является ни чем иным, как принципом неразличения тела Будды. Кроме того, нет разделения между этим принципом и царством всех разумных существ. Следовательно, нет причин думать, что существует малейшая разница между нечувствующими созданиями [такими, как остров] и разумными существами [такими, как люди].

Письмо некоторое время продолжается в такой манере, и "остров", который получил это письмо, должно быть, был сильно удивлен его заумным содержанием. В любом случае, важный момент заключается в том, что нет причин различать безжизненные предметы и живые организмы. Мёэ говорит о том, что в соответствии с "Гарланд сутрой", "земля" или "царство" является наиболее важной из десяти тел Будды и является неотъемлемой частью вселенского Будды Вайрочаны. То есть сам остров является ни чем иным, как телом Будды. Конечно эта первая часть письма не адресована острову, но призвана служить эвристическим механизмом для передачи учений Хуа-йен его ученикам.

Однако в следующей части письма Mёэ начинает выражать свою непосредственную привязанность к острову:

Когда я пишу это письмо, я не могу забыть те давние-давние времена, когда я играл на твоих берегах. И глаза мои наполняются слезами, как я думаю о тебе. Хотя мы с тобой не виделись какое-то время, пожалуйста, пойми меня правильно.

После этого открытого признания в любви, письмо Mёэ принимает интересный поворот:

Это напоминает мне о большом вишневом дереве, которое я так люблю. Были времена, когда я хотел написать [дереву], чтобы спросить, случилось ли что-то новое, но люди могли бы подумать, что я сумасшедший, потому что отправил письмо созданию, которое не говорит. Чтобы приспособиться к иррациональным путям мира, я держал свои мысли при себе. Но на самом деле, я не мог подружиться ни с кем, кто считал меня сумасшедшим.

Это последнее предложение показывает, чувствительность и серьезность Мёэ. Согласно Записям, вишневое дерево, упомянутое выше, стояло под карнизом главных ворот Такао. Во всяком случае, Мёэ мог увидеть общую основу не только людей и животных, но и не наделенного сознанием существ. Mono (материя) и kokoro (разум) находятся в безграничном отношении взаимного взаимопроникновения.

Дорога в Индию.

Я неоднократно упоминал глубину преданности Мёэ Шакьямуни, но в 1202 году он начал обсуждать планы поездки в Индию со своими учениками. Однако в 1203 году божество Касуга передало пророчество, которое заставило Мёэ отказаться от своих планов. Это был период многочисленных благоприятных признаков, и пророчество Касуги стоит на втором по важности месте после видения появления Манджушри для всей жизни Мёэ. Он дошел даже до того, что написал отдельную хронику пророчества, лишь для того, чтобы потом ее уничтожить. Он, несомненно, считал, что обнародование такой работы привлечет лишь искателей диковинок и станет источником недопонимания.

Однако после смерти Мёэ его ученик Кикаи написал "Летопись Божественных Откровений Мёэ Сёнина" (Myōe Shōnin shingen denki), которая, к счастью, остается с нами. Эта работа подробно фиксирует события, но заканчивается следующим послесловием, в котором четко признается страх перед публичными оскорблениями:

Это не должно предаваться огласке. Оригинальная запись была уничтожена. Хотя нельзя сказать, что никто не должен иметь доступа к этой работе, она была написана только для того, чтобы сохранить записи о случаях для потомков. Заботьтесь, проявляйте осторожность, и храните содержимое в тайне.

В 1205 году Мёэ построил храм в Кишу, а также построил святилища для двух божеств: Касуга и Сумиёси. Для того, чтобы записать хронику происхождения святилища, Мёэ написал "Тайную Книгу Обета Святилища" (Himitsu kanjinchō), где он записал чудеса, сопровождавшие пророчество. Из этих двух работ и рассказа в Записях я смог собрать довольно полную картину дела.

В ночь на двадцать шестой день первого месяца 1203 года, жена Мунэмицу Юасы, дяди и покровителя Мёэ, впала в транс. Она соблюдала пост семь дней и внезапно стала одержимой божеством Касуга. Она взяла новый соломенный коврик, который только что получила, и повесила его на притолоку. Затем она поднялась и объявила, что она - божество Касуга, которое спустилось, чтобы остановить Мёэ от поездки в Индию. Вскоре после этого она ушла.

Мёэ был не совсем уверен в достоверности пророчества, и он со своими ученики молились, чтобы получить какое-то подтверждение. Во время одного из молитвенных занятий в ночь на двадцать девятый день жена Мунэмицу явилась видоизмененной. Ее облик был жутким и, похоже, не принадлежал этому миру. Лицо было белым и прозрачным, как кварцевый кристалл. Ее голос был одновременно грустным и утонченным, и все, кто ее слышал, расплакались. Ее тело источало странный аромат: "Когда она говорила, густой запах сопровождал ее дыхание, и он покрывал все, достигая расстояния более четырехсот ярдов".

Пророчество Божества Касуга

Божество Касуга поговорило с Мёэ через нее и сказало: "Я люблю тебя, как своего собственного ребенка. Но, к сожалению, в последнее время ты пренебрегаешь своими недавними исследованиями, и я хочу, чтобы ты уделял больше внимания священному Писанию. Твоя жизнь особенно коротка, и я не знаю, дотянешь ли ты до сорока. Многие страдающие существа ждут тебя, поэтому не изолируй себя, а иди жить рядом с императорским дворцом. Я также чувствую глубокую симпатию к Гедатсубо Йокеи, но, к сожалению, он ушел в затворничество в Касаги. Пожалуйста, передай ему мои чувства. Вы находитесь под защитой различных божеств, но божество Сумиёси и я - ваши постоянные стражи, и я - как ваш отец. Тебе гарантировано быть рожденным на небесах Тушита в следующей жизни, но ты должен служить учителем для людей, пока ты находишься в этом мире. Твое желание поехать в Индию вызывает у меня большую озабоченность".

После того, как божество перестало говорить, оно подняло Mёэ на руки и стало укачивать его. Слезы наполнили его глаза, когда он взглянул в лицо Mёэ с нежной любовью. Он сказал: "Что бы ни случилось, не иди против моего слова".

Мёэ начал рыдать, как и остальные, и потерял сознание, но пророчество продолжилось. Божество велело ему совершить паломничество в храм Касуга и попросило его жить в районе Киото-Нара. Затем божество ушло.

Согласно рассказу Мёэ в "Тайной Книге Обета Святилища", божество Касуга не только испускало таинственный аромат, но также и мирской вкус остался на его руках, ногах и во рту. Присутствовавшие там люди начали слизывать превосходный сладкий вкус и впали в экстаз. Утверждается, что в течение нескольких дней после того, как божество ушло, вкус оставался во рту, а запах заполнял комнату. Все изложения сходятся в том, что пророчество оказало мощное влияние не только на Mёэ, но и на всех окружающих.

Гедатсубо Йокеи и Мёэ

Согласно "Летописи Божественных Откровений Мёэ Сёнина" Кикаи, Mёэ отправился в паломничество в Касугу во втором месяце 1203 года, а также посетил Йокеи в Касаги. За это время было записано множество чудес и видений. По дороге в храм Касуга он остановился в Тодай-дзи, где тридцать оленей преклонили колени, чтобы поприветствовать его. Когда он вернулся в Кишу, жена Мунэмицу снова впала в транс и сказала ему, что олень приветствовал Мёэ от имени божества Касуга. Он также видел много снов о божестве Касуга, и я хотел бы рассмотреть некоторые из них.

Около пятнадцати снов, которые Мёэ записал в одиннадцатом и двенадцатом месяцах 1203 года, остались у семьи Уэяма и, вероятно, составляют разрозненную часть "Дневника снов".

На седьмой день одиннадцатого месяца он увидел следующий сон:

Мой левый локоть отваливался. (Примечание: вся рука под подмышкой была разорвана). Я подумал "Это результат гнева великого божества [Касуга]". Я сразу же проснулся и нашел свой локоть неповрежденным. Я подумал про себя, "Я увидел этот ужасный сон, потому что божество недовольно". Я был уверен, что стану жертвой серьезной болезни, такой как паралич. Я чувствовал беспокойство, хотя, казалось, что с моим локтем не было ничего плохого. После этих мыслей сон закончился [Сон о разбитом локте].

Интересно, что в этом сне во сне Мёэ проводил своего рода репортаж с места событий, устраняя необходимость в каких-либо пояснительных замечаниях впоследствии. Он осознавал, что травмы или болезни во сне часто предвещают реальные физические страдания, хотя, как оказалось, этот сон был связан исключительно с его духовной жизнью. В Дзен есть поговорка: "Локоть не изгибается наружу". Желание Мёэ отправиться в Индию противоречило естественному развитию его более сложной судьбы, и сон говорил ему об этом через потерю локтя и недовольству, которое, как считал Мёэ, испытывало по отношению к нему божество Касуга.

Девятнадцатого числа того же месяца Мёэ записал сон, увиденный главой семьи, где он остановился на ночь, имеющий отношение к его собственной жизни:

Этот человек, глава семьи, отправился в паломничество на гору Касуга. Горные леса были великолепны, и он был полностью поглощен походом. Великое божество появилось из храма и расположилось на огромной скале, вокруг него собралась почти тысяча оленей. На голове каждого животного был драгоценный камень, который великолепно сверкал, как и аура великого божества. Божество повернулось к человеку и сказало: "Я пойду в Такао, так как Мёэ зовет меня". Он указал на трех оленей в середине стада и сказал: "Я поеду на Такао верхом на этих оленях". С левой и правой стороны на голове каждого из них было по драгоценному камню. Он заявил о своем намерении совершить это путешествие, и все, включая священство и мирян, богатых и бедных, пришли к нему. Когда я вернулся в Такао и рассказал об этом людям, они были в восторге. Из зала Кондо вышел старый священник с посохом. Он погладил их головы и успокоил их.

Хотя этот сон увидел другой человек, он показывает бесспорную связь между Мёэ и божеством Касуга. Заявление божества о том, что он поедет в Такао, похоже, предвещает собственный поход Мёэ. Или, возможно, это заявление, наряду с предыдущей просьбой божества о том, чтобы Мёэ переехал ближе к императорскому дворцу, послужило для Мёэ стимулом отказаться от своей уединенной жизни и укрепило его решение отправиться в столицу.

В 1203 году, когда божество Касуга передало свое пророчество, и Мёэ решил не ехать в Индию, буддистская культура подошла к своему бесславному концу на своей родной земле. По мнению историков, именно в этом году мусульмане разрушили центр буддистского обучения - монастырь Викрамалашила. Конечно, у Mёэ не было возможности узнать об этом, но что бы он почувствовал, если бы ему действительно удалось туда добраться? Я не думаю, что он смог бы продолжит жить. Существует поразительная синхроничность между гибелью буддистской Индии и отказом Мёэ от своих планов.

Согласно "Дневнику сновидений", в первом месяце следующего года Mёэ увидел нижеприведенный сон:

Мне приснилось, что проспект Нидзе был затоплен. Я собирался перейти улицу, когда господин Сакияма приехал верхом на лошади. Он также собирался перейти улицу, и я [выразил свое желание] пойти с ним. Он наставлял меня, говоря: "Мы должны предпринять попытку на сто ярдов дальше", и указал пальцем. Я перешел в соответствии с его указаниями. [Вода] поднялась до колен лошади. Я подумал: "Она широкая, но неглубокая". Мы смогли благополучно добраться до другой стороны. [Сон о переправе через потоп].

Господин Сакияма был мужем тети Mёэ и вырастил его после смерти его родителей. Сакияма умер в двенадцатом месяце того же года, в который приснился сон. Так как Мёэ переправился через наводнение вскоре после того, как он отказался от своей поездки в Индию, этот сон, должно быть, сигнализировал о его входе в новый мир. Вода - это тема, которая часто появляется в связи со смертью; буквально - в случае Сакиямы и символически - в случае Мёэ.

В любом случае, переход Мёэ от жизни уединенной практики к более "академической", для разъяснения Дхармы ради помощи другим, требовал жизненно важного решения, выраженного в образе переправы. Тот факт, что он смог достичь другой стороны с относительной легкостью, оказался предвкушением его жизни в Кодзан-дзи.

Получив пророчество от божества Касуга, он вернулся в Такао, но ему пришлось вернуться в Кишу, потому что господин Сакияма заболел. В этот период у него не было времени устроиться и изучить священные Писания, и он снова планировал отправиться в Индию в 1205 году. Он договорился взять с собой несколько монахов и даже рассчитал расстояние, которое ему придется преодолевать каждый день. "Путь путешествия в Индию" (Tenjiku kōtei ki), который он подготовил, все еще находится в Кодзан-дзи. Он подсчитал точное количество дней, которые у него займет путь из Японии до китайской столицы Чанъань (прим. пер. - Чанъань, в переводе «долгий мир» - ныне не существующий город в Китае, древняя столица нескольких китайских государств) и, наконец, до Раджагрихи в царстве Магадха в Индии (прим. пер. - Магадха - царство и историческая область в Древней Индии. Возникло во времена Будды Шакьямуни и просуществовало тысячу лет), путешествуя с шагом в восемь, семь и пять ли, В зависимости от состояния.[5] В этом мы можем увидеть уникальную смесь рациональной точности и романтичного представления, которые слились в образе Mёэ.

Однако, как только Мёэ начал строить свои планы, он таинственным образом заболел. Он чувствовал, что рядом с ним был другой человек, хотя на самом деле никого не было. Всякий раз, когда он начинал обсуждать поездку со своими учениками, этот "человек" вмешивался, щипая его за бок, и совершая другие раздражающие действия, когда, наконец, даже забрался на Мёэ и давил ему на грудь обеими руками. Чувствуя, что это может быть еще одно сообщение от божества Касуга, Мёэ решил тянуть жребий, чтобы определить, следует идти или нет.

Он подготовил шесть жребиев, три с надписью "Идти", а три - "Не идти". Он положил по два жребия перед главной статуей Шакьямуни, Мандалой пятидесяти пяти духовных наставников Судхана, и божества Касуга и вытянул по одному жребию из каждых двух. Он совершил бы поездку в Индию, если бы хотя бы один жребий гласил: "Идти". Тот факт, что шансы были на его стороне, показывает силу его желания увидеть землю своего почитаемого учителя.

Когда он прошел перед статуей Шакьямуни, один из жребиев соскользнул на пол. Он не мог его найти, как бы сильно не искал, поэтому Мёэ посмотрел на другой; он прочитал: "Не идти". Остальные также были вытянуты безрезультатно. Он снова отказался от своих планов, и болезнь мгновенно исчезла.

За день до того, как он тянул жребий, Мёэ увидел следующий сон:

В небе летали две белые цапли. Мирянин в белом, стоящий выше, взял в руки лук и стрелы и сбил одну из них [Сон о выстреле в белую цаплю].

После того, как Мёэ вытянул жребий, он написал, что сон предсказал исход. Убийство белой цапли мирянином может быть легко истолковано как поражение священного от светского, но Мёэ в целом рассматривал сон, как раскрытие божественного намерения и после этого отказался от любых мыслей о поездке в Индию.

Госпожа из Итоно.

В пророчестве божество Касуга говорит, что оно было Мёэ как отец. Эта отцовская фигура вместе с юным медиумом, двадцатидевятилетней женой дяди Мёэ, Мунэмицу, образовывали важную японскую диаду: старик и девушка. До сих пор наиболее важными фигурами в психической жизни Мёэ были материнский - Буцуген и отцовский - Шакьямуни (включая его воплощение - божество Касуга). Однако после этого отношение Мёэ к молодой девушке стало иметь большее значение. Акцент на этой фигуре достигает высшей точки во сне о Мяо Шань, который я буду обсуждать в следующей главе, но позвольте мне теперь перейти ко сну о госпоже из Итоно.

Кроме сна о смерти кормилицы, ни одна женщина не появляется в его снах до 1203 года. В собрании снов, найденных в семье Уэяма, о которой я упоминал ранее, я обнаружил следующий сон, датированный двадцать четвертым днем одиннадцатого месяца: "В середине ровного участка был холм. Там было четыре или пять женщин. Я чувствовал, что близок к ним и взобрался [на насыпь]". Никаких признаков их возраста нет, поэтому у меня нет способа узнать его, но у меня есть догадка, что они представляют собой что-то между образом матери и девы. Я действительно не могу предоставить правдоподобное толкование этого сна, но просто хочу отметить важность того факта, что Mёэ смог почувствовать себя близким к женщинам.

Впервые кратковременное появление госпожи из Итоно произошло во сне о священниках - хранителях, упавших со своих лошадей, в конце 1204 года. В следующем сне она играет главную роль:

Второй месяц того же года. Услышав о [недавних трагедиях], я пожалел жителей этой области.

Мне снилось, что я иду по узкому краю огромной скалы в форме ширмы. Я пробирался, хватаясь за скалу. Гиринбо [Кикаи] и другие шли впереди. Я тоже пошел дальше. Госпожа из Итоно и шли плечо к плечу, наши руки хватались за одни и те же скалы и ноги ступали по плоским поверхностям одних и тех же камней. Я был напуган и очень счастлив перебраться. Закончив переход, мы вышли на берег. Я снял одежды и пошел купаться.

Госпожа Зению взяла мою одежду и повесила на дерево. Я опустил одну ветку из двух у персикового дерева и сорвал плод. Он был необычным, такого персика я никогда не видел. Его белый пушок был около трех дюймов в длину, и концы были равномерно выровнены; форма плода была похожа на руку, и они росли гроздьями на ветках. Пух на некоторых персиках был спрятан под листьями. Я взял один и съел его. Я посмотрел через ветку, и примерно в трехстах ярдах от меня находился человек. Оказалось, что это был Ятаро, и я передал ему несколько персиков [Сон о госпоже из Итоно].

Наиболее важной картиной в этом сне является переход Мёэ через опасную гору вместе с госпожой из Итоно. Хотя ее личность неясна, существует большая вероятность, что она является женой дяди Мёэ, Мунэмицу.[6] Если это на самом деле так, то судьбы этой женщины и Мёэ, оба примерно одного возраста, были сильно переплетены. Как госпожа из Итоно она была первой молодой женщиной, которая играла важнейшую роль в сновидении Мёэ. Как жена Мунэмицу, она не только служила посредником для передачи пророчества Касуги, но также лечилась у Мёэ от серьезного заболевания.[7]

В 1201 году, когда жене Мунэмицу было двадцать два или двадцать три года, она была одержима духом и плохо себя чувствовала. Была предпринята попытка исцеления с помощью эзотерической молитвы, но безрезультатно. Однажды ночью, когда Мёэ читал молитвы, дух явил себя и сказал ему, что он был плотоядным демоном по имени Пишачи и что женщине недолго осталось жить.[8] В то время она была беременна, и когда Мёэ обсуждал этот вопрос с Пишачи, ему было сказано, что ее жизнь может быть спасена за счет ребенка. Однако, в конце концов, Mёэ смог договориться о безопасности обеих жизней. Дух жаловался, что ничего не осталось поесть, поэтому Mёэ пообещал сделать подношение для голодных духов. В качестве выражения своей благодарности жена Мунэмицу позже сделала пожертвование для покрытия расходов на создание Мандалы духовных наставников Судханы, а ее муж скопировал комментарий к "Гарланд сутре", как акт религиозного служения. Роды, однако, были сложными и "хотя ребенок был нормальным, мать умерла, ее дыхание остановилось, и ее тело стало холодным". Мёэ вышел перед Буцуген и молился с целеустремленной преданностью, и жена Мунэмицу чудесным образом возродилась.

Можно вспомнить, что в качестве посредника божества Касуга, она убаюкивала Мёэ, слезы наполняли ее глаза, когда она смотрела в его лицо, и что в ответ он начал рыдать. Несмотря на то, что она была одержима, я не могу не чувствовать, что глубокие эмоциональные связи между ними нашли выход для выражения. Mёэ также слизнул сладкий аромат, который покрывал ее тело в то время, и это можно понять как возвышенное выражение чувственности. Она была и матерью, и возлюбленной Мёэ, который, вероятно, видел в ней образ женщины где-то между ними.

Тот факт, что Мёэ удалось преодолеть опасный горный путь, который практически был переплетен с ее, показывает, что ему удалось достичь высокой степени интеграции этого амбивалентного женского образа в свою личность. Дойдя до берега моря, он снимал одежды, освобождаясь от маски, или, по-юнгиански, от личности, которую привык преподносить обществу. В отличие от других священников своего времени, которые быстро и свободно играли с заповедями, Мёэ держал себя строго в их рамках. Тем не менее, он не превратился в высушенную старую сливу, потому что у него были глубокие и подлинные отношения с женским в его внутренней жизни. Боюсь, что этого нельзя сказать о большинстве японцев, ни его времени, ни нашего.

После завершения трудного перехода и его купания в море, он съел таинственный персик. Я понятия не имею, кем могла быть госпожа Зению, но могло ли быть, что он купался с ней? Лейтмотив "двух" снова появляется в двух ветвях персикового дерева и, возможно, указывает на поляризацию и конфликт в психике Мёэ, вызванные поеданием "плода" его отношений с женщинами.[9]

Персик не является коренным для Японии, он был импортирован из Китая. Есть эпизод, касающийся этого плода в Кодзики (Записи о деяниях древности), первом крупном сборнике японской мифологии. Когда Бог Идзанаги попытался убежать от своей жены богини Идзанами, она бросала в него персики, чтобы заставить его вернуться. Это демонстрация магической силы Девы, которая может изгнать негативную сторону Великой Матери. Форма персика также ассоциируется с изображением влагалища и является универсальным символом женского начала. Поедание Мёэ персика во сне означает его освобождение от темной стороны матери и союз с девой. Странная форма плода остается чем-то загадочным, но, возможно, имеет отношение к его необыкновенным качествам. Тот факт, что в конце сна он поделился им с другими, является свидетельством его растущей духовности.

Из того, что мы видели, можно сказать, что сон о госпоже из Итоно является лишь вторым после сна о смерти кормилицы, сигнализирующим о крупном преобразовании.

II. Синхронистичность.

Предсказания во сне, появление божества Касуга и многие другие чудеса до сих пор появлявшиеся в жизни Мёэ, и обязательно найдутся те, кто сомневается в их подлинности. Можно было легко отбросить событие целиком, приписав его суеверному воображению древних. Однако Mёэ одновременно демонстрировал рационализм, который большинство из нас, живущих в "современной цивилизации", не смогли достичь. На самом деле, если мы внимательно изучим нашу собственную жизнь, мы, вероятно, найдем гораздо больше чудес, чем мы могли бы подумать. В любом случае, я считаю, что события, зафиксированные в Биографии, "Дневнике сновидений" и в других местах, должны рассматриваться беспристрастно, а об их достоверности можно судить только после тщательного расследования.

Я думаю, что понятие синхронистичности поможет нам понять переживание Мёэ. По словам Юнга, существует много случайных событий, которые не имеют значения в рамках линейной причинности, и раскрывают свой смысл лишь тогда, когда их рассматривают синхронно. Он считает, что явления должны рассматриваться с точки зрения обоих аспектов, чтобы получить целостную картину. Я не буду вдаваться в подробное объяснение принципа синхронистичности как такового, но я хотел бы рассмотреть его актуальность для понимания опыта Mёэ.[10]

Mёэ и телепатия.

Mёэ часто проявлял способности к телепатии и предвидению. В одном случае Mёэ понял, что жучок упал в ведро умывальни и сказал одному из своих учеников, чтобы тот спас жука. Когда последний пошел, как ему сказали, он нашел пчелу, которая вот-вот утонет, и вытащил ее из воды. В другом случае, Мёэ рассказала ученику, что маленькая птица подвергалась нападению в бамбуковой роще сзади. Был найден ястреб, бьющий воробья, и монах прогнал хищника.

Позвольте мне рассказать еще об одном случае. Мёэ засыпал рядом с очагом, когда он внезапно проснулся и сказал: "Бедное создание. Возможно, его уже сожрали. Зажгите фонарь и прогоните нападавшего". Его служитель не мог понять, как Мёэ мог сказать, что происходит в темноте, но все оказалось так, как сказал Мёэ, и служитель спас другого воробья.

Говорят, что ученики Мёэ всегда следили за своим поведением из страха, что их учитель знал все, что они делали.

Одним из наиболее ярких примеров телепатии на Западе является телепатия Эммануила Сведенборга (1688 - 1772 гг.) который "увидел" огонь Стокгольма из далекого Гётеборга. Он был "сверхчеловеком" во всех смыслах этого слова, известным ученым, философом и богословом, одним из величайших медиумов в истории, а также несравненным ученым. Его работы включали в себя и дневник сновидений и запись его поездок в духовное царство, "Рай и ад". Было бы интересно провести сравнительное исследование Mёэ и Сведенборга. Философ Иммануил Кант, чей интерес к паранормальным явлениям малоизвестен, описал основной телепатический опыт Сведенборга, а Юнг обобщил его примерно следующим образом.[11]

Примерно в четыре часа дня в субботу в сентябре 1759 года, Сведенборг прибыл из Англии в город Гётеборг на западе Швеции. Он покинул дом, в котором остановился, около шести вечера, но вернулся с бледным лицом. Он сказал, что в Стокгольме вспыхнул сильный пожар, который быстро распространяется. Он был настолько взволнован, что неоднократно заходил и выходил из дома, но в восемь часов бодро сообщил: "Пожар потушен. Он остановился за три дома до моего". Слухи о его рассказе распространились, как лесной пожар, и на следующий день пришел правительственный чиновник, чтобы проверить его обоснованность. Сведенборга спросили, как начался пожар, как далеко он распространился, и другие разные подробности. В понедельник из Стокгольма прибыл гонец, и были обнаружены факты, которые точно соответствовали истории Сведенборга. Кант написал, что он сам смог выяснить правду об этой истории, опросив местных жителей.

Этот случай имел место в относительно недавней истории, и существует несколько беспристрастных отчетов, дошедших до нас, но записи в случае Мёэ старше и более фрагментированы, и нет никакого способа оценить их точно. Однако, по моему мнению, из изучения жизни Mёэ в целом и из моего опыта в качестве клинического психотерапевта, большинство, если не все, телепатические случаи Mёэ являются подлинными.

Одна из причин признания их подлинности заключается в том, что сам Мёэ, похоже, не придавал им никакого значения. Если бы он попытался злоупотребить своими полномочиями, чтобы утвердить свою веру или величие, он бы подчеркнул эти эпизоды гораздо больше. А на самом деле, его позиция была прямо противоположной.

Из-за многочисленных чудес, которые происходили в его жизни, люди начали говорить, что он был gonja, живой реинкарнацией Будды и бодхисаттв. Когда его ученики рассказали ему об этом, он ответил,

Это слова простака. Если вы проявите любовь к самадхи, как Кобэн [Мёэ], и будете практиковать в соответствии с учениями Будды, то такие вещи начнут происходить и с вами. У меня не было никакого желания становиться таким; просто практикуя путь Дхармы на протяжении многих лет, без моего ведома, я, естественно, стал обладателем [таких сил]. В этом нет ничего особенного. Это так же, как тот факт, что вы пьете воду, если вы хотите пить, или вы подходите к огню, если это то, чего вы хотите.

Говорить о реинкарнации Будды было глупо, говорил он, потому что все, что он делал, относилось к естественной человеческой возможности. Непременным условием достижения таких сил, которыми он обладал, было "любить самадхи и практиковать в соответствии с учениями Будды". "Естественное" не означает без усилий, но относится к естественным последствиям участия в медитации и практике. Через достижение самадхи, Мёэ смог достичь состояния сознания, в котором состояние его "разума" и мир "материи" вошли в таинственную связь взаимной восприимчивости, и он мог "видеть" события, происходящие далеко и в темноте.

Уровни сознания.

Чтобы понять его сны и другие синхронистические явления, необходимо иметь некоторое представление о природе человеческого сознания. Я подробно остановился на этом в другом месте, но здесь приведу краткое резюме, для того, чтобы ознакомить тех, для кого это является новым.[12]

По поводу предыдущего синхронного случая в жизни Сведенборга, Юнг заметил:

Мы должно допустить, что произошло понижение порогового уровня сознания, что дало ему доступ к "абсолютному знанию". Огонь в Стокгольме, в некотором смысле, горел также и в нем. Для бессознательной психики пространство и время кажутся относительными; то есть знание оказывается в пространственно-временном континууме, в котором пространство больше не является пространством, а время - временем. Если, таким образом, бессознательное должно развивать или поддерживать потенциал в направлении сознания, тогда параллельные события могут быть восприняты или "узнаны".[13]

Абсолютное знание - это знание о том, что пожар вспыхнул в Стокгольме и относится к абсолютному факту, который обладает возможностью быть известным всем, выходящим за пределы времени и пространства. В обычном человеческом сознании только те, кто сейчас присутствуют, могут знать о данном явлении. Однако для тех, у кого произошло "понижение порога сознания", огонь может быть "известен", даже когда они не находятся в его фактическом местонахождении. Согласно манере выражения Юнга, "огонь" горел как в Стокгольме, так и в сознании Сведенборга и возник синхронно.

Это напомнило мне случай, в котором Будда объяснял природу сознания на понятиях огня. Однажды, когда он взобрался на гору со своими учениками, вдали они увидели горящий огонь. Тогда он сказал: "Вы можете подумать, что огонь просто горит на горе, но это не только гора горит. Глаза, которыми вы видите огонь, тоже горят. Все в огне. Провидец и увиденное, слушающий и услышанное . . ." Есинори Такеучи интерпретировал это следующим образом:

Когда "все в огне", все становится проблемой, как и все в первый раз. В нашем образе бытия как огня, мир и я проявляем нашу фундаментальную манеру бытия, которая предшествует противостоянию субъекта и объекта. . . . Сама дихотомия субъект-объект изначально возникает из формы непостоянства, а именно из единства субъекта-объекта.[14] Оно возникает как основание этого объединяющего разделения вышеупомянутого [этого единства]. Другими словами, когда чувство непостоянства отражает себя как "я" на водной поверхности разума, мир предметно-объектной дихотомии устанавливается в соответствии с обратной формой самосознания - именно это должно быть известно.[15]

Сознание, на которое ссылался Будда, предшествует разделению субъекта-объекта и находится там, где все горит, гора, а также я, провидец. Это сознание предшествует разделению mono и kokoro, материи и разума. Когда Сведенборг "увидел" огонь в состоянии сознания, приближающемуся к такому абсолютному знанию, произошло "понижение порога сознания".

Становится легче понять структуру человеческого сознания, когда оно разделено на слои или поля. В обычном поле нашего современного сознания субъект и объект, разум и материя существуют прежде всего в состоянии разделения. С точки зрения позиции Будды, объясненной выше, это создание объединенного разделения над миром единства. Современные естественные науки Запада родились через усиление этого разделения и изучение объекта с точки зрения поля сознания отрезанного от "других". Поле современного Западного сознания развивалось ровно в противоположном направлению, по которому Будда стремился направить своих учеников. Используя аналитический нож разделения, естественные науки были систематизированы путем разделения и категоризации явлений и веществ как на макроскопическом, так и на микроскопическом уровнях. Благодаря силе этих новых наук и их убедительным результатам, современный человек начал верить, что инвертированное сознание противопоставления - единственная и истинная форма сознания, что реальность, воспринимаемая таким образом - являлась единственной и неповторимой.

При взгляде с точки зрения этого современного сознания, пророческие и телепатические переживания Мёэ могут быть рассмотрены только как совпадения или пережитки древних суеверий. Однако, в контексте научных исследований на Западе, возникла необходимость подвергнуть сомнению неполноценность такого мнения. В начале двадцатого века наблюдался рост невротических заболеваний, которые ставили в тупик медицинские знания того времени. В процессе попытки понять их и осуществить лечение Фрейд и другие обнаружили бессознательное. То, что Фрейд назвал бессознательным, на самом деле должно было называться другим уровнем сознания, но поскольку сознание объединенного разделения стало рассматриваться как полная и единственная область разума, он должен был дать глубине, которую открыл, имя, соответствующее ее запущенному состоянию. После этого исследования бессознательного увеличились в геометрической прогрессии, но зависимость от проницательного разума была настолько глубоко укоренившейся, что состояния разума, связанные с бессознательным неизбежно обесценивались как "патологические" или "ненормальные".

В ходе своих исследований Юнг раскрыл более глубокие слои сознания, чем те, которые описал Фрейд, и назвал область своего открытия "личное бессознательное", в отличие от новой области, которую он назвал "коллективным бессознательным". Он также назвал ее "психоидной областью", в связи с тем, что она вышла за пределы разума, каким он было известен в то время. В ходе своего дальнейшего исследования Юнг обнаружил, что восточные народы были гораздо лучше знакомы с более глубокими уголками психики, чем их западные собратья, и понял, что то, о чем он говорил, было описано в буддистских, индуистских и даосских священных писаниях, написанных в далеком прошлом. Он выяснил, что восточный метод сознания часто постигал действительность в условиях отсутствия причинно-сихронистической группировки, в отличие от линейной причинности, которая легла в основу западного естествознания. Юнг отметил, что естественным наукам трудно развиваться на Востоке, поскольку синхронность также интерпретировалась как своего рода магическая причинность, препятствующая открытию линейной формы причинности.

Современное естествознание было основано на Западе, но это не значит, что все население запада - ученые. Напротив, различные науки развивались усилиями нескольких людей, которые совершенствовали свое проницательное сознание, используя логическую и рациональную мысль. На Востоке также: слова Будды, как они были процитированы выше, можно понять только через полноценную медитацию и религиозную практику, и тех, кто, можно сказать, достиг полного мастерства, мало. Подготовка ученого и учителя восточных религиозных традиций отличается не в строгости, но в направлении их стремлений. Однако следует сказать, что утонченная мысль как западной науки, так и восточной религии оказала доминирующее влияние на их культуры соответственно, проникнув в соответствующие системы образования, социальные нормы и образ жизни. Таким образом, упоминание Юнгом восточных народов должно быть рассмотрено, поскольку лишь немногие избранные смогли достичь конечной цели восточных традиций, о которых он говорит. Другие, однако, достигли различных степеней понимания, и восточная культура в целом пронизана обычаями, языком и искусством, рожденными от истоков исконной духовности.

Здание западного научного сознания развивалось в направлении все более высоких степеней дифференциации, пока не наступило осознание того, что первый этаж больше не может быть виден. Отчуждение, изоляция и разрушение окружающей среды - все это связано с неспособностью следить за своей точкой опоры. Восточное сознание имело тенденцию копать все глубже и заходить так далеко, чтобы забыть свет сознания. Оно постоянно подвергается опасности попадания в трясину двусмысленности. Даже сегодня в Японии среди выпускников колледжей нередко можно встретить людей, гоняющихся за религиозными предрассудками бесчисленных новых религиозных культов, число которых, кажется, увеличивается с каждым днем. Нынешняя ситуация осложняется тем, что быстрый ввоз западной науки и техники превратил Японию в запутанную смесь традиций и современности.

Позвольте мне кратко остановиться на основных моментах. Обычное человеческое сознание основано на относительном разделении себя и других, разума и материи. Современное западное сознание было создано путем уточнения этого разделения с использованием логики и рамок рационального порядка. С этой точки зрения активность бессознательного стимулируется через "снижение порога сознания". В восточном смысле человек приходит в глубины сознания через строгую духовную дисциплину. В любом случае граница разделения становится менее отчетливой, создавая состояние, способствующее познанию синхронистических явлений.

В восьмом месяце 1220 года, Mёэ записал сон, который, я думаю, поможет нам понять слоистую структуру сознания:

Там был большой, чистый пруд. Я забрался на большую лошадь и играл в пруду. Лошадь была необычайно хорошо накормлена. Я собирался отправиться в паломничество в Кумано.

Мёэ комментирует:

В другом сне две или три ночи назад я небрежно сказал: "Как бы я хотел посетить Кумано!"

Священник Шинше был там и сделал мне выговор: "Вы говорите так, как будто не едете".

Я подумал: "Это не так", - и дал обет идти. Я изменил [мою предыдущую позицию], и теперь сон является благоприятным знаком, указывающим на мое истинное желание идти.

Также большой пруд служит для медитации, а лошадь - для самосознания.

Интересно, что он интерпретировал лошадь, как самосознание. Фрейд бы сказал, что лошадь - это бессознательное, и что Мёэ осознанно едет на ней. Однако с многослойной точки зрения самосознания легко может существовать уровень сознания, выраженный лошадью, соответствующий состоянию Мёэ во время сна. Можно вспомнить, что когда Мёэ сказал своим ученикам, что нет ничего особенного в его телепатических силах, он сказал: "Без моего ведома, я, естественно, стал обладателем [таких сил]". Можно сказать, что Мёэ был на лошади неосознанно; без ненужного вмешательства, лошадь может затем перейти к Кумано естественно. Это совпадение дихотомического и недихотомического сознания, сознательного и бессознательного является основным способом существования в восточной духовной культуре.

Сознание Мёэ.

Мы уже видели, что Мёэ смог достичь глубочайших пределов сознания через свои медитативные практики. Погруженный в самадхи, он смог увидеть, как тонет пчела и нападают на воробья. Точно так же, как Юнг заявил, что стокгольмский огонь горел в собственном разуме Сведенборга, пчела, которую Мёэ стремился спасти, не существовала отдельно от его разума.

Мёэ обладал способностью проникать в глубины самадхи так же, как поддерживать сильный центр в обычном сознании, и он проявлял редкую среди современников степень рациональности. В зависимости от обстоятельств, могут возникнуть неординарные состояния сознания, даже если человек не занимается медитативными практиками. Особенно чувствительны те, у кого слабое и нестабильное эго или обычные люди в экстремальных условиях, таких как физическое истощение и чрезвычайная впечатлительность. Однако, если человек привязывается к этим необычным состояниям, то он может проявить фанатические наклонности или даже стать жертвой психологически патологических состояний. То же самое верно и для медитации, и негативные последствия неправильной направленной практики очевидны сегодня так же, как и много лет назад.

Мёэ хорошо осознавал эти опасности и четко описал их в своем "Трактате, рассматривающим неортодоксальные и ортодоксальные практики" (Jashō mondōshū). В ответ на вопрос, "Есть те, чье психическое равновесие нарушено медитацией дзадзэн. Это недостаток дзадзэн?", Мёэ сказал:

Это не вина дзадзэн. Есть много людей, которые теряют разум из-за своей привязанности к мирским делам, так почему они не избегают их? Психические отклонения в дзадзэн являются результатом эго-инфляции. Когда практикующие достигают даже малейшего озарения, они, становятся гордыми, оставляют себя открытыми для их собственной злобной природы. Есть также случаи, когда плохая карма из прошлых жизней заставляет человека страдать. Те, кто злоупотребляет своим разумом и телом в стремлении достичь просветления, также могут стать психически неуравновешенными из-за нарушений в кровотоке.

Такие отклонения носят временный характер. Они исчезнут с течением времени, и человек вернется к устойчивому пониманию Пути. Но те, кто не занимается дзадзэн из-за страха перед безумием, наверняка надолго попадут в адские состояния . . . Скорее, человеку следует опасаться обвинять дзадзэн в безумии, которое он видит.

Этот совет столь же актуален сегодня, как и во времена Мёэ. Как утверждает психиатр Сусуму Ода,

Слова [Мёэ] без сомнения основаны на его собственном опыте, и его ответ является почти идеальной моделью для [современной] психологии религии. Он раскрывает поразительную силу прозрения для любого человека с начала тринадцатого века.

Проницательно объективный взгляд Мёэ можно частично проследить до его дедушки по материнской линии, Мунешиге Юаса, который сказал: "Держитесь на расстоянии от священников и не становитесь слишком откровенными с ними. Если вы доверите им свой разум, они будут зазнаваться, как tengu [демоны]."[16] Это были слова процитированные Mёэ, священником, показывавшим презрение себе подобным. Не только со священством, но и во всем необходимо соблюдать определенную дистанцию, чтобы сохранять объективность.

Для хладнокровного рационалиста Мёэ так называемые "чудеса" были обыденностью и не были поводом для восхищения. Я не думаю, что существует много людей на Востоке или на Западе, которые имели бы такое взвешенное представление об этом вопросе. Его всеобъемлющее и интегрированное отношение можно увидеть в том, как он противостоял многочисленным двойственностям в своей жизни: внутреннему и внешнему мирам, рациональному и нерациональному, отцовским и материнским принципам и многим другим. Его абсолютная беспристрастность отражена в наставлениях, которые он дал своим ученикам в конце своей жизни:

Если есть что-то, чего человек не может понять, изучая свою собственную школу, то этот человек может получить точку зрения [по изучаемому вопросу в] школе Дзен и, таким образом, пользу, консультируясь с дзен-священником или полагаясь на буддистские учения, или [другого] человека. Не ограничивайся одной точкой зрения.

Одно важное исключение его открытости - это его отношение к толкованию буддизма Чистой Земли Хонэна, о котором я расскажу позже.

Совет Mёэ своему главному ученику Кикаи по отношению к уединенной практике является ярким примером его беспристрастности. Я коснулся этого случая ранее, но теперь хотел бы рассмотреть его более подробно.

Мёэ не набирал учеников, но число желающих учиться у него постепенно увеличилось до пятидесяти. С самого начала Кикаи было неприятно иметь дело с другими, и он сказал своему учителю о желании практиковать в уединении.

Мёэ сначала сказал Кикаи, что ему самому решать, что пробовать, поскольку наиболее важным вопросом является практика. После этого заявления об уважении к самостоятельности последнего, Мёэ предложил несколько советов, которые я кратко изложил ниже:

Есть два пути к практике. Первый путь - под руководством добродетельного и мудрого учителя, выдерживая суровость ограничений и неся сопутствующую боль и трудности. Второй - практиковаться в уединении в тихом месте. Я понимаю, что в этом горном храме много людей и что есть много препятствий для практики. Может показаться, что практика в одиночку должна быть легче. Тем не менее, всегда есть опасность, что человек будет становиться все более ленивым из-за смягчения своего графика.

Эти слова были достаточно убедительны для Кикаи, вероятно, потому, что они исходили от того, кто сам испытывал сильное стремление к уединенной практике.

Мёэ продолжил, процитировав притчу, рассказанную Шакьямуни:

Существует место назначения, которое должно быть достигнуто в течение дня. Один человек терпит огромные страдания и продолжает идти с помощью палки. Другой человек решает отдохнуть на скале, потому что ему стало слишком сложно идти. Когда он ложится и смотрит вверх, он видит облака, плывущие по ветру, и ему кажется, что скала, на которой он находится, также летает в воздухе. Бодро фантазируя о том, что он уже добрался до места назначения, он просыпается, чтобы узнать, что он именно там, где был раньше. Первый человек, который продолжал идти, уже завершил свой поход. Хотя второй оказывается далеко от своей цели, он считает бесполезным сожалеть о своей ошибке.

Мёэ указывал на катастрофу самообмана. Эта притча также интересна тем, что в ней подчеркивается различие между концентрацией духа одного человека для входа в мир образов и позволением желаниям другого человека дичать в мире фантазий. Нет никакого сравнения в количество энергии, затрачиваемой в сосредоточенной на снах религиозной практике Мёэ и необоснованном фантазировании ленивого мечтателя.

Чтобы увидеть обе стороны вопроса и остаться свободным от односторонности, требуется определенное спокойствие, своего рода спокойная уверенность, которая оставляет место для чувства юмора. Есть много рассказов, касающихся способности Мёэ к юмору, и мы уже видели один пример в его письме к острову. Хисао Танака собрал ряд этих эпизодов и подробно описал их, успешно передав атмосферу, пронизывающую храмовый зал.[17] Вот только один пример.

Мёэ выступил с речью о мудрости Будды с точки зрения своей непостижимой и чудесной силы эффективного действия. Он рассказал историю священника по имени Хёрийю, который поймал лису за голову и забрал ее домой. Однако по дороге, он был заколдован лисой и совершенно сбился с пути. Мёэ сказал своим слушателям, что практикующие путь Будды были в состоянии получать Главную Мудрость преодоления благодаря Будде, который превращал себя в бесчисленные формы так же, как лиса обманула священника. Запись этого эпизода заканчивается комментарием о том, что "после того, как он разъяснил этот момент, учитель [Мёэ] широко улыбнулся". Приведя лису в середину сложной экспозиции, Мёэ сломал напряжение и расслабил свою аудиторию. Можно почти ощутить тепло его жизнерадостной подачи.

Преданность Мёэ буддизму часто рассматривается довольно строгой или даже суровой, но он ни в коем случае не был чопорным верующим. Его характер всегда отличался открытостью и мягкостью, что, тем не менее, основывалось на бескомпромиссном требовании истины.

III. Как должно быть.

В Кодзан-дзи есть деревянная табличка сделанная из дзельквы (прим. пер., дзельква - род высокорослых деревьев). Надпись на ней была сделана Мёэ, когда он жил там со своими учениками и описывает правила, регулирующие повседневную жизнь (shingi). В верхней части есть заголовок из семи иероглифов, который гласит: Arubekiyōwa, "Как должно быть". Это краткое и важное выражение фундаментального отношения Мёэ к жизни, подходящее для того, кто опирался на всеобъемлющую космологию Хуа-йен с точки зрения доктрины и практически занял открытую и либеральную позицию. Однако, чтобы понять более глубокое значение этой фразы, мы должны осветить ее на фоне всесторонней мысли Мёэ и особенно его недвойственного понимания mono и kokoro, разума и материи.

Кодзан-дзи был построен в 1206 году на земле, которую, удалившийся от дел император Го-Тоба, даровал Мёэ, которому в то время было тридцать три года. Проведя годы, переезжая с места на место, он, должно быть, почувствовал необходимость изменить свои пути и принял землю от бывшего императора; Мёэ жил в Кодзан-дзи большую часть своей оставшейся жизни.

Кодзан-дзи.

Должно быть Мёэ было необходимо большое мужество, чтобы принять решение жить в Кодзан-дзи. Для того, кто не хотел иметь учеников, избегал контакта с обществом, насколько это возможно, и искал Путь Будды с целеустремленной преданностью, требовалось существенное изменение отношения, чтобы принять землю от бывшего императора Го-Тобы и неизбежную связь с дворянством, которую это влекло за собой. Мёэ получил землю в Тоганоо в одиннадцатом месяце 1206 года, и теперь я хотел бы изучить некоторые из многих снов, записанных в это время, чтобы осветить процесс внутреннего преобразования. Два следующих сна имели место в пятый месяц того же года.

Во сне, увиденном в ночь на двадцать девятое, появился ребенок. Он был одет в украшенный драгоценными камнями головной убор и ожерелье, которое было накинуто на все его тело. У него было радостное выражение лица, и между нами было чувство близости. Затем было более десяти детей. Все они были очень милыми. Все они пришли ко мне, и мы стали близки друг к другу.

Во сне, увиденном в ночь на тридцатое, появилась женщина. Она налила в миску немного рисовой каши и смешала ее с белыми семенами мака. Она взяла немного палочками и покормила меня. До этого я совершил паломничество в Юйа, и народ Ариты ждал меня.

Секисуи-ин, Кодзан-дзи

В этом сне с Мёэ с любовью обращаются дети и женщины. Дети появлялись во многих его снах, и некоторые из этих снов имели для него большое значение. В этом последнем сне присутствует более десяти детей, которые чувствуют себя близкими ему. Женщина, которая кормит его рисовой кашей, напоминает индийского священника, который кормил его молоком чертополоха, и стоит отметить, что теперь он получает пищу от женщины. Хотя она в некотором смысле материнская фигура, сон предполагает, что есть что-то, что можно получить от мирского царства. Эти сны указывают на переход от его целеустремленной преданности индийскому Шакьямуни к его объединению с народом Японии. Следующие шесть снов были увидены в шестом месяце 1206 года.

Во сне, увиденном в ночь на шестое, дом священника Ишизаки стоял перед океаном. В воде была большая рыба, и кто-то сказал: "Это крокодил". У него был рог длиной около десяти футов. Кто-то пронзил ее голову и связал его. Я чувствовал, что рыба скоро умрет [Сон о крокодиле].

Этот сон носит несколько иной характер. Весьма вероятно, что священник Ишизаки принадлежал к семье Юаса и что океан относится к водам у побережья Кишу. Смерть великой рыбы сигнализирует о важном изменении во внутренней жизни Мёэ, и он, должно быть, почувствовал, что наступил поворотный момент.

Во сне в ночь на восьмое ко мне пришел священник Энчибо и сказал: "Возможно, мы могли бы по очереди наблюдать. Теперь твоя очередь. Настоятель не должен знать об этом".

Я посетил настоятеля Синэ. Он принял Гиринбо [Кикаи] и меня сказочным пиршеством.

Первосвященник дал мне странное духовное лекарство и сказал: "Я сохранил его специально для тебя, отложив его, хотя другие просили его". Я подумал, что это может быть какой-то эликсир. Я съел его, думая, что это снадобье для долголетия. Я проснулся, жуя.

(В этот период я много молился о возрождении Дхармы.)

Во сне в ночь на десятое я получил шестнадцать фрагментов реликвий от кого-то, кто, как я думал, может быть сыном священника в Хёшё-дзи.

Три из этих четырех снов содержат лейтмотив, что Mёэ что-то от кого-то получает: пиршество, эликсир, и реликвии. В ходе анализа сновидений мы часто сталкиваемся с одним мотивом, проходящим через ряд сновидений. В таких случаях мы обращаем внимание на мотив, исследуем его и, возможно, проводим ассоциации. Если бы Мёэ понял, что он достиг поворотного момента во сне о крокодиле, он мог бы почувствовать, что получил что-то ценное в следующих снах. Есть еще три сна, которые были вскоре после этого, но я хотел бы вернуться к ним позже, и перейти ко сну, который он видел на шестнадцатый день того же месяца:

Я нес два ведра сахара. Я сказал кому-то: "Я потерял ведро сахара, которое у меня было изначально. Теперь у меня есть два ведра сахара, которые появились в ответ на определенную необходимость.

В это время мой разум был встревожен, потому что события в мире не были в гармонии с ним.

Комментарий: следовательно, были дела, которые не получались хорошо. Но сиддхи [эзотерические достижения], такие как появление вещей в ответ на конкретные потребности, позаботятся обо всем [Сон о двух ведрах сахара].

Хотя Mёэ потерял ведро сахара, которое у него было вначале, он получил два ведра в качестве ответа на существующие условия. В своем комментарии он, кажется, предсказывает, что все получится. В наших снах нам часто говорят, что потеря чего-то является предварительным условием для получения чего-то другого, и Mёэ должен был осознавать это.

Тот факт, что он потерял одно ведро и приобрел два, указывает на то, что он получил в два раза больше, чем потерял, и что конфликт связан с получением чего-то нового. Мы часто не осознаем понесенные потери, когда получаем что-то новое. Именно поэтому мы часто чувствуем себя мрачными или даже подавленными, когда получаем что-то новое и думаем, что должны быть счастливы. Депрессии и редкие самоубийства, которые следуют за продвижением по службе или строительством дома, иногда можно рассмотреть с этой точки зрения. Когда приобретается что-то новое, мы можем держать себя в центре, позволяя себе испытать как сопутствующую радость, так и печаль потери.

Мёэ чувствовал, что он потерял что - то, что было очень важно для него, но он, казалось, рассуждал, что это была своего рода необходимая договоренность для получения чего-то вместо него или чего-то еще лучше. В любом случае, его мастерство интерпретации впечатляет. Серия снов, следующая за сном о крокодиле, возможно, отразила процесс внутренней подготовки, необходимой для принятия земли от бывшего императора Го-Тобы. Или, может быть, были какие-то переговоры, о которых мы ничего не знаем. Слова "В это время мой разум был встревожен, потому что события в мире не были в гармонии с ним", могут свидетельствовать о давлении, оказываемом теми, кто был рядом с Mёэ, чтобы он принял землю, хотя нет никаких конкретных доказательств, чтобы доказать, что это происходило на самом деле.

Мёэ потребовалась большая решимость, чтобы переехать в подчиненный храм Дзинго-дзи. Через десять лет после этого он покинет его в возрасте двадцати трех лет, жалуясь, что он пахнет "так называемыми мастерами Дхармы". На протяжении всего процесса принятия Кодзан-дзи он, должно быть, сохранял свое понимание "реакции на конкретную потребность" и, таким образом, был уверен, что изменение в его образе жизни не препятствует его стремлению к Пути.

Пришествие жизни.

Следующий сон был увиден за три дня до сна о двух ведрах сахара и развивает темы, которые появились во сне о госпоже из Итоно.

На тринадцатый день того же месяца я начал читать нараспев краткую мантру Хорекаку сто тысяч раз. На четырнадцатый день во время моих ежедневных занятий появилось видение чудесного дома. Поднялась бамбуковая завеса, там была красивая девушка около пятнадцати или шестнадцати лет, одетая в белое; она вешала . . . и посмотрел на меня [Видение пятнадцатилетней девы].

В этом сне, который имел место во время бодрствования и появился с той же яркостью, что и сон о появлении Манджушри, интересно отметить, что Мёэ специально описал девушку, как красивую. Мы были свидетелями постепенной трансформации женского образа, которая началась с материнской фигуры кормилицы и теперь появляется как представитель противоположного пола.

Мёэ знал, что после вхождения в Кодзан-дзи, ему придется посвятить много энергии обучению учеников и общению с мирянами; это видение было предсказанием того факта, что ему также придется иметь дело с женщинами как представителями противоположного пола. Меня бы не удивило обнаружение, по меньшей мере того, что Mёэ также подготовил себя к этому, изучая свои собственные сны.

"В одиннадцатом месяце 1206 года, я получил район Тоганоо в пределах юрисдикции Дзинго-дзи от бывшего императора. Я назвал его Джумудзин-ин". В "Дневнике сновидений" зафиксировано мало реальных событий, и тот факт, что это событие входит в их число, свидетельствует о его важности. В одиннадцатый и двенадцатый месяцы были записаны многочисленные сны, параллельно большому количеству событий, происходящих как в субъективной, так и в объективной сферах. В следующем сне из двенадцатого месяца повторяется тема прекрасной девицы:

Во сне, увиденном в ночь на четвертое число, я посетил господина из Хошо-дзи. Он призвал меня со словами: "Учитель Скрытого, садись сюда". Он был излишне почтителен. Я принял его приглашение. Он попросил меня присесть на плетеный соломенный коврик. Кто-то, кого я принял за священника hōin и девушка были с лежащим священником, [господином из Хошо-дзи]. Попросили "дать описание Дхарме", я сделал, как меня просили. Священник hōin приказал мне провести небольшую часть ритуального служения, и я помню, как я некоторое время стоял. Затем я занялся совершенно неподобающим актом близости с той, кого я считал принцессой господина. Я обнял ее, когда она лежала на боку, и мы отправились в карете. Там были только принцесса и я. Различные блюда, включая некоторые жареные кушанья, были выложены на том, что по-видимому было подставкой gosechi, и когда я расставил их перед принцессой, она сказала: "Окропите их немного водой и возьмите их священнику" [Сон о принцессе].

Как Исао Окуда, так и Джун Кубота пришли к выводу, что "лежащим священником" должен был быть Канэдзанэ Кудзё (прим. пер., Канэдзанэ Кудзё - регент Японии в 1186-1196 годах), но Кубота видит "госпожой" Тахико, дочь принца-регента Гокуёгоку Ёсицунэ, хотя Окуда исключает возможность появления какой-либо реальной личности в роли "госпожи". Если Кубота прав, то Тахико, которой тогда было пятнадцать лет, можно связать с девушкой во сне о пятнадцатилетней деве, но важно то, что Мёэ был близок с ней, они вдвоем были вместе в карете. Жена Мунэмицу обнимала Мёэ, когда она вошла в транс и действовала, как посредник божества Касуга; на этот раз Мёэ обнимает женщину. Более того, хотя существует значительная разница в возрасте, его отношение к Тахико явно сексуальное, а его отношения с женой Мунэмицу более, чем отношение сына к матери.

Куда могли Мёэ и Тахико уехать в своей карете? Трудно расшифровать эту часть сна, но когда она сказала: "Окропите их немного водой и возьмите их священнику", могло ли это сигнализировать об "увлажнении" их отношений? Осуществление гармоничного союза в жизни снов - это долгий и сложный процесс для мужских и женских образов. В следующей главе я подробно рассмотрю различные роли женского образа в мужских снах, а здесь я хотел бы отметить один момент. Новая жизнь рождается от союза мужчины и женщины, и женский образ часто выражает объединяющую функцию. На данном этапе жизни Мёэ он должен начать ассоциироваться с дворянством, и "принцесса" в этом отношении может ему помочь.

Следующие два сна появляются в "Дневнике сновидений" сразу после сна о принцессе.

Во сне, увиденном в ночь на седьмой день двенадцатого месяца, я отправился в определенное место с шестью или семью соучениками, там был двуступенчатый вход в дом. [Участок] был покрыт навозом, и практикующие ковыряли его палочками.

Во сне, увиденном в середине двенадцатого месяца, в мой рукав вползла сороконожка. Она также обошла вокруг свитка и пошла под веранду. Там росла небольшая ветвь дерева, и насекомое размазывало отходы [остальная часть сна опущена].

Существует обилие навоза в первом сне, и сороконожка вползает в рукав Mёэ во втором. Mёэ, без сомнения, имел ряд "оскверняющих" впечатлений по поводу вступления в Кодзан-дзи, которые были, вероятно, столь же необходимы, как и неприятны. Он должен был маневрировать через определенного рода глупости, чтобы углубить свои отношения с красивой девой. Когда человек стремится вести истинно религиозную жизнь, он или она должны противостоять глупым и оскверненным так же, как красивым и чистым. Тот факт, что он вел подробный учет всех типов снов, в том числе с откровенно религиозным содержанием, например, сон о появлении Манджушри, и с более светскими или даже неприятными темами, свидетельствует о глубине и честности религиозных поисков Мёэ.

Следующий сон, который имел место в течение года после того, как он переехал в Кодзан-дзи, взят из "Дневника сновидений", который хранится в Национальном музее Киото.

На двадцать девятый день пятого месяца 1207 года я поехал в Киото и остался у Хигучи. Во сне, увиденном той ночью, я занимался практикой в большом зале. Я отдал дань уважения Индре, [божеству-хранителю и члену Восточной] Троицы Двенадцати Будд, после чего фигура Индры поднялась на белого слона. В зал вошли три статуи буддистских божеств, и я провел ритуальное действие. Индра принял облик женщины, снял шелковые одежды и исчез, не получив [моих] приношений. Там была ширма, и Индра посмотрел на меня из-за нее. Через некоторое время божество проехало верхом на слоне по коридору и вышло из парадной двери. Оно спросил что-то о человеке, которого оно встретило, после чего появились семь или восемь священников.

Индра сказал одному из них, который, казалось, был служителем, сказать другим семи или восьми: "Мы все должны пойти к этому священнику [Мёэ], попрать его ногами и бросить в долину". Они оттолкнули меня от подиума. Один из них сказал: "Его жизнь коротка. Он не должен быть убит, просто ударь его и брось в долину". Служащий принял это и вывел меня за руку. Двое или трое других сопровождали нас.

Я подумал: "Я уверен, что он собирается убить меня", и сказал: "Пожалуйста, позвольте мне жить. Я умру достойно в другое время". Все обрадовались моим словам, и один старый священник заплакал. Затем я сказал каждому из них: "Как я счастлив". Я продолжил: "До такой степени я . . . " [Оставшаяся часть утеряна] [Сон о мольбе ради жизни].

Мёэ молил о собственной жизни и радость, которую выразили другие после его слов, сильно контрастируют с его прежним желанием смерти. Увидев сон о пожирании волками, он заметил: "Этот сон был предвкушением того, что я хотел реализовать в часы бодрствования". На этот раз он заявляет: "Пожалуйста, позвольте мне жить".

Превращение Индры в женщину, и его отказ от Мёэ интересны, но трудны для расшифровки. Женский образ часто выражает родственность, и отказ богини от подношений Мёэ может свидетельствовать о первых трудностях, с которыми столкнулся Мёэ в попытках осознать духовную ценность своих отношений со светским миром.

Однако тот факт, что он сопротивлялся смерти и что другие радовались этому, показывает его решимость продолжать жить в Кодзан-дзи. Недостающий фрагмент, который следует за его словами: "До такой степени я . . . " оставляет нам сколько угодно дразнящих возможностей. Возможно, это указывает на неопределенность, которую он испытывал в отношении признания своей роли в своей новой обители. Во всяком случае, он повиновался императорскому указу и стал главным ученым священником Соншёина в Тодай-дзи и взял на себя задачу возрождения учения Хуа-йен. Отныне число его учеников и последователей неуклонно возрастало. Зенрю Цукамото точно уловил значение этого переходного периода:

Мёэ, который так желал уединенной жизни в практике, далекой от отвлекающих факторов столицы, теперь узнал о своей миссии омолодить принципы Хуа - йен и выступил в путь, чтобы научить других. Его интенсивное изучение и практика выкристаллизовали его веру, и одинокий монах становился безупречной религиозной личностью, желающей и способной отдать свою жизнь обществу и человечеству.[18]

Мне осталось сказать только одно.

Я упоминал ранее, что слова "Как должно быть" начертаны в верхней части таблички, висящей в Кодзан-дзи, на которой перечислены правила храма. Нижеприведенное высказывание Мёэ записано в Биографии:

Мне осталось сказать только одно. Мне нечего сказать о спасении в загробном мире. Я просто излагаю вещи так, какими они должны быть в этом мире. Священное Писание говорит нам, как мы должны практиковать и выполнять наши ежедневные действия. В этом мире есть много вещей, на которые мы должны обращать пристальное внимание, и нет писаний, которые просто проповедуют спасение в будущей жизни. Сам Будда сказал: "Что хорошего в поклонении мне, если вы все время нарушаете заповеди". Вот почему вы должны тщательно оберегать эти слова - "Как должно быть" (arubekiyōwa). Отстаивать их - значит делать добро. Когда люди делают зло, они делают это сознательно, а не по ошибке. Те, кто творят зло, не думают делать добро и идут против того, какими вещи должны быть. Если принять эти слова близко к сердцу и хорошо оберегать их, то ничто злое не сможет коснуться вас.

Откровенное объявление Мёэ заботы о вещах, как они должны быть в этой жизни, а не спасение в загробной жизни, без сомнений противоречило учению Чистой Земли Хонэна, которое стремительно набирало силу, и хотя собственная позиция Мёэ "как должно быть", на первый взгляд кажется достаточно легкой для понимания, ее подтекст не так прост. Чтобы получить представление о том, что он имел в виду, позвольте мне обратиться к эпизоду, записанному в Биографии.

Однажды кто-то сообщил Mёэ, что он получит ведерко сахара в качестве подарка. Кажется, что он любил сахар, так как он также играл важную роль во сне о двух ведрах сахара, упомянутом ранее. Он попросил, чтобы подарок был доставлен на следующий день. На следующий день, прежде чем ведро сахара было вручено Мёэ, мужчина убрал куст глицинии, который покрывал его, после чего Мёэ погоревал и сказал: "Ведра с сахаром, когда они покрыты, такие, какими они должны быть". Независимо от того, что это такое, все имеет способ бытия, который наиболее естественно подходит ему, и Mёэ хотел почитать это.

Японцы часто говорят об aru ga mama, которая передает вещи такими, какие они есть, и интересно отметить, что Mёэ подчеркнул важность aru beki yō, внешнем проявлении вещей, какими они должны быть. На табличке монастырских правил, которая помечена "как должно быть", есть много подробных инструкций и запретов, таких как "Четки или перчатки не должны лежать на Священном Писании", и "Кончик кисти не должен быть увлажнен путем облизывания". В другом месте он утверждает, что нельзя касаться священных писаний сразу же после ношения фонаря из-за масла на руках. Он также утверждает, что при использовании уборной следует снять кимоно, чтобы одежда не была запятнана. Все эти наставления, касающиеся объектов повседневной жизни, были непосредственно связаны с природой ума, и суть "как должно быть" заключается в образе жизни, который видит глубокие отношения между разумом и материей и осознает это на практике. Для того, чтобы жить так, как должно быть, требуется огромная воля, и это контрастирует с наивностью отношения позволить вещам быть такими, какие они есть.

Для Мёэ сохранение заповедей имело первостепенное значение, но он не был догматиком. Он рассматривал двести пятьдесят заповедей как общее руководство для поддержания гармоничной жизни в чистоте разума и материи: "Искренние действия, исходящие из подлинной природы ума, естественно, соответствуют заповедям" (Запись вещей, которые не следует забывать). Он также утверждает: "Достоинство поистине безгранично проявляет себя в соответствии с обстоятельствами". Он ни в коем случае не считал достаточным жить в соответствии с данными заповедями, поскольку у каждого времени и места были свои уникальные требования. Хотя Мёэ придавал значение внешним правилам, его девиз "как должно быть" не отражал жесткой системы объективных правил. Скорее, он выступал за творческую жизнь саморефлексии, в которой человек жил в постоянном осознании вопроса, постоянно задаваемого самой жизнью: "Каковы вещи в том виде, в каком они должны быть сейчас?" Если человек будет занят заповедями, то их ключевое значение будет забыто. Но если думать только о сути и рассматривать заповеди как второстепенные, то обязательно последует испорченность. Мёэ выбрал жизнь в суровых условиях в свете вопроса: "Каковы вещи в том виде, в каком они должны быть сейчас?", постоянно осознавая напряженность между формой и содержанием, заповедью и верой.

Когда мы правильно понимаем значение эпиграфа Мёэ, мы также можем увидеть, что он имел в виду, когда сказал: "Тот факт, что я умру, ничем не отличается от того факта, что за сегодняшним днем следует завтрашний" (Записи), и "Мне нечего сказать о спасении в будущей жизни. Я просто излагаю вещи так, как они должны быть в этом мире". Вместо того, чтобы беспокоиться о жизни после смерти, он сделал акцент на экзистенциальном вопросе о том, как человеку жить сейчас. Это не значит, что он пренебрегал загробной жизнью. Призыв к размышлению о том, как человек должен жить в настоящем, заостряет внимание также на прошлом и будущем, пока круг его осознанности не распространится на предыдущую и будущую жизни.

Трактат, уничтожающий недобрые взгляды.

Как говорится в словах, "Не может быть никакой [существенной] разницы между эзотерическим и экзотерическим учениями", Мёэ придерживался чрезвычайно гибкого мнения относительно учений других течений. Есть одно важное исключение - учение о Чистой Земле Хонэна, как четко сформулировано в "Собрание отрывков избранной клятвы Амита Будды" (Senchaku hongan nembutsu shū; далее - Собрание отрывков), сборник отрывков из священных писаний с его комментариями, устанавливающими ортодоксальность его учения о Чистой Земле. В 1212 году Мёэ написал "Трактат, уничтожающий недобрые взгляды" (Zaijarin) - резкое осуждение Собрания отрывков, и в 1213 году Мёэ написал "Трактат, уничтожающий недобрые взгляды: Продолжение": (Zaijarin shōgonki) - продолжение, в котором он усиливал свою критику. Что касается его мотивов, он написал, "У меня врожденное отвращение к тому, что искривлено и запутано. Это и есть причина создания "Трактата, уничтожающего недобрые взгляды" (летопись "Записи вещей, которые не следует забывать"). Из этого мы также видим, что его заявление "Не может быть никакой [существенной] разницы между эзотерическим и экзотерическим учениями" не было основано на половинчатом компромиссе.

Тот факт, что Мёэ, который в остальном был чрезвычайно терпимым, так яростно выступал против учения Чистой Земли, начатого Хонэном и его учеником Синраном, свидетельствует о революционной природе их новой точки зрения. В то время как Хонэн был тем единственным, кто сделал первые шаги, Синран обогатил учение своего учителя и оставил нам объемную запись своей духовной Одиссеи. Шумпей Уэяма придает Синрану такую же важность в японской буддистской истории, как он сделал с основателем Йогачары - Васубандху в индийском буддизме и мастером-Дзен Лин-чи в китайском буддизме.

Буддизм, прибывший в Японию через Китай, постепенно развивал свой региональный характер, пока не создал фигуру Синрана. Принимая форму, соответствующую возрасту и культурной среде, буддизм был наполнен обновленной энергией, равной и верной своему происхождению.[19]

Поэтому неудивительно, что между новым буддизмом Синрана и Хонэна и буддизмом Мёэ возник большой конфликт, направленный на возвращение к первоначальному идеалу, проповедуемому Шакьямуни.

Критика Мёэ Собрания отрывков может быть сведена к двум пунктам: 1) грех отбрасывания потребности разума в стремлении к просветлению (Скт. bodhicitta), и 2) нарушение сравнения святых мудрецов с бандой разбойников. Он добавил другие возражения в "Трактате, уничтожающем недобрые взгляды: Продолжение", доведя общее количество нарушений до шестнадцати, но именно эти два пункта лежали в основе гнева Mёэ. На данном этапе я хотел бы рассмотреть некоторые сны, которые он видел во время написания "Трактата, уничтожающего недобрые взгляды". Я опишу доктринальные различия между его точкой зрения и новым учением о Чистой Земле в конце следующей главы.[20]

Мёэ видел много снов и получал знамения религиозного значения во время сочинения "Трактата, уничтожающего недобрые взгляды", но, как говорится в Записях, "важно было искать и определять безошибочную истину; не было места для перечисления [чудесных] событий". Хотя у него было много сверхъестественных переживаний, с доктринальными вопросами нужно было разобраться исключительно на рациональной основе, и Мёэ не использовал первое для установления действительности второго. Казалось бы, для религиозного человека естественно использовать чудеса для поддержания ортодоксальности собственной веры, но тот факт, что Мёэ не сделал этого, свидетельствует о его бескомпромиссно - самокритичном отношении. Его собственные переживания имели субъективную ценность, но он отказывался выходить за рамки рациональной основы в своих спорах с другими.

Согласно Записям, когда Мёэ писал "Трактат, уничтожающий недобрые взгляды", он увидел следующий сон. Кто - то подошел к нему и написал на его лице слово "Каннон", которое является именем бодхисаттвы милосердия. Кто-то другой пришел и написал слово "Зендо", и золотой свет сиял с запада. Хотя нет пояснений, это, несомненно, было записано как религиозный сон, поддерживающий позицию Мёэ. Однако существует ряд непостижимых факторов. Зендо (кит. Шань Тао) - имя одного из великих китайских учителей Чистой Земли, чьи труды легли в основу вероучения Хонэна. Кроме того, свет с запада безошибочно ассоциируется с Чистой Землей Амиды Будды, иначе известной как Западный Рай, ключевой концепцией учения Хонэна. Чтобы распутать этот сон, позвольте мне обратиться к другому сну, в котором появляется Хонэн.

Там был дом, крытый кипарисовой корой, и высокий священник. Думаю, на нем был белый халат. На нем была бамбуковая шляпа. Я думал, это был Хонэн. Он должен был руководить нашей службой. Он пришел послушать нас и вошел к нам. У нас был прием, длящийся два или три дня. Что касается служения на следующий день, он сказал через посланника: "В последнее время мы мчимся сквозь службу. Я хотел бы навестить тебя сегодня. Завтра в конце дня у нас будет наше служение. До него все должно быть закончено быстро" [Сон о Хонэне].

Из южной столицы [Нара] пришли ученые священники, Чикузэн и Дзидзю. Я показал им "Трактат об уничтожении неортодоксальных взглядов" и главный учитель также посмотрел на него. Я думал, что сказал ему, почему он должен был взглянуть на это накануне вечером. Вот почему он изучил его. Кто-то был с его Высокопреосвященством, и он плакал от радости над работой. Главный учитель сказал: "Эта работа неописуемо великолепна".

Эти две записи из "Дневника сновидений" следуют за рядом снов, увиденных в течение двенадцатого месяца 1206 года, но датируются одиннадцатым месяцем того же года. Как отметил Окуда, "Нет никакой определенности [в отношении дат], поскольку может существовать целый ряд причин для возникновения путаницы и неправильного порядка". Если, как подозревают Кубота и другие, "Трактат об уничтожении неортодоксальных взглядов" относится к "Трактату, уничтожающему недобрые взгляды", то эти два сна должны были быть увидены после сочинения последнего в 1212 году.

Причина спора о датах - это их влияние на значимость снов. В начале "Трактата, уничтожающего недобрые взгляды", Мёэ утверждает, что он глубоко уважал веру Хонэна и что он не сказал ни слова против него; однако, прочтение Собрания отрывков, заставило его понять, что работа осквернила истинное учение Чистой Земли, и поэтому он презирал ее. Если бы сны на самом деле были увидены в 1206 году, то Мёэ не мог бы до этих снов прочитать Собрание отрывков, и для Хонэна не было бы неуместно председательствовать на службе во сне, так как Мёэ все еще уважал его.

По моему мнению, оба эти сна были увидены после сочинения "Трактата, уничтожающего недобрые взгляды". В этом случае Mёэ жестоко критиковал бы Хонэна на сознательном уровне, восхваляя его на бессознательном. Вместе с рассказом в Записях, который сообщает иероглифы для "Зендо" - слово, которое было написано на лице Мёэ, и светом, сияющим из Чистой Земли Западного Рая, два сна, казалось бы, указывают на большое уважение, которое испытывал Mёэ к учению Чистой Земли. Следует помнить, что критика Мёэ в отношении Собрания отрывков была направлена не против учения Чистой Земли как такового, но против толкования Хонэна, и в этом смысле нет ничего странного в том сне, в котором появляется Хонэн. Однако примечательно то, что мы понимаем, что Mёэ доктринально опирался на учение Хуа-йен.

Проявление Хонэна в бессознательном Мёэ, мягко говоря, интригует, но его значение трудно оценить из-за двусмысленности в хронологии. Кроме того, отрывок, в котором говорится: "Он должен был руководить нашей службой", можно было так же легко прочитать: "Я должен был руководить нашей службой", в зависимости от того, как человек интерпретирует синтаксическую конструкцию исходного текста. Я склонен согласиться с последним, так как кажется более уместным, что Хонэн пришел послушать, как Мёэ совершает службу. Поскольку любое чтение ставит их в дружеские отношения, этот вопрос не так важен, как дата сна, но, к сожалению, существует слишком много неопределенностей.



[1] См. Каваи Хаяо, "Shūkyō to kagaku no setten", Глава 4, "Ishiki ni tsuite".

[2] Согласно Абхидхармакоше - царство желания. (Bukkyōgo daijiten).

[3] Два типа формы, как указано у Абхидхармакоши. а) как объект наблюдающего сознания, это цвета, которые хорошо видны. Китайско - японский "kenjiki", санскрит "varna - rūpa", и б) формы, как например, длинный и короткий. Китайско - японский "gyoshiki", санскрит "samsthāna - rūpa". (Bukkyōgo daijiten).

[4] "Hasshō gushō [zui ichi fugen]" на санскрите, "astadravyaka utpadyate na anyantamena hīnah": по Абхидхармакоше, восемь факторов, которые сопровождают все вещи, и ни один из которых не может исчезнуть: четыре элемента - земля, вода, огонь, ветер и четыре познавательных объекта - форма, запах, вкус и осязание. (Bukkyōgo daijiten).

[5] Точная длина ли варьировалась в зависимости от века, но во время Mёэ была сопоставима с милей.

[6] Я занял позицию, что Itono no Gozen является женщиной, и, скорее всего, женой Мунэмицу Юасы. Согласно аннотированной версии "Дневника сновидений", содержащейся в "Собрании сочинений Мёэ Сёнина" ["Myōe Shōnin yume no ki", Myōe Shōnin shū, изд. Джун Кубота и Акио Ямагути, Iwanami bunkō 33-326-1 (Токио: lwanami Shoten, 1981)].

Танабе истолковал Itono no Gozen как мужчину, "учителя из Итоно". (Tanabe, стр. 350).

"Gozen" - это почетное звание, которое использовалось как для мужчин, так и для женщин из аристократии. Однако чаще он используется для обозначения собственной жены или жены другого лица. (Kojien, 2-е изд. "gozen"). Поскольку Mёэ не использовал это слово для обозначения Мунэмицу или любых других мужчин где-либо еще, я полагаю, что слово было использовано в качестве почтительного термина для женщин.

[7] Следующий рассказ взят из "Kambun gyōjō".

[8] Пишачи - в индийской мифологии - дьявол, который пожирает тела. Один из помощников Дхртараштры, который является защитным божеством - воином Гандхарвой и одним из четырех подчиненных повелителя Индры.

[9] Трудность мужчины, купающегося с женщиной без каких-либо мыслей, кроме взаимного уважения и преданности, отражена в эпизоде, связанном с известным мастером Дзен Шидо Мунаном:

В Китае, когда соседний дом разрушился, мужчина заставил женщину из этого дома спать с ним, чтобы она не замерзла. Репутация этого мужчины среди китайского народа была такой, что его поступок был записан в книгу. Однажды, когда мой учитель [Gudō Tōshoku] купался, женщина вымыла его сзади и спереди, все части его тела. Я считаю, что это редкое событие даже среди нашего народа. [От Шидо Мунан Дзендзи, "Soku-shin-ki". Пер. Кобори Сохаку, "Восточный буддизм: Новый Цикл 4" (Май 1971): 122.].

[10] Для подробного объяснения синхронистичности см. К. Г. Юнг, "Синхронистичность: Акаузальный объединяющий принцип", "Структура и динамика психики", 2-е изд., Р. Ф. К. Халл, Цикл Боллинген ХХ (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1969).

[11] См. К. Г. Юнг, "О спиритических явлениях", Собрание сочинений К. Г. Юнга 18, Цикл Боллинген ХХ, Р. Ф. К. Халл (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1976).

[12] См. Примечание 1, Гл. 5.

[13] Юнг, "Синхронистичность", стр. 65.

[14] "Форма непостоянства". Китайско-японский "mujō-sō".

[15] Есинори Такеучи, "Budda no satori", Bukkyō shisō, изд. Shumpei Ueyama and Yu’ichi Kajiyama (Tokyo: Chuōkōronsha, 1974).

[16] Kōmyō shingonku gishaku chōshū ki.

[17] Хисао Танака, "Myōe Shōnin no kōgi no kikigaki ni mieru hiyu", Myōe Shōnin to Kōzanji, ред. Myōe Shōnin to Kōzanji henshūiinkai (Kyoto: Dōbōsha, I981).

[18] Зенрю Цукамото, "Kamakura Shin-Bukkyō no sōshisha to sono hihansha", Nihon no meicho 5: Hōnen, Myōe, ред. Зенрю Цукамото (Tokyo: Chuōkōronsha, 1971).

[19] Bukkyō no shisō, ред. Шумпей Уэяма и Юичи Кадзияма (Токио: Chuōkōronsha, I974).

[20] Танабе дает подробный анализ доктринальных различий и исторического контекста, включающий в себя Мёэ, Хонэна и Синрана, а также оценку их личных мотивов. См. Танабе, "Мёэ Сёнин", Гл. 3, " Полемика с Хонэном".

сновидения, психотерапия, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"