Перевод

Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

Культурные комплексы

Культурные комплексы. 

Жаклин Герсон

Малинчизм: предательство родины

Много лет назад во время посещения США я отправилась за покупками в открытый торговый центр. В одном из магазинов я нашла красивейшую пару туфель. Они были действительно очаровательны сочетанием кожи разной выделки, а кроме того они были необычного стиля. Они были такими новыми и удобными, что я решила купить их. Когда я вернулась в отель, то примерила их ещё раз и полюбила даже сильнее. Я уже была готова уложить их в сумку, чтобы отвезти домой, когда нашла очень маленькую надпись: «Сделано вручную в Мексике». Всё ещё помню своё удивление: я везла на родину, в Мексику, прекрасную пару туфель, сделанную там же, но которую смогла найти только в США.

Этот случай вызвал к жизни много чувств. Сначала я спросила себя: будь я в Мексике, нашла бы я эти туфли – что значит, смогла бы я увидеть их такими же красивыми, как сейчас, когда была под воздействием иллюзии, что они не мексиканские? К сожалению, у меня не было ответа на этот вопрос. Факты таковы, что я пошла искать их в другой стране и, скорее всего, я бы не обнаружила их у себя дома, в Мехико, потому что мои глаза, мой взгляд и моё сердце уже были нацелены на выискивание прелестей зарубежного устройства жизни. Я смотрела за пределы своей страны и хотела найти их в другом месте, там, где туфли будут красивыми, другими, особенными. Теперь я с гордостью сжимала в руках пару туфель, чувствуя изумление от того, что действовало во мне на совершенно бессознательном уровне. Я действительно чувствовала и верила, что подобных туфель нельзя найти дома. В то время как надпись гласила: «Сделано вручную в Мексике».

Размышляя над этой иронией, я задумалась об общеизвестном мексиканском феномене «малинчизм». В моей стране этот термин означает неприязнь к местному и предрасположенность к зарубежному – безоговорочное предпочтение иностранного и предательство, отречение от всего родного. «Но я всего лишь покупала пару туфель! – подумала я. – Это было всего лишь простой удачей, что я нашла их и полюбила так сильно!» Я совершенно не осознавала, что что-либо ещё может руководить мной.

Однако, рассматривая этот эпизод в свете психологии, развитой Томасом Сингером и Сэмом Кимблсом, я должна признать, что находилась в тисках культурного комплекса, комплекса, который действует в психике мексиканцев не только на личном, но и на коллективном уровне. Он способен овладевать любым мексиканцем, так как проявляется у всего населения Мексики, возникая из самой сущности нашей культуры (Сингер, 2002; Кимблс, 2000).

Термин «малинчизм» отсылает к истории ацтекской принцессы, жившей во времена завоевания Мексики (начало XVI века) и известной в истории как донья Марина. Изначально её именем было Малинцин, она была дочерью ацтекского правителя, и благодаря этому до смерти отца ей было позволено получать образование. После трагического происшествия, которое привело к его смещению, мать Малинцин повторно вышла замуж, родила сына и решила, что мальчик будет правителем вместо дочери, которой по праву должна была достаться эта честь. Чтобы достичь цели, мать передала дочь проходящим торговцам и объявила о её смерти. Торговцы продали Малинцин как рабыню в Табаско, один из южных штатов. За то время, которое она пробыла рабыней, она выучила несколько местных языков помимо родного науатля, среди них был и язык майя. Когда ей было четырнадцать, жители Табаско предложили её и ещё восемнадцать женщин в качестве подарка Эрнандо Кортесу, завоевателю Мексики.

До того момента чтобы контактировать с коренными мексиканцами Кортесу приходилось полагаться на Херонимо де Агильяра, испанца, потерпевшего кораблекрушение у Косумели, который выучил язык майя. Однако продвигаясь всё глубже на север и запад Мексики, Кортес понял, что не может больше опираться лишь на язык майя. И тогда же он узнал, что одна из женщин, подаренных ему, говорит на других языках. Так, пленённая принцесса Малинцин стала Малинче, переводчицей Кортеса.

Поначалу она работала вместе с Агильяром, который говорил по-испански и на языке майя. Агильяр должен был переводить речь Кортеса для Малинче на язык майя, и тогда она переводила её на диалект, понятный местному населению. Малинче определённо сыграла ключевую роль в успехе завоевания Мексики, в процессе выучив испанский.

Это она стояла рядом с Кортесом, убеждая другие индейские нации присоединиться к нему в его стремлении покорить Теночтитлан, великую ацтекскую нацию. И она же была с ним, когда Кортес в конце концов встал перед Монтесумой II, императором ацтеков. К тому времени, она, судя по всему, уже была полностью на стороне Кортеса. Малинче стала не только переводчицей Эрнана и его глубоко преданным помощником, но также его верной любовницей, которая любила своего господина. Она родила Кортесу сына, дона Мартина Кортеса, и поэтому, хотя многие индейские женщины понесли от испанцев во времена завоевания, именно Малинче считается родоначальницей расы метисов: людей, в которых смешана испанская и индейская кровь. Дон Мартин Кортес традиционно считается первым метисом, и определённо он первый метис, чьё рождение и чьи свершения записаны в истории.

И хотя важно понимать неоценимую помощь, которую Малинче оказала завоеванию своим талантом устанавливать связи и дружественные отношения через переговоры с индейцами, она не может быть лицом, ответственным за произошедшее. По большому счёту завоевание возникло из-за жестокости, с которой ацтеки обращались с угнетёнными соседями. Те нуждались в освобождении от постоянных требований приносить дань и жертвы для жертвоприношений. В истории, однако, Малинче обозначена как личность, которая предала своих людей, свою расу, свою родную страну. Сегодня словом «малинчист» называют тех, кто отвернулся от собственной культуры; термин описывает тех мексиканцев, которые не терпят других мексиканцев и всё, относящееся к мексиканской культуре (Wood 2000: 33).

У современных жителей Мексики комплекс малинчизма можно обнаружить во многих проявлениях. И одно из них, безусловно, предпочтение товаров, не изготовленных в Мексике. Среди мексиканцев высоко ценится покупка импортной обуви, одежды, игрушек или еды; решение дать магазину или ресторану иностранное название рассматривается как способ привлечь внимание людей к бизнесу, особенно людей, принадлежащих к элите, верхушке общества. Использование определённых слов на другом языке, даже если есть общеизвестный перевод на испанский, вовсе не означает бедное знание родного языка, а расценивается как признак культуры. Иногда даже имена, которые дают новорождённым – хотя и их родители, и прародители всегда были мексиканцами – являются зарубежными и не имеют ничего общего с мексиканским наследием или мексиканскими именами, которые произносятся и пишутся совсем иначе: Monique вместо Mónica, Mark вместо Marcos.

Наиболее малозаметный пример малинчизма, это то, каким образом преподносятся сделанные в Мексике товары. Часто надпись на упаковке и даже указания по использованию написаны на английском. Иногда добавляется обозначение: «экспортное качество», означающее, что это товар высокого качества, то, что можно приобрести за рубежом. Оно не принадлежит Мексике полностью.

Сегодня, когда мы говорим о глобализации и Мексика постепенно становится частью большего мира, такая презентация мексиканских товаров может рассматриваться как уступка возможной интеграции в глобальную культуру. Однако есть существенные различия между воспитанием идеи жизни в едином мире, который принадлежит всем нам, и руководством чувствами, которые напрямую относятся к комплексу малинчизма, когда мир рассматривается вовсе не одинаковым для всех, но как место, где всё лучше, чем моё. Тогда глобализация как идеал заслоняется комплексом неполноценности, который создаёт чувство, что чужое лучше, психологией, в которой всё, что является родным, всегда недооценивается и обесценивается, а всё, что сделано или создано другими, всегда считается лучшим.

И из-за этого недостатка понимания ценности родного, не рассматривается возможность спасения людей, страны и языка. Я бы хотела в качестве примера показать, что недавно произошло с отношением мексиканцев к осуществляющейся под руководством США войне против Ирака.

На одной из главных улиц Мехико сотни людей собрались, чтобы пройти марш во имя мира. Были собраны деньги, чтобы поддержать мирные кампании. Наблюдая за этим происшествием, хоть я и полностью поддерживаю мир, я осознала, что мы живём в стране, где бедность – это первостепенный вопрос. Люди в северо-восточной Мексике буквально умирают от сильного недоедания. Индейцы в Чьяпас были убиты. Женщин в Сьюдад-Хуарес насилуют и пытают, или они исчезают, а потом находят их тела. Мы, мексиканцы, не собрались, не маршировали, не организовали себя как связующее звено между политикой и нашими собственными людьми. Что случилось в мире – это, безусловно, важно. Это тоже наш мир. Но с точки зрения малинчиста примечательно, что среди мексиканцев забота о Мексике, о мексиканцах, стоит на втором месте после заботы о мире. Мы повернулись спиной к своему, даже если заботимся об общемировом чьём-то, и в ходе этого мы не видим, не чувствуем, не осознаем собственной жестокости или собственной красоты, своих ценностей и самих себя.

Что интересно, термин «малинчизм» появился только в 1930-х, после того, как мексиканская нефть была национализирована. Концепция и чувство национализма появились и вошли в мексиканское общество. Возникла новая, необычайная важность у наших ресурсов, нашей земли и нашего наследия как чего-то по-настоящему нашего и имеющего ценность. Мексику, мексиканские особенности – искусство, историю, культуру – начали ценить и спасать. Метисы начали открывать среди своего сообщества потрясающих художников, писателей, музыкантов и интеллектуалов, которые были и всё ещё остаются очень важными.

Вывести уничижительное название «малинчизм» – мексиканское пренебрежение всем своим и предпочтение всего иностранного – из негативного отношения, которое будет отрицать всю творческую изобретательность истории Малинче, матери метисов, значит, концентрироваться только на одном аспекте её истории и игнорировать её непомерный вклад в создание национальной идентичности. Часть истории, на которую мексиканское националистическое движение призывает нас взглянуть так критично, – это факт, что Малинче была той, кто отвернулся от собственных людей, чтобы помочь завоеванию.

Для мексиканцев в наши дни Малинче в основном увековечена в том же значении, в котором мы используем слово «малинчизм» – как отсылка к поведению предателя, который помог заполучить Мексику иностранному захватчику. Но часть истории, которая пропущена при таком взгляде на Малинче, – это факт, что она в свою очередь была предана собственной матерью. Мы должны помнить, что это было право принцессы Малинцин по рождению – править деревней, и это право было отнято у неё собственной матерью, чтобы позволить сводному брату прийти к власти. Таким образом, присоединение к Кортесу было её шансом – непреднамеренным – восстановить статус матери своих людей, который у неё прежде отняли.

Мексиканская писательница и поэтесса Росарио Кастельянос отразила глубину травматической мотивации Малинче в прекрасной поэме, в который она в воображении пробуждает видение Малинче самой себя в момент предательства собственной матерью:

С трона моя мать сказала: «Она умерла»,

Позволяя себе упасть, как будто убита горем.

В объятиях чужого, узурпатора, отчима,

Который держал её без уважения,

Отдаваемого слугой величию своей королевы,

Но взаимно унижая друг друга

В оскорблении сообщников, любовников

Брошенная, изгнанная

Из королевства, дворца и тёплых покоев

От той, которая дала мне жизнь на законной брачной постели

И которая ненавидела меня, потому что я была равна ей

И лицом, и знатностью,

И созерцала её в себе, и ненавидела её образ,

И разбила зеркало об пол.

Я иду навстречу судьбе в цепях

И оставляю позади то, что всё ещё слышу:

Мрачные сплетни, с которыми я похоронена.

И голос моей матери, всей в слезах, в слезах!

Объявляющей мою смерть.

(Castellanos 1972: 324, courtesy of Fondo de Cultura Económica[1])

С этой сочувственной точки зрения тема предательства, которая наполняет историю Малинче, предстаёт как факт, что само существование Малинче было предано её собственной матерью. Малинче просто повторяет ту же болезненную схему, перенося её на собственных людей через завоевание, в ходе которого коренные мексиканцы повсеместно были преданы и угонялись в рабство, как и Малинче прежде. Иностранные правители узурпировали власть и правили в Мексике следующие триста лет.

В истории есть бесчисленное количество примеров, когда мужчина предаёт другого мужчину, чтобы добиться нелегитимного перехода власти, но история Малинче начинается с женщины, предавшей женщину. Но, как и Еву клеймили предательницей в библейском мифе о Сотворении, в фольклоре, окружающем появление идентичности метисов, вновь женщина – Малинче или её мать – назначена на роль предателя, будто для того чтобы подтвердить, что женщинам не стоит доверять. Возможно, стоит сосредотачивать внимание не на гендере в чистом виде – что не так с женщинами – но на вопросе, имеет ли место быть архетипическая потребность человека предавать, которую женщины несут веками, будто это оборотная сторона нашей сущности.

Действительно верно, что когда власть отбирают у женщин, это может вновь проявиться наиболее неочевидным и тёмным способом. Закрепившийся, бесконечно повторяющийся женский цикл самообесценивания и неприязнь к другим женщинам, которым удалось получить власть – типичная схема негативного материнского комплекса. Но не всякое архетипическое предательство включает в себя роль негативной матери. Так, разве не был Моисей предан Богом-Отцом, который не позволил пророку вступить в обещанные земли, куда тот вёл избранных? И не был ли Иисус предан тем же Отцом, который позволил, чтобы его единственного Сына распяли?

Рассматривая истории предательств, полезно смотреть на архетипическую роль, которую играет предатель, выходящую за пределы гендера. Акт величайшего предательства служит архетипической потребности человека покинуть Рай, материнское чрево и выйти за пределы безопасности отцовского обещания существования в рамках божественности.

Предательство – это очень болезненный опыт и для предателя, и для преданного, и существует несколько путей эмоционального развития ситуации.

В своём замечательном эссе «Предательство», Джеймс Хиллман указывает на психологические опасности, которые могут захватить человека, пережившего предательство. Первое, на что указывает Хиллман, это склонность преданного отрицать значимость предателя. Обида разжигает отрицание человеческих качеств предателя, которому прежде оказывалось доверие (и который, как правило, идеализировался).

Даже более деструктивным последствием для преданного, по словам Хиллмана, будет развитие цинизма, что включает в себя тенденцию распространять ситуацию, относящуюся к предательству конкретного человека, на описание человеческой природы вообще. Предательство доверия и любви, нарушенные обещания оттеняют в таком случае всё вокруг, и мы начинаем отрицать саму гуманность.

Но, возможно, самым опасным итогом для преданной личности станет измена самому себе, под чем Хиллман понимает процесс отрицания индивидом собственного опыта: в этом случае человек действует тем же слепым и низким образом, какой приписывает другому, а также оценивает свои действия по чужой системе ценностей. Человек по-настоящему предан, когда отдан врагу изнутри. Подобная отчуждённость от собственного я после предательства в большей степени является самозащитой (Хиллман 1965: 67-68).

Юная Малинче без сомнения была предана. Она была выслана из дома, а затем продана как рабыня. Мать не выразила ни капли гордости, что она – её дочь. Предпочтение было отдано юному брату. Таким образом, отрицались и право первородства Малинче, и её личная ценность. Они как будто были переданы другому.

Следуя положениям Хиллмана о предательстве, можно сказать, что Малинче позже «действовала тем же слепым и низким образом», отдавая мексиканскую идентичность в руки завоевателей. Она в конце концов приняла чужую систему ценностей, язык и религию. Она сделала с собой тоже, что сделала со своими людьми, предавая подлинную мексиканскую идентичность. Малинче, мать первого метиса, повторила собственную травму, и она продолжает жить в психологии мексиканцев-метисов сегодня в культурном комплексе, который мы знаем как малинчизм.

Малинчизм как культурный комплекс – это «пренебрежительное наименование для всего, что причиняет вред самому себе и своему собственному: Ла Малинче» (Краузе 1997:51). Это определение созвучно с описанием, которое Хиллман дал наиболее губительному последствию предательства-самопредательства: «отрицание индивидом собственного опыта… оценка своих действий по чужой системе ценностей. Человек по-настоящему предан, когда отдан врагу изнутри» (Хиллман 1965: 67).

Поскольку термин малинчизм возник уже после появления национализма, следует спросить, как связаны между собой эти два понятия. Точнее, мы должны спросить есть ли какое-либо указание на ценность, какая-либо гордость за сам факт существования, какая-либо забота о самих себе в феномене малинчизма? Этот вопрос также может быть перефразирован в контексте центрального вопроса этой книги: есть ли какой-то смысл или цель в культурном комплексе?

С другой стороны, поскольку национализм и понятие мализчизма развивались единовременно, следует спросить, есть ли тень у национализма, как и, возможно, светлая сторона у культурного комплекса малинчизма. Где скрывается недостаток заботы о себе в ментальности национализма? И, поскольку малинчизм и национализм в каком-то смысле взаимосвязаны, следует уточнить, не тянет ли один из них за собой другого.

По традиционной легенде Малинче идентифицируется не только с предательством, но также с ролью матери первого метиса. Коренные мексиканцы сегодня метисы, люди, по чьим венам течёт в равной степени испанская и индейская кровь. Можно ли предположить, что посредством сближения с Кортесом Малинче также обеспечила будущее для индейцев? Безусловно, так и было в жестоких условиях завоевания, когда подлинная мексиканская идентичность не имела шансов на выживание в чистой форме. Чтобы провести в будущее старую идентичность, Малинче пришлось создать новую расу – метисов, которые в конце концов стали узнаваться как мексиканцы.

Исторические записи свидетельствуют, что сын, которого Малинче родила Кортесу, был назван самим конкистадором в честь его отца, Мартина. Также, Кортес «признал его по папской булле 1529 года» (Краузе 1997: 51). Уже в одном этом факте заложено признание новой идентичности метисов, в которую «индейцы» были против своей воли и неосознанно включены.

Однако тема предательства своего, тем не менее, перешла в новую мексиканскую идентичность, хотя та и была признана законной. Рождение Мартина, следовательно, есть знак изобретательности Малинче в создании мексиканской идентичности, которая воспитала и национализм, и малинчизм. Таким образом, отрабатывая личный комплекс, бывшая принцесса парадоксальным образом позволила своей культуре жить дальше. Она преобразила лишение силы собственной истории юности, получив обратно власть и признание не только для себя и своего сына, но, в конечном счёте, для своих людей. Через смесь метисов, в создании которых она участвовала буквально, она спасала своих людей от уничтожения испанцами, что стало частой судьбой для «индейцев» в других частях Латинской Америки.

Известный историк политической идентичности Мексики Хусто Сьерра (1848-1912) писал, что мексиканская национальность родилась «из первого поцелуя любви» между Кортесом и Малинче (цитата по Краузе 1977: 51). Идентичность метисов, рождённая из этого поцелуя, всё ещё главенствует в Мексике сегодня, десятки лет после того, как националистическое движение выдвинуло положение о том, какова «настоящая» мексиканская идентичность. Завоевание Мексики европейцами было жестоким, каким часто оказывается путь истории. И в центре этой жестокости и предательства Малинче претворила в жизнь «комплексное творчество» – во всех смыслах этих слов. Она обеспечила преемственность исконной мексиканской культуры и смеси метисов, которые определяют мексиканскую культурную идентичность даже сегодня. История Малинче показывает творческую сторону психики, которая позволяет исторической травме стать культурным комплексом с положительными и отрицательными сторонами.

Как мы уже видели, в центре этого культурного комплекса лежит архетип негативной матери. И хотя Малинче отождествляется с негативной матерью, она всё равно мать. Ей предстояло сыграть наиболее значительную роль в обеспечении выживания потомков. Указание на этот исторический и психологический факт – это не попытка трансформировать её историю в повесть об обнимающей заботливой матери. Напротив, как негативная мать, которая непременно отвернётся от своих детей, она – мать, которая вместо заботы, изводила и уничтожала. Хотя Малинче позволила жизни продолжиться, она не увеличила поток жизни. Она истощала его. Из аналитических работ мы знаем, что в присутствии негативной матери один из людей был оскальпирован и встретил угасание и смерть. Ацтеки, должно быть, чувствовали эту разрушительную силу, когда видели одну из своих принцесс так беспощадно трудящейся для Кортеса и завоевания. И тогда следует спросить, как может содержаться что-либо «материнское» в этом явлении? Есть ли здесь какая-то светлая сторона? Можно ли что-то вынести из ситуации, где родной культуре настолько сильно противостоит тьма уничтожения, усугубляемая предательством всего своего?

Я верю, что исследуя культурный комплекс Малинче можно как найти светлую сторону, так и извлечь урок. История «предательства» Малинче – сперва предательство её матери, а затем её собственное предательство своих людей – учит нас: важнее всего, чтобы группа оставалась жива, чтобы она нашла способ выжить. С этой точки зрения продолжение жизни самой по себе – это нерушимый аспект жизни. С ходом истории формы, которые принимает человеческая культура, – отношения, традиции, одежда, языки, религия, «расовая» самобытность – могут изменяться. Многие из этих форм воссозданы руками отца. Но для существования культуры в целом есть одно условие, sine qua non, и только мать может дать его своим людям: это рождение и сохранение в живых. Негативная мать угрожает жизни самой по себе. Она разрушает жизнь. Но в случае Малинче, её история негативной матери и культурный комплекс, встроившийся в психику мексиканцев в результате её формирования, показывают как разрушительную силу архетипического ядра, так и его сложность и парадоксальный дар, а именно, выживание её народа.

Совершая со своим народом то же, что было сделано с ней, Малинче была предателем так же, как и её мать по отношению к ней, однако более сознательным и психологически творческим образом. В своей новой жизни как любовница Кортеса она могла найти признание и любовь, которые позволили повернуть её историю вспять, а не остаться обиженной рабыней, действующей только из злости. Фактически она стала одним из наиболее выдающихся деятелей в истории мексиканского завоевания. Она смогла исполнить свою творческую задачу как мать своего народа, обеспечив не только возникновение новой расы людей, но и их выживание.

Патриция Мичан, которая рассматривала эту историю с позиции власти и покорения, писала в своём исследовании о том, как долго она удерживалась в мексиканской психике:

«И предательство Малинче своих людей, и её насилие были восприняты аборигенами как успешный вызов мужской власти, довлеющей в их родной культуре. Эта угроза сделала её символом женской сексуальности, и унижаемой, и главенствующей в мексиканской психике». (Мичан 2003: 34)

Мичан цитирует: «В соответствии с Октавио Пасом, символизм фигур Кортеса и Малинче выражает скрытый конфликт в центре мексиканской самобытности, всё ещё неразрешённый и поныне» (Пас 1985: 87). Мичан замечает по этому поводу: «Прогрессивная часть этого конфликта ещё должна полностью утвердиться» (Мичан 2003: 34).

Возможно, ещё один способ взглянуть на отношения Малинче и Кортеса – это история любви, но не романтическая, где бы «жили они долго и счастливо, пока не умерли в один день», но алхимическая драма coniunctio[2], должным образом оттенённая mortificatio[3]. Члены пары Малинче и Кортес заботились друг о друге. Их характеры смешались, умерли в своей комбинации и в конце концов стали такими, какие позволили исполнить их судьбу как архетипической пары, вовлечённой в творческую работу. Она, Малинче, через обеспечение выживания своих людей, и он, Кортес, через разжигание духа нового мира, который бы мог осветить тьму его инквизиторской родины, объединились для создания новой культурной возможности в форме метисов. И в то же время они возложили на новых людей бремя разрешения огромного культурного комплекса.

Интересно отметить, что хотя многие коренные мексиканки были изнасилованы во время завоевания и годы, последовавшие за ним (трагедия этой продолжающейся жестокости может быть проиллюстрирована фигурой самой Малинче), история Малинче не ограничивается насилием. Она движется к coniunctio и обещанию сознательных отношений с насильником. Малинче в конечном итоге осталась рядом с Кортесом, любя его и участвуя вместе с ним в управлении её страной всё то время, что он оставался в Мексике. Он, соответственно, ценил её. Кортес был однолюбом. И он не только позаботился о её сыне, включая обеспечение его образования и будущего в правлении, но так же когда вернулся в Испанию, обеспечил Малинче мужа – одного из наиболее доверенных капитанов – чтобы она была защищена.

У нас, мексиканцев, осталось – на волне этой драматичной культурной истории – сильное мышление малинчиста, которое довлеет в мексиканском народе. Положительный аспект в истории Малинче может быть раскрыт, только если мы осознаем, что для того чтобы совершить предательство нужна и любовь. К сожалению, большинство принимает давно знакомый, односторонний взгляд на эту историю, подчёркивая, как Малинче предала своих предков. Они не могут понять, что её предательство привело к их выживанию.

Наше отрицание мудрости решения Малинче на самом деле закрепляет травму предательства самих себя и её последствия, которые мы видим в боли обесценивающих себя мексиканцев. Наше отрицание её мудрости как мексиканки приводит нас в переоценке «других», которые затем продолжают завоёвывать нас изнутри. Мы же остаёмся пойманы в нашем культурном комплексе, потому что недостаточно глубоко понимаем ядро архетипической истории.

Как это могло случиться с любым невротическим комплексом в личной или групповой психике, мы, мексиканцы, неосознанно оказались заложниками однобокого взгляда на жизнь. Мы не могли освободиться от этого культурного комплекса. Комплекс, который управляет людьми таким образом, обычно склонен быть статичным. В людях в группе есть некоторые размышления, некоторый анализ, но нет поиска новых возможностей. Напротив, они застревают в повторяющейся, стереотипной точке зрения, не имея достаточно сильного напряжения противоположных мнений, которые могут дать психологическое движение.

В рамках комплекса малинчизма и его самодеструктивного подхода дифференцирующая оценка нашего места в мире исчезает. Всё зарубежное кажется лучше, чем мексиканское. В противоположность комплексу национализма – когда всегда присутствует переоценка всего свойственного родной стране – оказаться в сетях комплекса малинчизма, значит, быть неспособным найти хоть какую-либо ценность в собственной культуре. В этом смысле комплекс сродни тоталитарному режиму, который берёт верх и просто подчиняет психику. Можно говорить об этом, как о довлеющем режиме Других.

Позвольте привести недавний пример, как культурный комплекс ограничивает наше видение мексиканцев. В последние несколько лет волна преступлений и похищений людей захлестнула Мехико как чума, порождая повсеместный страх и чувство незащищённости (Герсон 2003). В итоге группа отдельных граждан взяла на себя с одобрения мэра Мехико инициативу по приглашению Рудольфа В. Джулиани, бывшего мэра Нью-Йорка, в качестве консультанта. Джулиани был хорошо известен из-за своей руководящей роли в восстановлении закона и порядка в Нью-Йорке во время своего срока ещё до происшествий 11 сентября. Но когда Джулиани действительно приехал в Мехико, наиболее известные газеты стали очень критично отзываться о решении пригласить его. Они тенденциозно излагали, что привлечение Джулиани лишь служит «мышлению малинчиста», т.е. только укрепляет веру в то, что нам, мексиканцам, нужен кто-то извне, чтобы решить наши проблемы.

Здесь мы видим, как действует комплекс малинчизма, чтобы разделить и расколоть наше видение самих себя. С одной стороны, мы чувствуем, что никто не должен или не может знать лучше, чем мы, мексиканцы, как управлять нами; с другой стороны, мы верим, что всем удаётся делать всё лучше, чем нам. Выделяя исключительно одну из крайностей, комплекс создаёт статическое положение, тем самым способствуя культурному параличу. Таким образом, нет места для процесса, который бы включил анализ и оценку вторжения других. Вместо этого мы либо безоговорочно соглашаемся на чужое вторжение, либо отвергаем его целиком и совершенно пассивно. Мы завоёваны снова – в этот раз тоталитаризмом нашего собственного культурного комплекса, который подчиняет наши умы.

Возвращаясь к примеру о недавней консультации с мэром Джулиани в Мехико, я уверена, что успех его работы будет напрямую связан с активным участием мексиканцев на самых разнообразных уровнях, на которых по-настоящему живёт наше общество: правительство, полиция, закон и, конечно, граждане. Руди Джулиани ничего не может сделать в одиночестве. Он может только помочь с выполнением задачи, которая принадлежит мексиканцам. Если мы останемся пассивными, думая, что Джулиани может «спасти» нас и что на самом деле только он один и может сделать это, его консультации не помогут нам улучшить наши навыки самоуправления.

Когда мы приводим Чужих в наши жизни таким образом, мы становится пассивно-зависимыми, делая такого же рода бессознательное предположение, какое Монтесума делал до пришествия Кортеса: что Чужой – должно быть бог, который пришёл спасти нас. И тогда как народ мы будем доверяться Джулиани тем же пораженческим образом, которым однажды уже отдали нашу силу Кортесу, предполагаемому богу, и многим другим правительствам, которые правили Мексикой. В конечном счёте мы докажем только то, что преданы и вечно разочарованы регулярно нарушаемым обещанием спасения.

Чтобы остановить повторяющийся цикл культурного комплекса малинчизма и выполнить свою задачу как народ, мы должны пожертвовать желанием быть спасёнными другими и выйти из рая бессознательного, где все решения приходят от богов. Мексиканский поэт Хайме Сабинес писал об устоявшемся уровне такого мышления: «Мы были в раю. В раю никогда ничего не происходит. Мы не знаем самих себя» (Сабинес 1991: 121). Этот так называемый «рай» есть пространство, где мы – пассивные жертвы статизма, и покой, в котором мы не можем познакомиться с самими собой. В этом раю безоговорочного поклонения другим нет работы, которую можно было бы сделать самому. Всё определено для всех, и не важно, насколько это болезненно. Здесь нет движения, нет риска, нет активного участия и нет контраста между светом и тьмой. Это «рай» инертности.

Мексиканское завоевание, как всем известно, было глубоко травматическим культурным событием, которое продолжает резонировать в мексиканской душе. Я полагаю, что нам нужен более широкий контекст тех событий, чтобы понять сложившийся в результате культурный комплекс. Нам нужно найти значение в том, что мы не выбирали своей судьбой, но что, тем не менее, является составной частью общего исторического опыта.

Ностальгически, мы, мексиканцы, являемся продолжением забытого «индейского» мира с его процветающей культурой, легендарным богатством и забытой мудростью. Мы виним тех, кто забрал его у нас, но ни в малейшей степени не самих себя. Предательство и разрушительные действия Малинче – архетипа негативной матери, действующего через неё – привели к глубоким страданиям и сурово осуждаются большинством мексиканцев, но мы не осознали в полной мере, что её история предрекла нам. На самом деле, она помогла Мексике возвыситься над насилием и стать страной. В жестокости её собственного отклика на ужасную травму зародилась новая культурная форма, та, в которой её исконное право первородства выжило и перешло к потомкам как жизненноважная сила.

Источники

Castellanos, Rosario (1972) Poesia no eres tu, Jacqueline Gerson (trans.), Mexico: Fondo de Cultura Económica.

Diaz del Castillo, Bernal (1955) Historia Verdadera de la Conquista de la Nueva España, Mexico: Editorial Porrua.

Gerson, Jacqueline (2003) “Kidnapping: Latin America’s Terror,” in John Beebe (ed.)

Terror, Violence and the Impulse to Destroy, Einsiedeln, Switzerland: Daimon Verlag.

Hillman, James (1965) “Betrayal,” Spring Journal, 57–76.

Jung, C.G. (1959) “The Archetypes and the Collective Unconscious,” Collected Works, vol. 9, part 1.

Kimbles, Samuel L. (2000) “The Cultural Complex and the Myth of Invisibility,” in Thomas Singer (ed.), The Vision Thing: Myths, Politics and Psyche in the World, London and New York: Routledge.

Krauze, Enrique (1997) Mexico: Biography of Power: A History of Modern Mexico 1810–1996, Hank Heifetz (trans.), New York: HarperCollins.

Michan, Patrizia (2003) “Analysis and Individuation in the Mexican Psyche: Culture and Context,” Journal of Jungian Theory and Practice, 5(1): 29–47.

Paz, Octavio (1985) The Labyrinth of Solitude and Other Writings, New York: Grove Press.

Sabines, Jaime (1991) “Adan y Eva,” in Otro recuento de poemas, Mexico: Joaquín Mortiz.

Singer, T. (2002) “The Cultural Complex and Archetypal Defenses of the Collective Spirit: Baby Zeus, Elian Gonzales, Constantine’s Sword, and Other Holy Wars,” San Francisco Jung Institute Library Journal, 20(4): 4–28.

Wood, Michael (2000) Conquistadors, Berkeley, CA: University of California Press.



[1] Переведено на русский язык по английскому варианту стихотворения. Перевод на английский сделан Жаклин Герсон. (Здесь и далее примечания переводчика)

[2] (лат.) коньюнкция

[3] (лат.) мортификация

Другие главы перевода

17
1. Младенец Зевс, Элиан Гонсалес, меч Константина и другие священные войны (с уделением особого внимания оси зла)

3 апреля 2014 г.

2. Введение

8 июня 2016 г.

3. Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

8 июля 2016 г.

4. Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

7 декабря 2016 г.

5. Глава 4. Джозеф Хендерсон Бег за награду

3 июня 2018 г.

6. Глава 6. Луиджи Зойя Травма и насилие: развитие культурного комплекса в истории Латинской Америки

3 июня 2018 г.

7. Глава 7. Постмодернистское сознание в романах Харуки Мураками: зарождение культурного комплекса Тошио Каваи

3 июня 2018 г.

8. Глава 8. Денис Г. Рамос Коррупция: симптом культурного комплекса в Бразилии?

3 июня 2018 г.

9. Глава 9. Эндрю Самуэлс Что значит быть на Западе?

3 июня 2018 г.

10. Глава 10. Эли Вайсттаб и Эсти Галили-Вайстаб Коллективная травма и культурные комплексы

3 июня 2018 г.

11. Глава 11. Зажги семь огней — постигни семь желаний

6 июля 2018 г.

12. Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

6 июля 2018 г.

13. Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

6 июля 2018 г.

14. Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

6 июля 2018 г.

15. Глава 16. Убунту — вклад в цивилизацию вселенной

6 июля 2018 г.

16. Глава 17. К теории организационной культуры: Интеграция другого с постюнгианской перспективы

6 июля 2018 г.

17. Глава 18. О политике индивидуации в Америках

6 июля 2018 г.

  class="castalia castalia-beige"