Перевод

Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

Культурные комплексы

Культурные комплексы

Сэмюэль Л. Кимблс

 Глава 13

Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

 

«Вся история — это взаимодействие между знакомым и чуждым»

Саймон Шама

 

«Частное и публичное нельзя разделить»

Джеймс Хиллман

 

Культурные комплексы, развитие и группа

В аналитической ситуации появление культурного комплекса будет как-то связано с расследуемыми личностными комплексами. Эти отношения, с одной стороны, отражаются в снах и фантазиях пациента, а с другой, в динамике переноса/контрпереноса, переживаемого аналитиком.

Динамика культурного комплекса действует на групповом уровне психики индивидуума и в динамическом поле групповой жизни. Это выражения глубоко укоренившихся верований и эмоций, характерно выражающихся и в групповых, и в индивидуальных представлениях, образах, аффектах, шаблонах и практиках. Культурные комплексы разыгрываются в срединной области между архетипическим уровнем психики с одной стороны, и более личностным уровнем бессознательной жизни, с другой. Через активность этих комплексов, относящихся к большей культурной целостности, индивидуум обретает чувство принадлежности к особой группе с особой идентичностью. Как следствие, через выражение этих комплексов собственная идентичность индивидуума частично определяется относительно особой группы. Вдобавок, члены группы обретают чувство того, как их группа реагирует и что чувствует в отношении другой группы или групп, и как эти «другие» группы реагируют и что чувствуют по отношению к ним. В таком поле «мы и они» внутригрупповые верования, аффекты, идеологии и ценности развиваются и становятся все более необоримыми очень рано в жизни.

Один из компонентов превращения в члена группы — это развитие чувства того, как рассматриваются другие группы и что они думают, как видят и реагируют на собственную группу индивидуума. Исследователи показали, что дети осознают расу, национальность и пол уже в возрасте между 3 и 4 годами, разделяя себя и других через использование этих категорий (Clark 1963; Aboud 1988). К 6 годам дети чувствуют, что способны делать выводы о других социальных убеждениях и психологических перспективах на основе этих категорий (McKowen and Weinstein 2003). В своем исследовании МакКовен и Вайнштейн обнаружили, что:

«...что касается способности детей делать вывод об индивидуальном стереотипе, в возрасте 6 лет очень малая доля детей (18 процентов) оказалась способной сделать вывод об индивидуальном стереотипе. После шести лет доля детей, способных сделать вывод о социальном стереотипе увеличивается линейно с возрастом, доходя до 93 процентов в десять лет. К этому возрасту они способны делать выводы об индивидуальных и широко распространенных групповых стереотипах. [И] когда дети из отмеченных групп [групп, с которыми работали по-разному, и, в самом деле, качественно хуже, из-за расы, национальности и пола] осознают широко распространенны [негативные] стереотипы, косвенно активированная стереотипная угроза может значительно препятствовать когнитивной работе» (McKowen and Weinsten 2003: 510).

С точки зрения аналитической психологии исследование этих динамических последствий предоставляет исследовательское подтверждение роли культурных комплексов в создании прототипов для развития.

Психодинамически легко представить, как это очень раннее детское групповое осознание становится частью бессознательных фантазий человека при оценке себя и других. Такие бессознательные фантазии регулируют самооценку, служат нарциссическим нуждам, предоставляют выплеск для сексуальных и агрессивных конфликтов и чувств, поддерживают внешнее выражение чувств и создают отрицание и разные защиты.

Вдобавок, эти фантазии, стимулируемые культурными комплексами, даже когда стереотипы могут предоставить позитивную энергию для целостности и улучшения путем порождения компенсирующих или отсутствующих измерений личностного развития (например, «как чернокожая, я могу представить себя выдающейся певицей»). Такие групповые бессознательные фантазии, хотя изначально структурированные культурными комплексами довольно быстро, становятся связанными с некоторым аспектом процесса детского развития, а затем разыгрываются в отношениях с соответствующим личностным комплексом, т. е. отцовским комплексом, материнским комплексом, комплексом амбиций и т. д.

Важно подчеркнуть, что эти групповые фантазии не обязательно должны напрямую переживаться ребенком, поскольку они уже доступны в подходах, действиях, аффектах, предположениях и обрядах родителей, которые сами отражают и воплощают большой социополитический мир. Распространенные репрезентационные образы группы появляются на праздниках и в другие моменты жизни семьи, и они часто отмечают историю группы и разделяемую идентичность, которую они предполагают, пример тому Ханука. Эти репрезентации переплетены с образами себя и других, проникающих в развивающиеся личностные комплексы ребенка.

Смешивание культурных положений с индивидуальных развитием ведет к интересному парадоксу. Предмет культурного комплекса — это группа с ее аффектами, убеждениями и обрядами. Однако, культурные комплексы становятся известными через активность и игру индивидуальных комплексов. «Тогда она [т. е. интроекция культурной истории] становится предметом внутренней истории … событиями на … «небесах» или в «аду», которые человек несет в себе» (Corbin 1980: 8). Это

«...история, созданная обычаем людей, которые часто становятся комплексными структурами дискурсов, имеющих относительную автономию (или не полностью определяющихся) от намерений, целей, нужд, интересов и возражений людей» (West 1999: 72).

Юнг в своих лекциях 1925 года ссылался на бессознательные элементы предков в психике:

«Есть одно эго в сознание и другое, созданное бессознательными элементами предков, силой, благодаря которой человек, который вполне был самим собой, внезапно попадает под власть предка. … Возможно, некоторые черты, принадлежащие предкам, погребены в уме как комплексы, обладающие собственной жизнью, никогда не ассимилированной жизнью индивидуума, и затем, по некоторым неизвестным причинам, эти комплексы активируются, выходят из своего мрака в глубине бессознательного и начинают доминировать над всем умом. … Комплекс будет пробужден из-за ситуации, к которой индивидуум лучше адаптирован через подход предков» (Jung 1989: 36, 37, 82).

Попытка Юнга определить аспект психики, обладающий групповым историческим компонентов, активируемым специфическими жизненными ситуациями, отражается в его подходе к неврозу, который он определяет как неудачу индивидуума в соответствии требованиям настоящего момента:

«Симптомы невроза — это не просто следствия давно ушедших причин, будь то «инфантильная сексуальность» или инфантильная жажда власти; это также попытки нового синтеза неудачных в жизни попыток, однако, добавим, все равно попыток, обладающих ценностью и смыслом. Это семена, которые не смогли прорасти из-за суровых условий внутренней и внешней природы» (Jung 1953: 46).

Некоторые сложные вопросы, поднятые концепцией культурных комплексов, таковы: как соотносятся культурные комплексы и индивидуальные? Как они входят в клиническую ситуацию? Каково конкретное влияние в оформлении динамики переноса и контрпереноса? Вызывают ли они внутрипсихическую динамику? Если да, то как они влияют на индивидуальный опыт? Как личностные/исторические и культурные/исторические процессы связаны и отражаются в клинической практике? Надеюсь, что читатель будет держать в уме эти вопросы, читая следующее изложение клинического случая, в котором также были подняты все эти проблемы.

 

Замечание о переносе и контрпереносе

Аналитическая диада случая, который я собираюсь описать, состояла из аналитика-афроамериканца и белой пациентки. Хотя различные влияния расы, национальности и пола в терапевтических процессах в общем признаются в аналитической литературе, роль таких культурно нагруженных процессов в анализе в целом не была глубоко исследована. Однако должно быть очевидно, что бессознательные идиомы, отождествления, структуры аффектов, которые составляют бытие человека в конкретной эталонной группе также влияют на перенос и контрперенос и временами усложняют интерпретацию этой динамики. Культурные различия могут усложнить процесс лечения, создавая вину, агрессию и отрицание роли различий и конфликта противоположностей, результаты которых могут создать излишнюю двойственность, любопытство, сомнение, сопротивление и смущение. С другой стороны, сходства в культурных и групповых идентичностях между пациентом и аналитиком могут привести к взаимной бессознательности о разделяемых культурных комплексах, создавая своего рода слепоту к роли динамики группового уровня и в аналитической ситуации, и в порождении индивидуальной психодинамики. С открытостью к возможному присутствию культурных комплексов, будь то в соревновании или столкновении, открываются богатые возможности и для пациента, и для аналитика увидеть, что бессознательное делало с фактом различий, и наблюдать, как оно выражается и излагается в развертывающемся анализе. В представлении дальнейшего клинического случая я надеюсь показать роль культурного комплекса в психотерапевтическом процессе.

 

Пациентка

Джо Энн (52 лет) обратилась к анализу из-за «длительного недомогания», которое оставляло в ней «чувство пустоты» и «подавленности». У не было прежний терапевтический опыт с женщиной-терапевтом и двухгодичный анализ с мужчиной-аналитиком. И терапия, и аналитический опыт оставили в Джо Энн чувство, что она ни к чему не пришла. Мое предположении о ее прерывании анализа заключается в том, что она бросила две прошлые терапии из-за гнева и разочарования. Джо Энн начала анализ со мной с двойственными чувствами и из-за необходимости «что-то сделать».

Ее амбивалентность проявилась на двух уровнях: на одном уровне она часто жаловалась, что ей нечего сказать, а на более глубоком, более характерологическом уровне, она, похоже, говорила, что не может извлечь пользу из опыта работы со мной; не могла понять, к чему все идет и как относится к остальной ее жизни. И она не могла соединиться с утраченной, жизненно важной частью самой себя. В переносе эмоциональная фрустрация и разочарование, пережитые ею в детстве, проживались в еще одних терапевтических отношениях. Она чего-то хотела от терапии и от меня, что могла бы выразить. Потому анализ продолжался и воспринимался нами обоими как сухой и пустой.

Я узнал, что она замужем почти двадцать пять лет. В браке не было детей. Она выросла в среде Среднего Запада, где была младшей из троих детей, со старшими братом и сестрой. В начале анализа она чувствовала близость к сестре, но не к брату. Когда она росла и большую часть ее взрослой жизни положение дел было обратным. Затем она стала чувствовать близость к брату.

В начале нашей работы Джо Энн сообщила некоторые воспоминания, которые поместила в возраст между 4 и 5 годами. В том раннем возрасте она начала испытывать ночные тревоги и страхи. В такие времени она отправлялась в постель к отцу, где чувствовала себя комфортно. Тогда она осознала, что ее родители спят не только не в одной постели, но еще и в разных комнатах. Поход в постель к отцу стал постоянным шаблоном, продолжавшимся в подростковые годы. Она чувствовала, что мать слишком занята или подавлена, чтобы быть доступной. Она не могла припомнить семейных обсуждений этих тревог и своего поведения.

Хотя Джо Энн имела степень по консультированию, ее психологический склад ума был по большей части интеллектуальным и конкретным. Она пыталась рассуждать и обдумывать эмоциональные проблемы, что усугубляло ее опыт фрустрации. Мы встречались два года, когда она указала, что ей нужна операция, и она хотела бы прервать анализ на шесть-восемь недель. Она также указала, что не уверена, вернется ли к анализу. Я предложил ей, каким бы ни было решение, вернуться к анализу после операции и обсудить его со мной. Я также прямо поинтересовался, почему она отрезает себя от наших отношений в такое время. Хотя большая часть ее противоречивых эмоций насчет продолжения концентрировалась вокруг чувства, что мне на нее наплевать. Она устроила шестинедельный перерыв от анализа.

Вернувшись к анализу после перерыва, Джо Энн указала, что до сих пор испытывает двойственные чувства насчет продолжения, но  у нее было шесть мной, включающих в себя аналитика и анализ. Ее психика, похоже, выдавала по сну на каждую неделю перерыва от анализа. Ее сны отражали темы, переходившие от моего игнорирования ее до признания, включая некоторые ее художественные работы в моем кабинете. Я высказал предположение, что аналитик все еще остается для нее важным, и она, похоже, воспользовалась перерывом в анализе, чтобы продолжить связь с нашей работой. В то время она ввела другую тему посредством мысли, часто посещавшей ее во время перерыва. Мысль заключалась в том, что преданность анализу приведет к утрате ее привязанности к родителям. Она признавала, что это странная мысль. У меня была мысль (которой я не поделился с ней), что для нее анализ — все равно что снова получить отца и исключить мать. Но я думал, что ее утверждение отражало страх утратить привязанность к обоим родителям. Я сказал ей, что страх, отраженный в этой мысли, должен углубить ее чувства двойственности, так что для нее может быть трудно продолжать терапию и отношения со мной. После этой сессии она рассказала сны и фантазии, на которых я хотел бы здесь сфокусироваться.

 

Два сна, две фантазии, личностный и культурный комплекс

Джо Энн поделилась со мной двумя снами на двух сессиях, с промежуток около трех недель. В течение примерно того же временного периода она поделилась со мной двумя фантазиями. Они были связаны последовательностью, первая фантазия появилась на одной неделе, а вторая, которая в некотором роде разрабатывала первую, пришла на следующей.

 

Первый сон и первая фантазия

Джо Энн рассказала мне:

«Сон разворачивается в спальне моего детского дома. Снаружи что-то происходит. Там два мужчины, один афроамериканец, а другой индеец. Они чего-то хотят (по закону). Они скрываются под моим окном. Я закричала, чтобы они ушли. Затем я передумала, наполнила водой бутылку, чтобы отдать им. К тому времени я не уверена, собираюсь ли заняться с ними сексом. Сон меняется, и теперь мы трое в зале суда как обвиняемые. Мужчины очистились, и их кожа стала светлее. Кажется, я пыталась им помочь, а их за что-то преследовали».

 

Джо Энн предложила ко сну некоторые ассоциации:

«Вчера дома я слышала, как снаружи дома лаяли собаки. Моя собака лаяла на бродячих собак в моем гараже. Я закричала на них, чтобы они убежали. Они убежали. Похожим образом я кричала во сне на двух мужчин, затем решила о них позаботиться, как в повторяющейся фантазии, когда я была девочкой. В этой фантазии индейцев преследовали за драку. Я была маленькой белой девочкой, а отец в фантазии пытался поймать их — поймать для меня одного из индейцев. Наконец-то у меня будет один раб или слуга. Я бы выбрала его и воспитала. Потом мы бы вместе убежали».

 

Джо Энн поделилась другой ассоциацией к сновидению: «То, что мужчины очистились, чтобы выглядеть ответственными. От этого она чувствовала себя преданной, потому что это означало, что у них не будет таких проблем, но будут у нее».

Наконец, она сказала:

«Ваш комментарий о том, что мне нужна терапия и отношения для самой себя, должно быть, запустил сон и заставил меня вспомнить фантазию. Я думала о вашем комментарии как о сексуальном. Секс с вами был бы утратой детской части, но взрослая часть будет чувствовать себя хорошо от того, что ее желают».

 

Темы, связанные с этим сном и фантазией

 Аспект истории развития Джо Энн, напрямую связанный с этим бессознательным материалом — это то, как она обращалась к отцу за утешением и соответствующее отсутствие фантазий и чувств о последствиях для ее матери. Сон был стимулирован моими словами, что она проводит анализ только для самой себя. В действительности у нее был муж только для самой себя (нет детей). В анализе бессознательного эдипова тревога, должно быть, вызванная этим, претерпела довольно необычную трансформацию. Следующие аспекты этой трансформации имеют очевидные последствия для переноса:

  • То, что пациентка соединила индейца из детской фантазии с чернокожим (аналитиком). Оба, по ее мнению, беглецы, вызывающие страх, желание и двойственное отношение.
  • Ее желание кого-то (или что-то) приберечь для себя через подчинение, т. е. рабство или служение.
  • Ее вина за отношения с терапевтом и утрату родителей.
  • Ее Эдипова тревога (идея иметь мужчину только для себя имеет тень в страхе, что власти этого не одобрят), покрытая культурным комплексом, включающим в себя вину за политически некорректное желание подчинить себе афроамериканцев или индейцев. Хотя последний, культурный комплекс доминирует, он используется для управления личностным комплексом.
  • Ее бессознательное слияние культурного и личностного комплексов в попытке справиться с двумя разными тревогами, напряжением от культурных различий и напряжением от трудностей, связанных с личностной (в этом случае, эдиповой) динамикой.

Рассказывая мне детскую фантазию вместе со сном, я думаю, она пыталась одновременно поговорить о двух комплексах — культурном и личностном. Культурный комплекс раскрывается через использование пациенткой культурного стереотипа «благородного дикаря», который нуждается в воспитании «просвещенной» белой культуры. В фантазии пациентки она получает такую фигуру — раба и/или слугу, только для себя, мужской объект, который она может воспитывать в процессе присвоения. Таким символическим путем она заполучает отца. Я считаю это распространенной евроцентрической фантазией: поглощение меньшинств в систему ценностей, считающихся высшими или лучшими.

Обозначенный расизм за такой доброжелательностью покрывается невинной верой, что благое деяние улучшения другого человека оправдывает подчинение. В то же время, эта пациентка чувствует вину за эту фантазию, потому что другой культурный комплекс, появляющийся при ее жизни вместе с поднятием вопросов о расизме и колониализме, делает такое снисходительное мышление «немыслимым». В некотором смысле моя пациентка застряла между двух стереотипов, современным и «просвещенным», постмодернистским и «политически корректным». Оба эти стереотипа стали комплексами, ограничивающими ее способность воображать и рассуждать свободно.

Гилман комментировал это:

«...комплексность стереотипа происходит от социального контекста, в котором она обнаруживается. Этот контекст параллелен, если не идентичен, прежнему символическому контексту, в котором ребенок начинает дифференцироваться от мира. Глубинная структура стереотипа вновь появляется во взрослом человеке как отклик на тревогу, тревогу, укорененную в потенциальном распаде умственных представлений, которые созданы и интернализированы индивидуумом. Это бессознательное чувство симбиоза с миром, мира, управляемого собой. Тревога возникает как через отчуждение чувства порядка (реального или воображаемого) между собой и другим (реальным или воображаемым), так и через усилия в управлении подавленными импульсами» (Gilman 1985: 19).

 

В случае моей пациентки эта тревога подпитывается ее переносом на меня, представителя ужасного и желанного Другого, который выведет ее из мира родительских ценностей. Утрата (пугающая) родителей становится выражением пугающей перемены в отношении к миру в целом, которая может произойти через ее отношения с этим новым Другим (аналитиком). Индеец и чернокожий как фигуры анимуса, связывающие ее с этой новой возможностью, персонифицируют Другого, который ужасен и желанен, и ими нужно обладать и подчинить их, чтобы чувствовать себя в безопасности. В переносе этот пугающий и желанный анимус, скрыто спроецированный на меня, становится управляемым через дистанцирование и инкапсулирование защит, и во многом выражается не как амбивалентность по отношению ко мне, а как амбивалентность к самому анализу.

Следует указать, что часть этой амбивалентности происходит из самого культурного образования, которое она получила в родительском мире. Одна из динамик, способствующих созданию конфликта культурных комплексов в пациентке, была ее остро испытываемым чувством разлада между моральным кодексом честной игры и равенства, который она действительно находила в терпимом отношении семьи (оба родителя были хорошо образованными либералами, для которых открытые расистские идеологии были запретны) и утонченными практиками дискриминации и обесценивания тех, кто отличается, которые были не рассмотрены в культуре. Говоря об этиологии комплексов, Юнг утверждает, что:

«...их происхождение часто связано с так называемой травмой, эмоциональным шоком или чем-то подобным, что откалывает часть психики. Конечно, одна из самых распространенных причин — это моральный конфликт, который, в конечном счете, происходит от кажущейся невозможности утвердить целостность своей природы. Эта невозможность предполагает прямой раскол, неважно, осознает это ум или нет» (Jung 1960: 204: 98).

Утверждение Юнга об этиологии, которое, полагаю, относится и к комплексам, возникающим в нации или группе, а также к происхождению комплексов в индивидууме. Моральный конфликт в большом обществе, связанный с расовыми отношениями, это открытая культурная рана, продолжение динамики от рабства, которая ежедневно проигрывается в расовых отношениях нынешнего общества, продолжающего структурироваться вокруг фантазии о белом превосходстве и праве если не подчинять, то как-то контролировать цветных людей. Фантазии Джо Энн, которые она отважилась поведать мне в анализе, драматизировали набор тревог и конфликтов, существовавших у большинства людей на культурном уровне относительно расы и различий. В анализе они были прикрыты эдиповыми тревогами, которые легче распознать (хотя можно сказать, что культурные комплексы также могут прикрывать эдиповы тревоги).

 

Вторая фантазия — вторая сессия

Поделившись сном и фантазией, изложенными выше, Джо Энн сказала, что вспомнила другую фантазию, которой тешила себя в подростковые годы. Джо Энн:

«Это другая фантазия о белой девочке, на этот раз с черным мужчиной. В фантазии ее соблазняют, она беременеет, заводит несколько детей и выпадает из своей обычной жизни. Иногда в фантазии все это устраивал отец. Ее отец богат и могущественен, но терпит финансовые неудачи, когда встречает черного мужчину, у которого есть связи. Отец проворачивает сделку по продаже дочери в обмен на нужные ресурсы. Затем черный мужчины забирает ее на остров, где у нее появляются дети. Она становится узницей этого парня — и никогда не ходит в школу. Так что в фантазии я разочарована и отцом, и черным мужчиной, который обещал отцу, что отправит меня в школу».

Джо Энн не могла точно вспомнить, когда появилась эта версия фантазии. Что интересно, к чернокожему у нее не было ассоциаций.

Вторая фантазия показывает, что черный мужчина был частью внутреннего мира Джо Энн до встречи со мной, и его присутствие напрямую связано с тем, как она справляется с эротическими чувствами, относящимися к ее отцовскому комплексу. Эта бессознательная стратегия неудивительна, поскольку «Раса имеет — и давно — огромное влияние на сексуальное воображение американцев. Тень, отбрасываемая расой на сексуальные представления, переживания и чувства, очевидна на каждом уровне культуры» (Kennedy 2003: 14). Чернокожий мужчина, как анимус, представляет желанные и запретные эротические чувства, которые Джо Энн подавляла в своих отношениях с отцом. У нее могут быть отношения с ним (в фантазии), где он заменяет отца. Однако, это анимус для нее не доброжелательная сила, а находится в сговоре с отцом, чтобы предать ее. Словно отец заключает сделку с дьяволом, а она с негативным анимусом. На внутрипсихическом уровне это предательство представляет ее предательство своей чувственной жизни через отождествление с рассудком и объективностью. Ее отождествление с рациональной стороной своей природы показывает, как она защищала себя от эдипова жара в отношениях с отцом. Будучи куплена и продана, она показывает, что неспособна взаимодействовать с анимусом и подпадает под его власть, так что становится пассивной. Это ведет ее к чувству изоляции и в ситуацию, когда ей не позволяется развивать сознание. Она отрезана и от жизни, и от своего духа. Иными словами, играя роль анимы своего отца, ее собственная женская сила подавляется и становится одержимой, так что ей не позволяется развиваться. Таким образом, фантазия на личностном уровне обращается к вредоносному аспекту ее отношений с отцом, развившемуся из-за серьезного разрыва между матерью и отцом с одной стороны, и между ею и матерью, с другой. Несмотря на значительность отцовского комплекса в материале Джо Энн, с точки зрения объектных отношений Джо Энн не совершила подлинного перехода от матери к отцу. Ее неспособность взаимодействовать с эдиповым переносом отражается в ее всемогущих защитах, которые привели к неспособности с комфортом отождествиться с любым из родителей. Ведь, как остроумно замечает Огден:

«...[здоровый] перенос совершается не от одного объекта к другому, а от отношений с внутренним объектом (объектом, не полностью отделенным от человека) к катексису внешнего объекта (объекта, не подвластного человеку). Внезапное разочарование до-эдипова периода ведет не к связанности с объектом как он есть, к удвоению детских усилий во всемогущих защитных усилиях по отношению к внутренним объектам» (Ogden 1989: 112-113).

 

Второй сон — третья сессия

В третьей сессии она поделилась следующим сном:

«На пляже лежат тела молодых мужчины и женщины. Их родители временно их опоили. Они без движения сложены одно на другом. Я думаю, что это неуважительно, потому что их гениталии соприкасаются. У них тонкие кости ниже талии. Третий и четвертый пальцы на ногах растут из одного места в форме буквы Y. Я думаю о раздвоенных копытах — что они были созданы специально. Затем я иду по пляжу, и вдруг из воды появляется темно-коричневый бык и  противостоит мне, показывая, что он тут главный. Затем бык возвращается в воду».

 

Анализ второго сна

Этот сон с очевидной фаллической образностью быка показывает, что на передний план выступил архетип инцеста. В психологии Юнга архетип инцеста — это не просто желание родителя противоположного (или того же) пола; это априорный образ целостности самости как единства противоположностей, представленного божественной парой в Священном Браке (hieros gamos). Инцест, таким образом, становится способом представить движение к целостности, целью желания связности в переживании я-другой, существующего в психике. Во втором сне молодая опьяненная пара представляет неоживленный образ целостности. Дух и жизнь Джо Энн были под властью ее негативных родительских отношений (разделение между матерью и отцом и инцестуозный треугольник). Появление быка отражает активированное либидо на животном уровне, появившееся для донесения этого отсутствующего инстинктивного измерения до психики Джо Энн. Это образность исцеления, относящаяся к гораздо более раннему культурному комплексу, чем фантазия о человеческом превосходстве эпохи Просвещения. Нарратив, связывающий людей с быками, начинается в палеолите или каменном веке. Люди неолита видели в быке символ безграничной силы, мощи и сексуальности. Регрессия ее либидо, представленного быком, до совершенно иного до-культурного уровня — это способ ее психики открыть для нее доступ к отсутствующему инстинктивному элементу. Бык выразительно показывает, что он тут главный, то есть на пути к исцелению ее ведет не человеческий архетип. Так сказать, в противоположность ее решению из фантазии быть спасительницей черных и/или индейцев (инстинктивного анимуса), во главе стоит движение инстинктивного уровня ее психики из эры, когда нынешние расовые различия не имели большого смысла.

Как говорит Роберт Штейн, «цель аналитического процесса можно выразить так: помочь индивидууму восстановить свое доверие и связь с инстинктами, чтобы он мог жить спонтанно, инстинктивно и творчески» (Stein 1974/1993: 22).

Юнг понимал, что регрессия до менее, чем современного уровня культурной ориентации часто была необходимой для достижения этой цели:

«Если этот уровень активируется регрессивным либидо, есть возможность для обновления жизни, а также ее уничтожения. Регрессия, доведенная до логического заключения, означает восстановление связи с миром естественных инстинктов, которые в своем формальном или идеальном аспекте являются своего рода prima materia» (Jung 1967: 408).

Через такую регрессию и личностные, и культурные комплексы, мешающие росту личности, могут начать исцеление в пылу восприятия себя фундаментально воплощенным до культурной обусловленности, даже хотя на самом деле оно опирается на ранний уровень культурного опыта, когда природа и цивилизация не были столь разделены.

 

Итог и заключение

Целью этой главы было проиллюстрировать тесные клинические отношения между культурным и личностным комплексами в аналитическом материале 52-летней пациентки. В ее фантазиях, начавшихся уже в детские годы, пациентка использовала стереотипы, для выражения тревог и конфликтов, действовавших в ее ранней истории развития. То, что у моей пациентки не было настоящих отношений с культурными фигурами из фантазий и снов, показывает относительную автономность культурных стереотипов на уровне культурного бессознательного (Хендерсон). Ее творческое использование этих стереотипов, однако, раскрывает, что культурный комплекс может действовать в индивидууме бессознательно, как и в культуре, чтобы организовывать и ограничивать тревогу, связанную с различиями. Либидо пациентки проявилось в анализе как креативность, регрессирующая к ее до-культурному уровню, чтобы снова сделать доступным для нее инстинктивное измерение психологического функционирования.

Динамика, предполагаемая ее использованием образности, имела значительные последствия для переноса и контрпереноса, появившихся в анализе этой пациентки. Многое остается изучить на сознательном уровне, если пациентке предстоит интегрировать креативность, проявленную в фантазиях. Например, ее отношения с аналитиком как реальным чернокожим, по сравнению с воображаемым чернокожим из фантазии, еще следует изучить как межсубъективную реальность.

Анализ пока был островом, отделенным от всякой ответственности за исследование культурных подходов сколько-нибудь глубоко. Собственный сон пациентки предупреждает, что если анализ просто означает для пациентки быть украденным на остров ее чернокожим, который не занимается ее образованием, то это будет предательством патриархального долга помочь ей стать осознанной в отношении культурных комплексов, о которых, как ясно указывает сама психика, она хотела бы узнать побольше для подготовки к осознанной жизни в мире.

Культурные и личностные комплексы переплетаются в клинической ситуации такими путями, которые углубляют межсубъективное поле вне умственного аппарата (ид, эго и т. д.) и личностных объектных отношений. Исторические процессы, действующие в культурных комплексах, не обязательно должны быть частью действительного внешнего опыта, чтобы оказывать влияние на сознание индивидуум и/или групп. Культурные образы — это отражения и фантазий, и конкретных реальностей, и они организуются культурными комплексами. В межсубъективной матрице, создаваемой личностными и культурными комплексами, большие моральные дилеммы и проблемы могут персонифицироваться различиями, а чувства близости, создаваемой сходствами, может сделать групповой уровень психики невидимым.

 

Библиография

Aboud, F.E. (1988) Children and Prejudice, New York: Blackwell.

Clark, K.B. (1963) Prejudice and your Child, 2nd edn., Boston, MA: Beacon Press.

Corbin, H. (1980) The Question of Comparative Philosophy. Dallas. TX: Spring.

Gilman, Sander L. (1985) Difference and Pathology, Ithaca, NY: Cornell University Press.

Jung, C.G. (1953) “Two Essays on Analytical Psychology”, Collected Works, vol. 7, Princeton, NJ: Princeton University Press.

--- (1960) “A Review of the Complex Theory”, Collected Works, vol. 8.

--- (1967) “Symbols of Transformation”, Collected Works, vol. 5.

--- (1989) Analytical Psychology, W. McGuire (ed.), Princeton, NJ: Princeton University Press.

Kennedy, Randall (2003) Interracial Intimacies: Sex, Marriage, Identity, and Adoption, New York: Pantheon.

McKowen, Clark and Weinstein, Rhona S. (2003) “The Development and Consequences of Stereotype Consciousness in Middle Childhoos”, Child Development 74(2): 498-515.

Ogden, T.H. (1989) The Primitive Edge of Experience, Northvale, NJ and London: Jason Aronson.

Stein, Robert (1974/1993) Incest and Human Love, Putnam, CT: Spring.

West, Cornel (1999) The Cornel West Reader, New York: Basic Civitas.

Другие главы перевода

17
1. Младенец Зевс, Элиан Гонсалес, меч Константина и другие священные войны (с уделением особого внимания оси зла)

3 апреля 2014 г.

2. Введение

8 июня 2016 г.

3. Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

8 июля 2016 г.

4. Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

7 декабря 2016 г.

5. Глава 4. Джозеф Хендерсон Бег за награду

3 июня 2018 г.

6. Глава 6. Луиджи Зойя Травма и насилие: развитие культурного комплекса в истории Латинской Америки

3 июня 2018 г.

7. Глава 7. Постмодернистское сознание в романах Харуки Мураками: зарождение культурного комплекса Тошио Каваи

3 июня 2018 г.

8. Глава 8. Денис Г. Рамос Коррупция: симптом культурного комплекса в Бразилии?

3 июня 2018 г.

9. Глава 9. Эндрю Самуэлс Что значит быть на Западе?

3 июня 2018 г.

10. Глава 10. Эли Вайсттаб и Эсти Галили-Вайстаб Коллективная травма и культурные комплексы

3 июня 2018 г.

11. Глава 11. Зажги семь огней — постигни семь желаний

6 июля 2018 г.

12. Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

6 июля 2018 г.

13. Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

6 июля 2018 г.

14. Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

6 июля 2018 г.

15. Глава 16. Убунту — вклад в цивилизацию вселенной

6 июля 2018 г.

16. Глава 17. К теории организационной культуры: Интеграция другого с постюнгианской перспективы

6 июля 2018 г.

17. Глава 18. О политике индивидуации в Америках

6 июля 2018 г.

  class="castalia castalia-beige"