Перевод

Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

Культурные комплексы

Культурные комплексы

Джон Биб

Глава 15

Клиническая встреча с культурным комплексом

 

В юнгианской аналитической работе, которая всегда посвящена изучению комплексов, не всегда распознаешь, что узел, который пытаешься развязать — это культурный комплекс.[1] Как и всякий другой комплекс (Sandner and Beebe 1995), культурный комплекс создает внутренний конфликт; вызывает тревогу, гнев и депрессию; управляет внешними ситуациями, которые приносят на терапию для обсуждения; оформляет перенос в терапевтическом взаимодействии; и структурирует образность снов пациента. Поскольку эти сложности затрагивают индивидуума и всякого человека, который вступает в окружающее его эмоциональное поле, мы часто полагаем, что они относятся исключительно к субъективной природе этого индивидуума. Однако они могут представлять культуру, действующую на уровне индивидуума. Следуя тщательному клиническому методу, терапевт может разоблачить вторжение культурного комплекса в бессознательную жизнь пациента. Далее следует клинический пример как раз такой работы.[2]

В начале 1980-х у меня был случай спросить своего пациента, который уже дал мне разрешение однажды представить кое-какой материал, можем ли мы обсудить один из его последних снов на сессии, которая будет записана, чтобы проиллюстрировать процесс юнгианского толкования сновидений. Я выбрал этого пациента, по крайней мере, осознанно, потому что он был таким отличным сновидцем и энтузиастом сновидческой работы в анализе. Поскольку финансы его были скудны, он не мог видеть меня так часто, как хотел бы, и это дало ему возможность обсудить со мной другой сон, еще не изученный в анализе, на сессии, за которую ему не пришлось бы платить. Вполне предсказуемо пациент согласился и пообещал принести сон, который я еще не видел. Сон приснился за пару недель до моей просьбы; это был сон, который он забыл принести на нашу прежнюю сессию. Нам обоим казалось правильным, чтобы именно этот сон заслужил здесь тщательное рассмотрение.

Сначала я расскажу о своем сновидце, которого назову Сэнди. Он был сорока восьми лет, когда начал посещать психотерапию в 1972 году, и ко времени сна это продолжалось уже тринадцать лет. Во время начала лечения он боролся с эмоциональным последствиями довольно обособленной ярости на гомосексуального партнера-социопата. Сам пациент был человеком высокого ума, необычайно воспитанным, которого часто задирали другие, и наша первая работа началась с восстановления связи с самооценкой и множества снов, указывавших, что он должен лучше заботиться о себе. Ему удалось последовать этому совету из бессознательного, и он установил гораздо менее бурные отношения с другим партнером.

Через несколько лет после первой работы пациент снова обратился ко мне с тревогой, порожденной длительной инфекцией кандидоза. Кандидоз (грибок) — это одна из инфекций, которая, появившись у здорового в остальном мужчины, предполагает угнетение иммунной системы, и наши страхи подтвердились, когда у пациента развилась пневмоцистная пневмония, одна из оппортунистических инфекций, связанных со СПИДом. После выписки из больницы, где он восстановился от приступа пневмонии, пациент продолжил аналитическую работу со мной, чтобы посмотреть, сможем ли мы помочь его психике разобраться или, потенциально, сопротивляться сенсационной угрожающей жизни болезни, которую он подхватил.

На этой точке лечения я видел новые возможности поддержать пациента в выражении гнева, что осталось незавершенным с прошлой работы. Ему всегда было трудно эмоционально соединяться со своим чувством нарушения, хотя он мог это интеллектуально понять в образах снов. Мне рассказывали об исследованиях, которые предполагали, что пациенты с раком, не выражавшие гнева, чаще имели дурной прогноз, чем те, кто тут же выражал раздражение.

Последний сон предполагал, что он мог ставить границы «хорошей» части себя. Последняя сцена во сне была такая:

«Я один в постели с маленьким ребенком, лежащим на спине и глядящим на меня. Я думаю, что это моя младшая сестра, Кэти. Я начинаю щипать ее груди. Я ужасаюсь от того, что делаю, и начинаю щипать еще сильнее».

Я чувствовал, что сон указывал, как он в гневе завладел частью себя, которая давала себя задирать — пассивной женственностью, недостаточно зрелой, чтобы воспитывать его, и теперь он ее ненавидел. Ассоциации о сестре из реальной жизни раскрыли, что она была скромна и опасно угодлива, в точности как эта его часть себя. Ее эмоциональное устройство, как и его, не включало в себя действующее чувство зла. Я чувствовал, что сон использовал ее, чтобы указать на стиль эмоционального выражения (то, что Юнг называл анимой), которое оставалось незрелым и уязвимым, потому что не содержало достаточно низости трикстера. Я заключил, что эго сна продолжало наказывать эту фигуру, даже хотя чувствовало вину за это, потому что самость решила, что настало время направить некоторую злобу против его излишне пассивной анимы.[3]

Я думал, что этот сон может возвещать сдвиг в моем пациенте к готовности экстернализировать, по крайней мере, некоторую его подавленную агрессию. Возможно, самость хотела представить аниме ощутимую реальность зла, так чтобы она заняла менее открытое, более защитное положение.

Интерпретация анимы имела довольно далеко идущие следствия, поскольку женская сторона мужчины, его внутренняя «сестра», представляет многое в его бессознательной эмоциональной жизни и, в частности, его спонтанные чувственные реакции на ситуации. Уместные выражения негативности анимой действительно защищают психику: эта девочка была слишком беззащитна и пассивна, что заставило меня подумать не только о временами излишней терпеливости этого человека, но и недостатке иммунитета на биологическом уровне.

Мы с ним несколько наивно надеялись вызвать улучшение в его иммунной системе через нашу работу, поскольку оба знали об известной работе Симонтона и коллег (Simonton 1978) о целительных свойствах образности у пациентов с раком. Он был осторожен, так как для него было неясно, что на самом деле самость хотела в этой точке его существования, и он был несклонен манипулировать собой, чтобы избежать смерти, время которой действительно могло прийти. Я был настроен героически. В ситуациях меньшего масштаба у меня были клинические переживания анимы как настоящей психосоматической сущности; острые мигрени в моей личном анализе сопровождались снами, включающими в себя гиперстимулированную фигуры анимы, так что последующее улучшение обстоятельств с ней коррелировалось с уменьшением частоты головных болей. Потому я был готов был принять во внимание более чем метафорическую связь между слишком уязвимой анимой пациента и нынешним состоянием его иммунной системы, которая была неспособна защититься от изменчивого, трикстерного вируса, вызывающего СПИД. Я отваживался надеяться, что может быть достигнуто изменение в общем уровне эмоционального отклика (символизируемого сейчас маленькой девочкой), и полагал, что возможно коррелировать это с ремиссией состояния угнетенной иммунной системы.

На самом деле пациенту предстояло умереть, но сон, записанный нами для дидактического использования, относится к особенно интенсивному образцу аналитической работы, когда анализ начинает казаться обоим участникам буквально вопросом жизни и смерти. Пациент был хорошо знаком со мной как с аналитиком, много читал Юнга и был хорошо натренирован интерпретировать собственные сны. Однако, все это психологическое знание уступило место крайности образа сна, появившегося именно в это время. Он чувствовал вызов, брошенный этим образом, и моей задачей было помочь ему услышать, что самость теперь хочет до него донести.

Он сделал дубликат сна: сны он записывал в текстовом процессоре, и это была распечатка:

«Я взглянул на верхнюю часть моего правого бедра. На поверхности были круглые образования размером с пуговицу. Казалось, словно крышку от бутылки с газировкой вдавили в кожу и отпустили, так что появилось что-то вроде кнопок. Я подумал о Капоши».

Капоши, как было хорошо известно мне и пациенту, это злокачественная саркома, одна из других оппортунистических СПИДу. Еще до того, как мы начали разговаривать об этом сне, между нами было обеспокоенное чувство, что сон действительно может быть предсказательным, указывая на дурной поворот в болезни. С точки зрения наших общих усилий надеяться, сон казался, по крайней мере, мне, но, думаю, и ему тоже, поражением. Тем не менее, мы решили довериться взгляду его самости, даже если это противоречит желаниям нашего эго, и воздали должное сну. Вот запись нашей лекции:

 

Сэнди: Это один из тех снов, что действительно производят впечатление. Он визуальный. Я воспринимаю его визуально. Он короткий.

Я: И он был до нашей последней сессии, и вы забыли его принести.

С: Верно. И я не набрал его в файловую систему, но вспомнил, когда пришел домой, и тогда набрал.

Я: Может, мне прочитать его вам?

С: Хорошо.

Я: «Я взглянул на верхнюю часть моего правого бедра. На поверхности были круглые образования размером с пуговицу. Казалось, словно крышку от бутылки с газировкой вдавили в кожу и отпустили, так что появилось что-то вроде кнопок. Я подумал о Капоши». А эти бутылочные крышки, они были вдавлены как в бутылку, то есть острым концом?

С: Да, верно, такое было впечатление, что это была формочка для печенья, что-то такое.

Я: Но маленькая?

С: Ну размером с монетку, самую большую.

Я: Да, это определенно тревожная мысль. У вас была пневмоцистная пневмония, но не Капоши.

С: Верно.

Я: Во сне вы были в ужасе, обеспокоены или встревожены?

С: Нет, я бы не сказал, что там были сильные эмоции. Я не был напуган, и в то же время не чувствовал, что это Капоши. Но я думал, что стоит побеспокоиться.

Я: То есть во сне вы действительно не чувствовали, что это она?

С: Нет.

Я: Сопровождался ли сон каким-то чувством?

С: Не особенно. Это было что-то вроде простого утверждения, и я полагаю, что не реагировал на него, пока позже не вспомнил по-настоящему.

Я: И тогда?

С: Тогда я начал думать об этом как о предупреждении, как о сне, когда мне пришлось вернуться в клинику Св. Марии и снова сделать операцию, или это мог быть подготовительный сон.

Я: А тот сон был верным? О Св. Марии?

С: Да.

Я: То есть вы думали, что он [этот сон] был подготовительным.

С: Я думал, что может. Это могло быть прямое утверждение.

Я: Сон — это чистое восприятие, и, однако, во сне есть мысль, что это может и не быть [Капоши], даже хотя мысль [что это Капоши] появилась у вас в уме. И еще есть внутреннее чувство, что не похоже, будто бы вы раньше видели, как выглядит Капоши.

С: Я на самом деле не знаю, как выглядит Капоши. Я помню, что читал об этом, что это приподнятые, округлые, похожие на пуговицы воспаления или язвы, но не знаю, о Капоши шла тогда речь или нет. Это было много лет назад.

Я: Этому сну две недели. Дата — 16 декабря, а сегодня 31 декабря.

С: Да, шестнадцатого или около шестнадцатого. Точной даты у меня нет.

Я: А как насчет верхней части бедра в действительности? Эта область что-то значит для вас?

С: Не приходит в голову ничего заметного.

Я: У меня чувство, что это вроде клейма.

С: Что-то вроде того.

Я: Где клеймят коров?

С: Да, прямо на бедре или на сочленении.

Я: Очень похожие области.

С: Ага.

Я: А теперь крышки от газировки. Что это для вас значит?

С: Это определенно само-клеймение или сделанное рукой. Оно не идет вовнутрь или из внутреннего источника.

Я: Да, верно. Думаю, мы не имеем дело с чем-то органическим, естественным. Думаю, это что-то синтетическое. Сделанное для массового потребления.

С: Я тоже чувствую это, об этом смятении я говорил, когда пришел, об этом чувстве клеймения. Есть чувство, что меня заклеймили. Хорошо, что делать теперь. Я клейменый.

Я: Как клейменый?

С: Ну, как пациент со СПИДом или как жертва СПИДа. И останусь таким до конца жизни.

Я: И, что интересно, с формой СПИДа, которой у вас нет, так что у вас своего рода коллективная проекция на себя. Я думаю, это очень интересно, что помеченная форма — это форма кожи. Что такое кожа? Для меня она значит персону.

С: Да, точно.

Я: Поверхность. То, каким вы кажетесь другим людям, так что персона изменяется, и вы помечены формочкой для печенья коллективных проекций как своего рода персона, и это недалеко от проказы.

С: Верно. Как я раньше думал, индивидуация означать быть очень изолированным. Конечно, быть одним из 649 случаев СПИДа гораздо сильнее изолирует, чем что бы то ни было, и сколько бы этих случаев не было в городе одновременно.

Я: В мире всего около 850 юнгианских аналитиков.[5]

С: Да, верно.

Я: Но я вижу разницу. Это изоляция без престижа, именно. Хотя в этом есть некое очарование.

С: Какой-то извращенный престиж.

Я: С этой болезнью связано некое очарование.

С: Ага. Я бы сказал, что речь определенно о персоне.

Я: Так что есть во сне есть угроза или предупреждение, это угроза вашей индивидуальности. Даже во сне есть скрытое чувство, что это не настоящая саркома Капоши, что это что-то другое. И это приходит, когда интерпретация говорит — тут что-то другое. Реальный вред, который это может наносить вам прямо сейчас — это бездумное клеймение. Можем мы конкретнее остановиться на газировке?

С: Ну, не знаю, есть ли тут какой-то смысл, но я помню, что думал о крышке от газоровки, когда вспоминал, какие материалы могут оставить такой след на ноге. И я как бы осознал, что крышки от газировки сейчас редко встретишь. Сейчас вся газировка в банках.

Я: Это интересно.

С: Так что словно очень немногие эзотерические бутылировщики используют бутылки с крышками для газировки. Это почти устаревшая форма упаковки.

Я: Это интересно: крышка — Капоши [игра слов: Cap — Kaposiприм. перев.]

С: Верно.

Я: Но мне больше нравится ваша идея о том, что они больше не встречаются. Ребята ведь раньше собирали крышки?

С: Да. Внутри отпечатывали разные вещи, и иногда под пробкой.

Я: А что отпечатывали внизу?

С: Не помню. Было много чего, когда я был ребенком, но каждая бутылочная компания делала свое. Там были буквы, или фотографии спортивных фигур.

Я: Хорошо, как по мне, это затрагивает идею подросткового возраста. А также вашего детства и подросткового возраста. Вы были целью проекций тогда, клеймения, вас как-то обзывали, когда вы были ребенком?

С: Уверен, что да.

Я: Вы помните? Как с вами обращались в детстве?

С: Вы имеете в виду какую-то конкретную проекцию? Не уверен, о чем вы.

Я: Если это послания для детей и, может быть, те, которыми дети обмениваются и передают друг другу, и если бутылочные крышки отпечатаны на вашей коже, мне интересно, не является ли это чувство стигматизации, которое вы сейчас испытываете, результатом диагноза СПИД, что делает вас целью коллективных проекций и отзывается в психике прежними переживаниями того, как вы были мишенью коллективных прозвищ или отвержения. Я не знаю достаточно хорошо эту вашу часть детства. Я помню, как меня называли в детстве.

С: Да. Мне это сразу в голову не приходит.

Я: Вы были популярным или непопулярным ребенком?

С: Ну, как вы знаете, я всегда был довольно популярным ребенком. Энергичным и занятым до того случая в старшей школе.

Я: Что тогда случилось?

С: Тогда меня пометили как гея или гомосексуала, я имею в виду.

Я: В каком это классе?

С: Наверное, около десятого. В любом случае, я был действительно унижен. Там была группа мальчишек, которые играли вместе, и кто-то принес похабные книжки, и мы мастурбировали в кругу. Думаю, чтобы успокоить свои чувства вины, они выбрали одного человека и обозвали его геем, гомосексуалом, и это был я. И это просто уничтожило меня, если говорить о школе, то есть быть отмеченным. Так что с тех пор я стал тотально интровертным и не участвовал в школьной деятельности.

Я: Ну, это действительно связано с бутылочными крышками, словно вас пометила крышками целая группа людей с бутылками.

С: Ага.

Я: Крышки сошли со всех их бутылок. Они выпустили свою гомосексуальность или просто некоторую часть сексуальности.

С: Верно. В тот момент это действительно был эксперимент с сексуальностью.

Я: Не было ли это вроде открытия бутылки?

С: Да.

Я: Бутылка подросткового возраста … если думать о бутылке как о контейнере. Наружу вышел сок души и немного газировки. Я имею в виду, это пока не виски… это лишь…

С: Нет, но он словно газированный и имеет внутренний импульс извергнуть все из бутылки.

Я: Точно. И когда все вышло, крышки ставят на вас на, как на козла отпущения. И это оказывает катастрофический эффект на вашу социализацию, ужасно вредит чувствам и, вероятно, в самом деле изменило вашу жизнь.

С: Ну, да, изменило, полностью изменило, потому что я был очень общительный и социальный, и тут все разом поменялось. Я даже уехал из города, как только смог уехать. Так что это все равно что покинуть дом, где ты родился. Я не думал, что смогу остаться с том же городе, в родном городе. Так что это все равно что лишить всего, с чем ты жил. Я имею в виду, уехать — это одно, а невозможность остаться — это другое.

Я: Я бы также сказал, что такое событие создает шаблон анонимного секса, который должен быть хотя бы частично ответственным за это состояние. То есть человек не отваживается больше открыть свою сексуальность с другими. И если человек хочет экспериментировать с сексуальностью, приходится делать это в очень уединенном секторе общества, не в общем потоке. Это мощный сон.

С: Так и есть.

Я: Я бы также хотел сказать, что не ожидал…

С: Такая мелкая вещь. Но подобные образы могут нести в себе столько всего. Но, думаю, вы очень даже правы насчет клеймения.

Я: Вы хотели бы сказать что-нибудь еще об этом сне?

С: Это все, что я вспомнил. Не могу вспомнить ничего связанного с ним. Это было действительно визуальное впечатление на ноге, на верхней части бедра.

Я: А теперь, когда мы поговорили об этом, мне интересно знать, где вы теперь в смысле эмоционального состояния. У меня чувство возмущения. То есть я впечатлен тем, что мы проделали.

С: Ну, все складывается так прекрасно с тем, что я узнал из книг Симонтона об убеждениях или эмоциональных мыслях, дайте сформулировать правильно, но все так, словно возвращение и обнаружение этих шаблонов восприятия себя вызвало это клеймение, которое я принимал годами или пытался с этим справиться. Возможно, я еще не столкнулся с ними лицом к лицу. Но идеи в этом сне так хорошо согласуются с идеей Симонтона о создании условий, в которых психогенная болезнь может угаснуть. Все дело в том, чтобы быть частью структуры, психогенной структуры, которая поможет чему-то в этом роде материализоваться. И это действительно развертывание, это помогает мне развернуться, помогает увидеть этот процесс, вызывающий клеймение.

Я: И как вы теперь понимаете сам рак, развивающийся в таких условиях?

С: Ну, не знаю, могу ли с уверенностью сказать…

Я: Могли бы вы связать это с другими проекциями на себя?

С: Ну, я думаю, что-то такое должно было бы случиться в детстве. Это могло вызвать много гнева, стресса, который ставит меня в такое положение в жизни, когда приходится жить с огромным стрессом и, конечно, стресс — это громадный фактор в появлении таких вещей, но такой, с которым никогда нельзя справиться.

Я: Поскольку образ пуговицы/крышки — это круговой образ, не могу не думать о самости. Но я думаю об этом как о ложной самости или, по крайней мере, коллективных образах самости других людей, навязанных вам, как вы сказали, бейсболистах на обороте крышек. Иными словами, эти образы самости подростков в некотором роде на вас отпечатались.

С: И еще у меня теперь есть идея, что это было запечатано, словно все это удерживалось бутылочной крышкой. Пуговицы, говоря о пуговицах, они закрывают, а не открывают. То есть, конечно, можно использовать пуговицу, чтобы открыть, но они используются, чтобы закрывать.

Я: Суть вашего послания была в том, что вам приходится скрывать гомосексуальность. Что после того, как вы переехали — я знаю вашу историю — вы действительно женились.

С: Ага.

Я: И какое-то время отчаянно пытались не… Это загоняло вашу гомосексуальность. Это не значит, что после этого она развернулась в полную силу. Это был длительный и болезненный процесс выхода наружу. Она так и не вышла полностью из тени.

С: Нет.

Я: Даже после того, как вы осели и нашли любовника и устойчивые отношения.

С: Ну, на самом деле, эта болезнь сильнее вывела ее из тени, чем что бы то ни было, по крайней мере, в отношении семьи. Мои сестры, тети и остальная часть семьи, они ничего не слышали от меня, но что-то знали.

Я: Я теперь вы очень близки с дочерью, которая вас поддерживает.

С: Ага.

Я: Хороший друг и союзник, который помог установить связь с материалами Симонтона.

С: Да.

Я: То есть мы имеем дело с неким путешествием мачо, навязанным вам. Что означает это клеймение? Клеймение делает животное принадлежащим хозяину клейма, не так ли?

С: Верно.

Я: То есть ваша самость, если думать о самости как о теле, все ваше существо, было помечено этими коллективными образами самости, которым вы должны были подчиниться. Подростковая идея, каким нужно быть, чтобы стать мужчиной, она тут тоже есть. И, как вы говорите, это сильно навредило развертыванию вашей личности.

С: Да.

Я: Я работал над идеей, что когда люди занимаются анонимным сексом во взрослой жизни, кроме аспекта удовольствия, тут должна быть некая попытка искупить какой-то ранний опыт. Промискуитет ваших родителей или какие-то другие переживания, которые, вроде как, если я буду повторять их достаточно часто, станут хорошими, преобразят травматическое в нечто хорошее. И когда вы описываете этот травматический опыт из детства, не могу не думать, что вы повторяли эту мастурбацию в кругу в каком-нибудь секс-клубе или где-нибудь в задней комнате. Было какое-то повторение или попытка с этим справиться.

С: Да, все похоже на то, это почти как фиксация, и это развивает фиксацию, когда вы не осознаете, что происходит, оно превращается в бессознательный шаблон и приведет к чему-то подобному. Вам бы проработать это, но сознание не обязательно соглашается с физическими склонностями, так что все повторяется снова и снова. Но крышки от газировки определенно были на пике славы, когда произошло мое клеймение. Я задавался вопросом, почему, почему этот образ пришел ко мне, и тогда осознал, что это был почти архаичный образ с подростковых времен. Нынешние подростки и не думают о крышках.

Я: Это было в конце 1940-х?

С: Ну, начало 1950-х.

Я: Начало 1950-х, прямо посреди эры МакКарти, которая, как я помню, была очень жесткой…

С: Это было дурное время.

Я: Да, дурное.

С: Не знаю, дурен ли мир до сих пор, думаю, я до сих пор прячусь от того времени МакКарти, пытаясь скрыться из-за отношения, доминировавшего в то время.

Я: Очень запугивающее.

С: Особенно на юге. Они, наверное, не остановились бы перед линчеванием. И если бы не смогли сделать это физически, то есть другие пути. Так что я сбежал из самозащиты. Трудно теперь вернуться и узнать, было ли событие реальным или воображаемым.

Я: Некоторые ваши трудности в проявлении на материальном плане можно проследить к простому страху.

С: Да, к нежеланию быть замеченным.

Я: Я чувствую, что мы закончили с этим снов. Это поразительно…

С: Я не осознавал, насколько он мощный.

Я: Мощный образ.

С: Я столько узнал.

Я: Спасибо вам за это. В некотором роде я рад, что мы все записали. Вы понимаете, о чем я? Я рад, что это будет опубликовано.

С: Ага.

Я: Учитывая что с вами было сделано публично.

С: Ага. Да, это приятно, приятно поговорить об этом, потому что я смотрю с перспективы книг Симонтона, и еще не занялся визуализацией, потому что думаю, что это важнее, что мой разум пытается очиститься от некоторых предубеждений, и я просто продолжаю читать каждое утро столько… пока не почувствую, что взял столько, сколько могу усвоить. Я вроде как даю процессу развиваться.

 

Обсуждение

У меня есть некоторое сомнение, что в процессе работы над сном пациента был раскрыт культурный комплекс. Я бы даже отважился сказать, что воспаление, которое пациент сначала принял за саркому Капоши, на самом деле было образом культурного комплекса, который его преследовал. Скажу однако, что тот же культурный комплекс преследовал меня, пока я работал с этим пациентом. (Как говорят аналитики, он структурировал мой контрперенос.) Некоторое время я волновался из-за того, что пациент заражен ВИЧ -  у меня было чувство, что мою практику преследует смерть. Я удваивал свои усилия, чтобы сделать так называемый «героический» анализ.

Бутылочная крышка, отпечатавшаяся на коже пациента негативным образом, как клеймо, некогда содержала героический образ. Назначение моего пациента козлом отпущения как гомосексуалисты и выведение за пределы героического мифа, каким он был определен в начале 1950-х, делало его целью нижней, или теневой, стороны героического образа. После того, как мы поработали над сном, я осознал, что ассоциация эго сна с Капоши содержательно суммировала то, что мы стремились раскрыть, что страх уязвимости, скрывающийся под героическими стремлениями незрелых мужчин, действительно зловреден. На современном языке мы называем этот страх мужской уязвимости «гомофобией», и нетрудно распознать, как гомофобия сыграла свою роль в создании психосоциальных условий, приведших к эпидемии СПИДа в гомосексуальном сообществе. В случае Сэнди это особенно ясно — он стал изгоем, запертым в шаблоне анонимного секса, отражавшем его отчуждение от собственной сексуальной идентичности, которую он возвращал себе теневыми путями. Сэнди был прямой жертвой интернализированной гомофобии, а это определенно культурный комплекс.

Если взглянуть на процесс, приведший к раскрытию культурного комплекса во сне Сэнди, я бы подчеркнул внимание, которое Сэнди и я уделили и образу, и аффекту. В случае образа, сначала мы установили шаблон воспаления, осознав, что это был отпечаток крышки от бутылки. Затем мы начали искать точный исторический период, когда использовались такие крышки от бутылок. Это пример «исторического» метода Юнга (Jung 1944/1968: 86, цит. по Henderson, 1990: 104), который размещает сон или образ фантазии в определенном культурном контексте посредством внимательного изучения его конкретных черт. Это схоже с работой археолога или историка, пытающегося «разместить» артефакт в соответствующем ему времени. Нам с Сэнди это удалось, и мы поместили крышку от бутылки в начало 1950-х, по крайней мере, тогда Сэнди в реальной жизни имел дело с такими бутылками и их крышками. Это, в свою очередь, привело к тому, что я поделился с Сэнди своими ассоциациям об этом времени — мне запомнился большой упор на героической мужественности в седьмом и восьмом классах, как и Сэнди, столкнувшемуся с этим. Даже сейчас, вспоминая эту сессию, я возвращаюсь в спортзал в седьмом классе, когда мистер Вейс, наш тренер по гимнастике, заставлял каждого мальчика вставать перед ним, чтобы проверить осанку. Как только он замечал, что лопатки выступали больше, чем положено, будь то у мальчика или у девочки, он рявкал: «Лопатки!», и если вы были мальчиком, нет сомнений, что вас окрестят гомиком. Это было мое раздражение на климат, который культура создала для не-атлетических мальчишей вроде меня, и это подпитало разжигание гнева Сэнди, только гораздо глубже погребенного.

Конечно, я вытягивал из него этот аффект, как объяснил в клиническом повествовании, потому что чувствовал, что это спасет ему жизнь, мобилизовав не только гнев, сейчас обращенный против него в хронической депрессии, но и волю к жизни. Это было частью героического контрпереноса, который должен был направить Сэнди прямо к комплексу, символизируемому бутылочной крышкой. Я хотел, чтобы он был внутри комплекса, так сказать, когда героический образ был в настоящих крышках от бутылок 1950-х годов, знакомых Сэнди и его друзьям. Я не хотел, чтобы героический комплекс продолжал давить на него как на чужака, продолжал клеймить его — я не хотел, чтобы он был жертвой. Опасность его положения, конечно, была в том, что это могло привести к повторению, сделав Сэнди неудачником в героическом ожидании, если его иммунная система останется слишком подавленной, чтобы он продолжал жить. Я должен отметить, что в последующей терапии этого не произошло. В какой-то момент Сэнди сказал, что не может продолжать бороться с болезнью, что знает — ему предстоит умереть. Он умер с таким достоинством, которое иногда описывают как «прекрасную смерть», хотя мой друг и коллега Гильда Франц, сын которой тоже умер от СПИДа, сказала, что, хотя знает, что я имею в виду по смерти собственного сына, смерть не бывает по-настоящему прекрасной. Это всегда огромное поражение героических ожиданий. Ко времени смерти Сэнди я принял это поражение как необходимое и чувствовал, что это принес мне Сэнди, вместе со своим сном в тот день, это отношение неучастия в героических ожиданиях как зрелого решения любых жизненных проблем.

Я думаю, мы подошли к этому второму осознанию не разыгрывая героический миф, а через взгляд сквозь него, и тут мой акцент на аффекте действительно оправдался. По мере того, как мы с Сэнди снова и снова двигались вокруг образа в сновидении, собираясь с силами перед открытым выражением негодования о том, что время героя (через десятилетие после того, как союзники и их величайшее поколение выиграли Вторую Мировую войну) значило в наших жизнях как мальчишек, не вполне соответствовавших ожиданиям, подвергавшихся задираниям и  обвинениям от других мужчин и мальчишек, я думаю, мы с гневом утверждали, что это не я. В работе с культурными комплексами очень важно для человека проводить различия, осознавать, он охвачен (это комплексы всегда владеют нами, а не мы ими) чем-то, что совершенно чуждо эго, заимствовано снаружи. Культурные комплексы не выражают самости, а скорее самость, которую культура хотела бы навязать своим членам. Аффект отражает, что подлинная самость человека чувствует об этом навязывании. Иногда самость усиливается, как, например, когда твоя страна выигрывает в войне, или команда одерживает важную победу. Тогда радость коллектива переживается и на индивидуальном уровне. Но в других случаях культурный комплекс подавляет самость. Аффект, который приходит и, в сущности, говорит: «Мне это не нравится!» - это как раз то, что доктор прописал — различение между мной и не мной.

Иногда нужны огромные усилия, чтобы провести это различие. Я до сих пор вспоминаю момент, когда услышал о захвате заложников в Иране в середине правления администрации президента Джимми Картера. Едва услышав новости, я обнаружил, что мысленно кричу: «Разбомбить их!», имея в виду иранское правительство. Я был шокирован свирепостью своего желания отомстить и осознал, что пережил вторжение коллективной эмоции, которая как мощный прилив двигалась по нации в тот момент, когда я об этом думал. Было большим облегчением узнать, что это не моя личная эмоция. Тогда я смог понять для себя, как, по-моему, следует справиться с событием, что некоторые мои сограждане оказались лишенными свободы, причем без примитивных решений коллективного комплекса, который может думать только о гневе и мести.[6] Чтобы добраться до этого, мне пришлось найти место собственному аффекту на эмоцию, временно затопившую меня, и я отметил посреди рефлекса ярости, настаивающего на величайшей степени воздаяния, ядерном ударе, моим личным аффектом был испуг и даже ужас от того, что я там бездумно созерцал.

Таким образом, работая над культурными комплексами, я заключил, что обычных аналитических методов вполне достаточно, но нужно сначала установить объективность по отношению к образу комплекса, так чтобы проявился его исторический аспект, а затем установить рефлексивное отношение к аффектам, относящимся к комплексам, так чтобы появилось настоящее, собственное чувство к комплексу. Надеюсь, эти процессы проиллюстрированы в работе над сном Сэнди. Надеюсь, что работа над сновидениями иллюстрирует, что человек — это одно, а культурный комплекс, который им завладевает — это другое. Могу лишь свидетельствовать, основываясь на работе над культурным комплексом, предпринятой с Сэнди, что проведение различия дает чувство освобождения.

 

Примечания

  1. Кимблс (Kimbles 1998, 2000) изначально предложил термин культурный комплекс, чтобы помочь глубинным психологам провести это различие.
  2. Этот материал случая впервые появился в Beebe 1993: 88-98.
  3. Эта терминология следует одному из основных положений Юнга, «что на самом деле есть два центра индивидуальной психологической жизни — эго, являющееся центром сознательной жизни, и самость, являющаяся центром бессознательного [...и учитывающая] нужды психики в целом. Предположительно, сон исходит от самости и доносит точку зрения самости» (Beebe 1993: 85). В отличие от поздних юнгианских авторов, Юнг не писал термин «самость» с большой буквы в этом смысле; здесь применяется его манера использования этого термина.
  4. Это метод, который я часто использую с пациентами. Он помогает услышать сон более объективно и подводит меня ближе к нему.
  5. Это число подходило к 1200 к моменту сна.
  6. Том Сингер (Singer 2002) проследил, как целая группа принимает безжалостные архетипические аффекты, защищая коллективный дух под влиянием культурного комплекса.

 

Благодарности

Перепечатано с разрешения New Directions in Dream Interpretation, под редакцией Гейла Деленси, университет штата Нью-Йорк. © Университет штата Нью-Йорк. Все права защищены.

 

Библиография

Beebe, J. (1993) “A Jungian Approach to Working with Dreams” в G. Delancy (ed.) New Directions in Dream Interpretation, Albany NY: State Unviersity of New York Press.

Henderson, J. (1990) “The Cultural Unconsciousness” в J. Henderson, Shadow and Self, Wilmette, IL: Chiron.

Jung, C.G (1944/1968) Psychology and Alchemy. Collected Works, vol. 12.

Kimbles, S. (1998) “Panacea and Poison” в M.A. Mattoon (ed.) Florence 1998 — Destruction and Creation: Personal and Cultural Tranformations, Proceedings of the Fourteenth International Congress for Analytical Psychology, Einsiedeln, Switzerland, Daimon Verlag.

--- (2000) “The Cultural Complex and the Myth of Invisibility”, в T. Singer (ed.) The Vision Thing: Myth, Politics and Psyche in the World, London and New York, Routledge.

Sandner, D. and Beebe, J. (1995) “Psychopathology and Analysis”, в M. Stein (ed.) Jungian Analysis, 2nd edn. Chicago and Lasalle, IL: Open Court.

Siminton, O.C., Matthews-Simonton, S. And Creigthon, J. (1978) Getting Well Again, New York: Tarcher.

Singer, T. (2002) “The Cultural Complex and Archetypal Defenses of the Collective Spirit: Baby Zeus, Elian Gonzales, Constantine’s Sword, and Other Holy Wars”, San Francisco Jung Institute Library Journal, 20(4), 5-28.

Другие главы перевода

17
1. Младенец Зевс, Элиан Гонсалес, меч Константина и другие священные войны (с уделением особого внимания оси зла)

3 апреля 2014 г.

2. Введение

8 июня 2016 г.

3. Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

8 июля 2016 г.

4. Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

7 декабря 2016 г.

5. Глава 4. Джозеф Хендерсон Бег за награду

3 июня 2018 г.

6. Глава 6. Луиджи Зойя Травма и насилие: развитие культурного комплекса в истории Латинской Америки

3 июня 2018 г.

7. Глава 7. Постмодернистское сознание в романах Харуки Мураками: зарождение культурного комплекса Тошио Каваи

3 июня 2018 г.

8. Глава 8. Денис Г. Рамос Коррупция: симптом культурного комплекса в Бразилии?

3 июня 2018 г.

9. Глава 9. Эндрю Самуэлс Что значит быть на Западе?

3 июня 2018 г.

10. Глава 10. Эли Вайсттаб и Эсти Галили-Вайстаб Коллективная травма и культурные комплексы

3 июня 2018 г.

11. Глава 11. Зажги семь огней — постигни семь желаний

6 июля 2018 г.

12. Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

6 июля 2018 г.

13. Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

6 июля 2018 г.

14. Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

6 июля 2018 г.

15. Глава 16. Убунту — вклад в цивилизацию вселенной

6 июля 2018 г.

16. Глава 17. К теории организационной культуры: Интеграция другого с постюнгианской перспективы

6 июля 2018 г.

17. Глава 18. О политике индивидуации в Америках

6 июля 2018 г.

  class="castalia castalia-beige"