Перевод

Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

Культурные комплексы

Культурные комплексы

Хелен Морган

Глава 14

Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

 

Введение

В статье о расизме в газете Guardian от 4 марта 2000 г. К. Грейлинг писал:

«Иронично, что, хотя расизм — это реальность, и жестокая, сама раса — это полная выдумка. У нее нет генетической или биологической основы. Все люди тесно связаны друг с другом, и в то же время каждый человек уникален. Сама концепция расы не только совершенно искусственна, она еще и нова; однако за свое короткое существование, как и всякая другая ложь и абсурд, принесла безмерный вред» (Grayling 2000).

Последние разработки в анализе ДНК подтвердили то, что предполагалось давно — термин «раса» совершенно пустой как система категоризации. Однако расизм — это жестокая реальность, продолжающая наносить «безмерный вред». В статье, которую я написала несколько лет назад, названной «Между страхом и слепотой: белый терапевт и черный пациент», я попыталась исследовать аналитическое понимание этого явления, пользуясь некоторыми клиническими примерами (Morgan 1998). Центральной для меня была концепция проекции, особенно тени на «другого».  До сих пор считаю это лучшим объяснением того, как оказывает свое воздействие расизм, но оно не дает достаточно убедительного ответа, почему, а также не проясняет, как именно это разделение вообще появилось.

Эта глава, таким образом, является попыткой поразмыслить о том, как и почему. Чтобы это сделать, я вернулась к клиническому случаю, представленному в предыдущей статье — к моей работе с Ди, черной женщиной, которую я принимала три или четыре раза в неделю несколько лет. Ведь среди этого материала были две маленькие «оговорки», продолжающие меня интересовать. Словно две маленькие дырочки открылись в полу эго-сознания, и тут я хочу пробраться в образовавшееся пространство, чтобы посмотреть, не поможет ли это прояснить то, что мы называем расистскими слоями бессознательной психики.

 

Клинический фон

Ди была старшей из четырех детей, происходила из религиозной семьи, где на детей накладывалась строгая дисциплина. Эта дисциплина была временами жесткой и часто воспринималась как произвольна, на что Ди реагировала, сбегая в мир фантазий, подальше от семьи. Только в подростковом возрасте она узнала, что была удочерена в возрасте 6 месяцев. Ее биологическая мать забеременела, когда была очень юна, и ребенка приняла ее сестра, которая только что вышла замуж. Люди, у которых Ди выросла, считая их родителями, таким образом, были ее тетей и дядей. Настоящая мать уехала, так что всякий контакт с ней прервался, и пара, удочерившая Ди, завела троих своих детей. Личность настоящего отца приемным родителям не была известна.

Несколько месяцев терапии Ди была вежлива и стремилась угодить, хотя мы не нашли особенного контакта. Только после первого долгого перерыва на поверхность начала выходить негативность, и она стала пропускать некоторые сессии. Это интерпретировалось как выражение гнева и разыгрывание ее «исчезновения» из семьи как ребенка, но оставалось теоретическим пониманием и не воспринималось никем из нас в комнате. Постепенно я стала осознавать в себе некое чувство, которое желало, чтобы она ушла. Однажды, когда я смотрела на нее на диване, в голову пришла фраза «кукушка в гнезде». Я осознала, что конкретная мысль была «кукушка в моем гнезде», и я не хотела, чтобы она была тут.

Негативные мысли о пациентах обычно приемлемы, даже желанны как реакции контрпереноса, и полезны, таким образом, для прояснения, что может происходить. На этот раз мысль испытывалась как вторгшаяся извне, чуждая и нежеланная, ее трудно было счесть своей. Через время я сказала, что в комнате висит желание, чтобы мы не были вместе. Ди определенно почувствовала облегчение и начала говорить о растущем ощущении, что ей со мной не место, что терапия — это предательство самой себя и, возможно, неправильно для нее. В следующие несколько недель она вербально нападала на терапию в презрительном тоне, описывая ее как тиранию против мышления. В какой-то момент она сказала, как боялась, что я стану — она хотела сказать «промывать мозги» [brainwash] — но на самом деле произнесла «обелять» [whitewash].

Для Ди ранняя утрата матери и позже ощущавшаяся скудность связи с приемной матерью была болью, лежащей в самом центре личности. Она, во многом, была кукушкой в гнезде, не настоящей частью семьи, не осознававшей, почему это так. Она должна была быть хорошей, чтобы держаться материнской любви, но ее продолжали наказывать за преступления, которые она часто не понимала. Ее ярость не имела выражения, и ей пришлось защищаться от гнева, разрушительных мыслей, когда ее полностью отвергали. Она смогла справиться с ситуацией, только сбежав в мир фантазий и идей о суициде, так как единственный способ найти смысл в этом был вообразить, что с ней что-то фундаментально не так.

Строгая религиозная культура этой семьи означала, что незаконнорожденность Ди считалась грехом, покрытым удочерением тетей. Можно только гадать, что приемные родители чувствовали по отношению к ребенку, продукту постыдной связи, особенно после рождения собственных детей. Но я полагаю, что мои мысли и оговорка Ди говорят нам что-то об их бессознательном отвержении своего ребенка и об ощущении ребенком своей неправильности, а также о страхе, что ее «реабилитация» требует отбеливания, которое уничтожит ее «я».

Итак, вот два индивидуума в комнате в северо-западном Лондоне в самом конце двадцатого столетия. Оба хорошо образованы и привыкли к мультикультурализму мира, сжатого телекоммуникациями и миграцией, и оба описывают себя либералами по мышлению. На этой встрече пробились две мелкие, едва сформировавшиеся мысли, каждая нежеланная, однако сумевшая проскользнуть мимо защит и через трещины эго-сознания мыслящего. Как уже было изложено, одна высказанная и одна едва помысленная, они образовали глубокое понимание конкретных превратностей личностной психики Ди, а также бессознательных отношений переноса-контрпереноса между нами.

Однако, здесь меня интересует, говорят ли эти два страха — кукушки и отбеливания — что-нибудь о большей динамике в социальной и исторической структуре, часть которой мы составляем. Значительный ключ к этому лежит в том факте, что мы оба изначально стремились отвергнуть эти идеи, непрошеными явившиеся в наших умах. Они словно ворвались в отношения, испортив тем самым благоприятные, просвещенные взгляды, которые у нас были в отношении самих себя и других. Очевидно, на более глубоком, более грубо до-рациональном уровне был страх друг перед другом. Факт, что другой воспринимался как угроза, был тем же, но форма, которую приняла угроза, отличалась, и амплификация этих конкретных образов может пролить дальнейший свет на эти бессознательные, асимметричные отношения между «черным» и «белым».

 

Кукушка в гнезде

Знаменитая фраза «кукушка в гнезде» относится к присущему кукушке паразитизму на потомстве. Кукушка не строит гнезда, а подкладывает свои яйца в гнезда других видов птиц. Приемные родители, не зная об этом, затем высиживают эти яйца. Согласно Encyclopedia Britannica, различные адаптации увеличивают выживаемость яйца. Среди них:

«...мимикрия яйца, так что яйцо кукушки напоминает яйца хозяев гнезда, тем самым минимизируя вероятность отвержения; выбрасывание одного или больше яиц хозяев гнезда взрослой кукушкой, сводя к минимуму и соревнование между птенцами хозяев, и опасность распознания хозяевами того факта, что яйцо было подброшено; и выбрасывание птенцов, так что родившийся кукушонок вышвыривает из гнезда яйца и птенцов хозяев гнезда».

Нельзя не сочувствовать бедной птице-хозяйке. Она старается построить гнездо для своего потомства, а затем усердно высиживает яйца, пока они не будут готовы вылупиться. Она не осознает, что среди ее сокровищ чужак, захватчик. Возможно, одно из ее яиц уже было выброшено, чтобы освободить место для этого вмешательства. Возможно, этот псевдо-птенец скоро уничтожит его. Кукушка — ленивый паразит, проникающий в гнезда, когда за ними не следит хозяйка-мать, и портит ее усилия и невинность.

Гнездо — это место убежища, наш комфортабельный дом, место, где нам комфортно. Мы «вьем свое гнездо» и откладываем то, ради чего трудились и сберегали, наши крошечные яйца.  Обратите внимание на нынешнюю риторику в Британии о просящих политического убежища, и в ней слышится страх птицы за свое гнездо. Британцы живут с привилегией благополучия, которое держат для себя, боясь, что вторгшийся человек украдет его, боясь завистливого нападения другого. Введение понятия «ложного» искателя убежища, в отличие от «настоящего» легитимизирует этот страх, в то же время позволяя британцам воспринимать себя щедрыми и гостеприимными к тем, кто заслужил прием. Образ «ложного» напоминает о притворщике, который может воспользоваться простодушием людей, обманов заставив поделиться своим тяжело заработанным богатством, если они ослабят свою бдительность. Этот чужак может заразить гнездо, занять место родного ребенка и заменить чужим. Жадность ребенка — это злоупотребление милосердием матери и, как таковая, кощунство. Он поглощает тяжело заработанные ресурсы, пока люди суетятся, чтобы накормить этого притворщика.

Изложенные таким образом, проективные элементы в этом страхе становятся очевидными. Если кто вторгся в чужое гнездо, разграбил ресурсы, обеспечил себя землей и заменил детей, то это европейцы. Значительная часть витья этого гнезда заключалась в использовании развивающихся стран. Благополучие, которым мы пользуемся на Западе, было во многом награблено в колониях, через рабство и использование земель, и это продолжается в неравенстве нынешней торговли. Но еще глубже скрывается привилегия белой кожи per se. Она действительно кажется большой привилегией, и таким образом должна тщательно охраняться в безопасных областях бессознательного.

Почему этот очевидно тривиальный факт рождения с кожей светлого тона является такой привилегией? Как это получилось? История расизма — это история конструирования идеи, способа создания разделений, категоризаций, которые затем так проникли в наше восприятие мира, что, похоже, невозможно никакое другое мировоззрение. Сама концепция «расы», разделение человечества на группы, которые можно определить по облику, это только идея, оказавшаяся, вероятно, самой мощной в своем применении из тех, что выдумывал человеческий ум. История это идеи показывает, что это концепция европейского ума, который в своем доминировании сохранял право говорить, как должен быть разделен мир и, тем самым, награждал себя превосходством. Как указывает Джоель Ковель:

«...мир ни черный, ни белый, а окрашенный. Светло окрашенные люди, вероятно, пользующиеся фантазиями, происходящими из цвета их кожи, стали доминировать надо всем миром и в процессе определили себя как белых. Процесс, создававший эту белую власть, также создал страх и ужас перед черным» (Kovel 1988: 95).

Для многих культур характерно, что понятие «белый» приносит с собой мысли о свете, чистоте, невинности и божественным. «Черный», с другой стороны, часто ассоциируется с темным, дерьмом, грязью и дьяволом. Когда светло-окрашенные определяют себя как белых, а темно-окрашенных как черных, то соответствующие ассоциации можно относить и связывать с людьми. Как пространно излагает Хиллман (Hillman 1986) в своей статье «Заметки о белом превосходстве», белые и черные — это не противоположности сами по себе, они были сделаны таковыми белыми людьми: «Белый отбрасывает собственную белую тень», Это заключение можно улучшить так: «белый видит собственные тени в черном» не потому что они изначально противостоят друг другу, а потому это с белизной архетипически придается мышление противоположностями. Скажу снова: превосходство белого зависит от воображения противоположностей (Hillman 1986: 13).

При определении белого и черного было установлено противопоставление. Ассоциируя благое с одним и дурное с другим, воплощая различие и закрепляя его в неизменной природе наших облачений, белое превосходство стало утвержденным и неоспоримым. Так было оправдано доминирование другого, белое превосходство. Философия, религия и наука использовались для подкрепления этой привилегии, наука уверяла, что физиогномия и френология говорят нам, что мы такие, какими выглядим, что физическое обличие, поверхность, определяет не только кто мы и кто мы не есть, но и также иерархию качества и, тем самым, оправданную привилегию.

Религия тоже играла важную роль в подтверждении белого превосходства. Короткая история в Ветхом завете оказала огромное влияние на этот вопрос. Эта история рассказывает, как Хам не закрыл глаза и увидел своего отца, Ноя, нагим и пьяным и как за это Бог проклял потомков Хама и его сына Ханаана. Проклятие обрекло все будущие поколения по линии Хама служить детям других послушных сыновей. Так оправдывалось сохранение рабов. Действительно, будучи назначено самим Богом, это становится почти долгом.

 

Отбеливание

История о белом превосходстве рассказывалась не только белыми белым, ведь было важно, чтобы черные тоже узнали эти истории. Привилегия белой кожи и неполноценность черной — это послание, идущее через медиа, через наши учреждения, через наши профессии. Это послание достигает всех нас, и от него не защищены ни белые, ни черные. Такое послание, конечно, имеет свои негативные последствия для черного индивидуума, о чем Франц Фэнон пишет:

«Как только я осознаю, что негр — это символ греха, я ловлю себя на том, что ненавижу негра. Но затем я осознаю, что сам негр. Из этого конфликта два пути. Либо я прошу других не обращать внимания на мою кожу, либо я хочу, чтобы они это осознавали. Тогда я пытаюсь найти ценность в дурном, поскольку бездумно принял, что черный человек — это цвет зла» (Fanon 1986: 197).

(Как стороннее замечание, поскольку это не цель данной главы, стоит отметить, как эта идея найти ценность в дурном отозвалась в том, как современная черная культура молодых постоянно переворачивает язык, так что термины вроде «wicked» [«дурной», разг: «клевый»] и «bad» [«плохой», разг.: «крутой»] используются, чтобы выражать свою противоположность, то есть нечто ценное.)

Книга Фэнона, из которой взята цитата, называется Черная кожа, белые маски. Концепция белой маски приближает к концепции отбеливания. Согласно Chamber Dictionary, слово “whitewash” определяется так:

«…покрывать отбеливателем; придавать приличный вид; предпринимать шаги для снятия пятна с (репутации), покрывать (официальные проступки) или реабилитировать (человека) в глазах общества; побивать (оппонента) в игре столь решительно, что он вообще не может победить».

В терапии с Ди ее бессознательная оговорка “whitewash” вместо “brainwash” подняла вопрос о ее отношении к цвету — и к моему, и к ее цвету. Изначально она была шокирована идеей, что относится ко мне как к колониальной, имперской силе, которая могла бы завладеть ею через мой ум. Вскоре после она начала выражать пренебрежение чернотой. Она сказала, что втайне испытала облегчение, что я белая, когда впервые встретила меня, из-за чувства, что черный терапевт был бы второсортным, а она хотела лучшего. Ей было стыдно за эти чувства как женщине политически сознательной и свободной от мимикрии, которую она видела в некоторых черных.

Жизнь черной в белом обществе отвечала ее личному чувству утраты своего места. Ее опыт расизма дал бессознательные подтверждения, что она «плохая» и заслуживает наказания. Несмотря на политическое сочувствие черному движению, внутренне она продолжала чувствовать себя чужой, неправильной и в чем-то грязной. Белый означает принадлежность, и белый означает, что она не хорошая, успешная и ценная. Моя белизна означала, что она может ближе подойти к источнику того, что было хорошим, но ей нужно было быть осторожной, чтобы не оттолкнуть меня выказыванием своей «плохой» ярости.

По мере того, как мы изучали презрение к себе, скрытое в ее «тайном» пренебрежении «черным», ее комментарии переключились от очернения черноты в себе до очернения моей белизны. Это произошло во многом через ее описание испытанного расизма. Она, казалось, подталкивает меня занять позицию. Была ли я заодно с этими другими белыми или присоединюсь к ее атаке и стану черной, как она? Наше различие, похоже, было запрещено. Я должна была либо встать за нее, либо против нее.

Этот сложный подход к себе и ко мне ясно связывался с ее личностной историей, но это также иллюстрировало некую дилемму черного человека в белом обществе. Если заявляемое хорошим — белое, то чем более ты будешь ему соответствовать, тем большего заслужишь признания. Пятно, проступок — в черноте, и потому она должна была отбелена, но, отбеливаясь, индивидуум теряет свою ценность черноты. Это стирание, уничтожение разнообразия, когда белое одеяние набрасывается на все. В этой игре черное проигрывает так решительно, что «вообще не может победить».

Чтобы спасти себя, нужен протест, сопротивление. Выстоять, стать заметным. Это черный кулак, поднятый в воздух в отказе отбелиться.

Если поместить эти два страха один за другим, то мы начнем видеть проективную природу обеих фантазий, а также то, как утонченно они связаны друг с другом. В своей книге Серьезное отношение к группе Фархад Далал утверждает:

«Что маргинализированные группы вынуждены делать в качестве стратегической необходимости, так это пользоваться тем же оружием и утверждать новый эссенциализм на границах. … Смысл того, чтобы быть на границах, в том, что центру это тяжело слышать, частью из-за психологического расстояния, а частью из-за того, что сказанное неудобно. И потому маргинализированные вынуждены кричать до сипоты, пока не дойдут до пронзительности. … Раз «белизна» существует и используется для организации социального порядка, то чернота вынуждена существовать тоже. Форма и смысл, которые может принять это понятие черноты, ограничивается тем, что уже распределено в пользу белизны. Власть идеологии такова, что «белизна» как организующий принцип бессознательна. Иными словами, белое знамя невидимо, и можно видеть только черное знамя на границах. Так те, что в центре, чувствуют себя невинными, несправедливо подвергшиеся нападению снаружи» (Dalal 1998: 207).

Белое знамя нарисовано на белом фоне и сделано видимым. Те, кому не выпало быть белым, «другие», отталкиваются на границы и очерняются. Те, кто в центре, становятся отбеленными как плата за привилегии, тогда как черных краев боятся как потенциальных нарушителей и грабителей гнезда. Полагаю, на эти отношения намекали две нежеланные мысли, моя и Ди. И раз это мысли, пролившие свет на систему проекции и проективного отождествления, существовавшего на уровне личностного бессознательного, я утверждаю, что личностная система ищет и формируется широкой сетью символов, мифа и языка, внутри которых существует.

 

Юнгианское мышление и расизм

Теперь возникает вопрос, как эта сеть может действовать в психике. Для юнгианцев очевидным местом, куда можно обратиться, будет концепция коллективного бессознательного и архетипов, я но я думаю, что нужно остеречься. Ведь легко забыть, что архетипы непознаваемы напрямую и непредставимы. Мы никогда не видим архетип, мы видим только образ, и это не одно и то же. Как говорит сам Юнг:

«Снова и снова я встречаю ошибочное понятие, что архетип определяется по отношению к его содержанию, иными словами, что это бессознательная идея (если такое выражение допустимо). Необходимо снова указать, что архетипы неопределимы в отношении их содержания, а только в отношении их формы, и то лишь в ограниченной степени. Изначальный образ определяется по содержанию только когда становится осознанным и тем самым наполняется материалом сознательного опыта» (Jung 1969: 79).

Словами Энтони Сторра:

«Эта формулировка избавляет от обвинения, иногда возводимого на Юнга, что он был ламаркианцем, веря в наследование приобретенных характеристик. Обретается предрасположенность, а не идея; предрасположенность создать значимые мифы из обычного материала повседневного опыта. … Верно, что в других контекстах Юнг пишет, словно верит, что культура влияла на эти предрасположенности; особенно когда он утверждает расовые различия в коллективном бессознательном: но они кажутся поздними добавлениями» (Storr 1986: 40).

Эти «поздние добавления» не следует легко отбрасывать, так как они показывают, как даже создатель идеи может злоупотреблять ею для подкрепления предрассудка. Далал сам написал сильную работу, изначально названную «Расизм Юнга», где исследовал многое из того, что Юнг писал о так называемых «примитивных народах» (Dalal 1988). Майкл Вэнной Адамс также рассматривал этот важный аспект в своей книге Мультикультурное воображение: «Раса», цвет и бессознательное, и я увещаю вас прочитать обе, хотя это неприятный опыт (Vannoy Adams 1996).

Суть здесь не в том, чтобы нападать на Юнга, а задуматься о нашем собственном молчании в отношении расистской природы многого из того, что он говорит о не-европейцах, в частности, о вопросе цвета в целом. И поднять вопрос, есть ли применения теории, под которой мы подписываемся. Юнг был вполне выразителен о психике «примитивных народов», как и об опасности для белого человека «стать черным» через заражение, и связывал многие свои утверждения с коллективным бессознательным. Мы можем отложить в сторону стыд за слова нашего основателя и назвать его человеком своего времени, и мы в самом деле оглядываемся на человека, говорившего в первой половине двадцатого века в лингвистическом диалоге, который уже изменился. Но тем самым мы принимаем, что мысль и образ сконструированы, произвольны и переменчивы, и как это примирить с вневременностью, универсальностью архетипа?

 

Культурное, социальное и коллективное бессознательное

Мне кажется, что юнгианская модель психики оставляет слишком большой разрыв между личностным и коллективным бессознательным — пространство, которое можно заполнить сомнительным и даже опасным материалом. Джозеф Хендерсон (Henderson 1990) ввел идею культурного бессознательного как дополнительного уровня в психике. Адамс принимает эту идею, вот только полагает ее частью коллективного бессознательного. Однако, это все равно предполагает культуры как отдельные сущности, как если бы наше членство в ней было беспроблемным, тогда как в действительности группы, наши культуры, с которыми мы отождествляемся и которые определяют нашу идентичность, множественны, часто накладываются друг на друга и могут быть конфликтными.

Я могу разместить свою культуру географически в Британии, но чтобы это имело какой-то смысл, тут же возникают вопросы класса, пола, цвета, национальности и многие другие. Контекст определяет, какая конкретно форма отождествления выходит на передний план. Каждая форма категоризации набрасывает покрывало однородности на «нас» и «их», так что с этого момента различия между теми, кто в «нашей» группе, теряются. Каждое группирование имеет свои культурные нормы и свое культурное бессознательное. В постструктуралистских терминах, это дискурсы, и все мы принадлежим к множеству дискурсов, не только принадлежим, но находимся в них, а они в нас. Мы определяем и определяемся взаимодействием множества культурных дискурсов.

Далал утверждает и развивает концепцию, которую называет социальным бессознательным. Оно, как он полагает:

«...включает, но превосходит, то, что можно назвать культурным бессознательным. И… мы подчинены более чем одному дискурсу в каждый момент — никто из нас не монокультурен. Социальное бессознательное, как я его понимаю, включает в себя силу отношений между дискурсами. Это упорядочение тоже бессознательное. Это дает социальному бессознательному видимость абсолюта, каким оно не является, это все еще дискурс» (Dalal 1998: 212).

Это предполагает способ мышления о структуре бессознательной психики, когда коллективное бессознательное, как полагается, включает в себя культурное бессознательное отдельных дискурсов, которые сами содержатся на социальном уровне, упорядочивающем властные отношения между дискурсами. Далал не согласился бы, но я полагаю, что мы можем считать слой, подпирающий этот, полным архетипических форм и предрасположенностей, и он как архетипический движется через социальные, культурные и личностные фильтры бессознательного, наполняя образ или идею, появляющуюся в сознании.

Рассмотрение архетипического как «предрасположенности» может помочь нам сделать своим внутренний опыт и уменьшить вероятность проекции на внешний объект. Так, возвращаясь к моему страху кукушки в гнезде, возникает навязчивое желание обвинить другого как реальный объект, порождающий страх. Это мой страх является опытом, и мое бессознательное чувство привилегии, которое я вынуждена защищать. Они порождают и оформляют воображаемую угрозу и называют ее «кукушкой». Возможно, этот страх архетипический, как и, возможно, страх отбеливания. Или, скорее, их можно рассматривать как пару страхов, изображающих архетипическую связь в этих отношениях между центром и границами.

Вполне возможно, что страх возвращения к первобытному состоянию ума можно назвать архетипическим, но для Юнга он фиксировался на внешнем объекте, на современном черном африканце и риске, что тебя сочтут «почерневшим». Он наполнил «изначальный образ» «материалом сознательного опыта», культурными и личностными проекциями и использовал это как оправдание собственных страхов и фантазий. К сожалению, он также нагрузил свои заключения об африканцах, азиатах, афроамериканцах и других всем весом своего влияния и универсальности архетипа.

Образ — это не архетип. Если мы их путаем, то попадаем в самую тень нашей теории, и, как Юнг, приписываем тяжесть архетипов, чтобы оправдать личные предрассудки. Тем самым мы придаем им неизменности и, конечно, это напоминает о том, как некогда использовалась история о Хаме, и мы усиливаем свои голоса, присваивая голоса богов. Так текучесть архетипа фиксируется в образе, в холодном металлическом шаблоне стереотипа.

 

 

Заключение

Конечно, сама аналитическая психология — это одна из культур или дискурсов. Я не могу говорить за другие организации, но в моей число тех, кто из черного или других этнических меньшинств, очень мало, и я полагаю, что стоит спросить, почему. Не только потому что мы можем быть пойманы на некой форме институционализированного расизма, а потому что это может значить, что мы развили и сговорились на таком мышлении о человеческой психике, которое бессознательно утверждает евроцентрическое, белое превосходство. Раскрытие этой темы через то, что было исключено, дает сложные, но интересные возможности.

Работа Боба Янга о том, как мало вопрос расизма рассматривается в организациях по подготовке, называется «Громкая тишина» (Young 1994). Центр — это не только то место, где белое знамя невидимо, но это и очень тихое место, где все, что можно услышать — это подтверждение тех, кто обречены быть как «мы», что «мы» правы. Неприятные вопросы выталкивают на границы, где их можно выкрикивать или отбрасывать, затыкать или отводить. Словно, чтобы войти в центр, нужно отбеливание — и тогда вопрос исчезает на белом фоне. Таким образом, интересный шум идет с границ, и вопрос может подняться только оттуда. Мы, в центре, должны замолчать и прислушаться, нам нужно напрячься, чтобы услышать, придется рискнуть привилегией центра в процессе, я думаю, что когда позволены все голоса, мы становится интереснее. Возможно, время применить «лечение говорением» к культуре, являющейся нашей профессией.

Это сложное лечение, так как для нас важны наши гнезда, а страх кукушки идет глубоко. Однако, я думаю, что наградой тому будет возможность сбросить те покровы «белизны» и «черноты», в которые мы оборачиваемся, и вернуть назад цветной мир.

 

Благодарности

Эта глава была впервые опубликована (2002) в Journal of Analytical Psychology, 47(4): 567-581.

 

Библиография

Dalal F. (1988) “Jung: A Racist”, British Journal of Psychotherapy, 4(3): 263-279.

--- (1988) Taking the Group Seriously, London: Jessica Kingsley.

Fanon, F. (1986) Black Skin, White Masks, London: Pluto.

Grayling, A.C. (2000) “The Last Word on Racism”, Guardian, March 4.

Henderson, J. (1990) “The Cultural Unconscious”, в J. Henderson, Shadow and Self, Wilmette, IL: Chiron.

Hillman, J. (1986) “Notes on White Supremacy: Essaying an Archetypal Account of Historical Events”, Spring, 46: 29-58.

Jung, C.G. (1969) “Archetypes and the Collective Unconscious”, Collected Works, vol. 9, part. I, Princeton, NJ: Princeton University Press.

Kovel, J. (1988) White Racism: A Psychohistory, London: Free Association.

Morgan, H. (1998) “Between Fear and Blindness: the White Therapist and the Black Patient”, BAP Journal, 3(34): 48-61.

Storr, A. (1986) Jung, Fontana Modern Masters, London: Fontana.

Vannoy Adams, M. (1996) The Multicultural Imagination: “Race”, Color and the Unconscious, London: Routledge.

Young, R. (1994) “Psychoanalysis and Racism: A Loud Silence”, Mental Space, London: Process Press.

Другие главы перевода

17
1. Младенец Зевс, Элиан Гонсалес, меч Константина и другие священные войны (с уделением особого внимания оси зла)

3 апреля 2014 г.

2. Введение

8 июня 2016 г.

3. Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

8 июля 2016 г.

4. Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

7 декабря 2016 г.

5. Глава 4. Джозеф Хендерсон Бег за награду

3 июня 2018 г.

6. Глава 6. Луиджи Зойя Травма и насилие: развитие культурного комплекса в истории Латинской Америки

3 июня 2018 г.

7. Глава 7. Постмодернистское сознание в романах Харуки Мураками: зарождение культурного комплекса Тошио Каваи

3 июня 2018 г.

8. Глава 8. Денис Г. Рамос Коррупция: симптом культурного комплекса в Бразилии?

3 июня 2018 г.

9. Глава 9. Эндрю Самуэлс Что значит быть на Западе?

3 июня 2018 г.

10. Глава 10. Эли Вайсттаб и Эсти Галили-Вайстаб Коллективная травма и культурные комплексы

3 июня 2018 г.

11. Глава 11. Зажги семь огней — постигни семь желаний

6 июля 2018 г.

12. Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

6 июля 2018 г.

13. Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

6 июля 2018 г.

14. Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

6 июля 2018 г.

15. Глава 16. Убунту — вклад в цивилизацию вселенной

6 июля 2018 г.

16. Глава 17. К теории организационной культуры: Интеграция другого с постюнгианской перспективы

6 июля 2018 г.

17. Глава 18. О политике индивидуации в Америках

6 июля 2018 г.

  class="castalia castalia-beige"