Перевод

Глава 2. Сновидения и фантазии: проявления мифологического бессознательного

Мифологическое бессознательное

Майкл Адамс

Мифологическое бессознательное

Глава 2

Сновидения и фантазии: проявления мифологического бессознательного

Коллективное бессознательное: Архетипическое и культурное

Как проявляется мифологическое бессознательное? Обычно это происходит в сновидениях и ​​фантазиях и реже в галлюцинациях и видениях. По словам Марии-Луизы фон Франц человек «хранит в себе, в своем бессознательном, все историческое прошлое не только своего народа, но и всего человечества» (1997b:3). То, что она называет историческим прошлым определенного народа, я называю культурным измерением коллективного бессознательного, а то, что она называет историческим прошлым человечества, я называю архетипическим измерением.

 Подобно Юнгу, Карл Ясперс подтверждает существование «параллелей в символике разных народов», и на этом основании заключает, что «есть что-то, что является универсальным для человечества, что-то общечеловеческое». (Без сомнения, это то, что Юнг называет «архетипами коллективного бессознательного»). Однако Ясперс также отмечает, что существуют и другие символы, «которые ограничены определенным количеством параллельных культур и не являются универсальными». Кроме того, он признает существование «Определенных уникальных исторических символов, принадлежащих определенным народам», то есть символы, характерные для одной культуры и для которых, по-видимому, нельзя найти аналогии ни в одной другой культуре. Хотя Ясперс и говорит, что «мы можем обнаружить основные символы человечества, существовавшие вне времени в бессознательном, совершенно независимо от человеческой истории и традиций», однако «мы никогда не сможем таким образом обнаружить Аполлона и Артемиду». По словам Ясперса, «их нельзя обнаружить даже в глубинах бессознательного, и доступны они исключительно через культурные традиции» (1923/1963: 337-8). Или я бы сказал, что Аполлон и Артемида сами по себе существуют исключительно в греческом культурном бессознательном (или, в более общем смысле, в западном культурном бессознательном). Аполлон и Артемида не могут проявиться в сновидениях и ​​фантазиях человека, совершенно незнакомого с этой конкретной культурной традицией, хотя образы, которые в некотором отношении имеют параллели с этими богами, могут появиться из бессознательного такого человека.

Согласно моему определению коллективного бессознательного оно включает в себя два измерения: архетипическое бессознательное и культурное бессознательное. Первое состоит из общих, абстрактных, глобальных форм (например, «психопомп»); последнее состоит из определенного, конкретного, локального содержимого (например, «Гермес»), которое является характерным для конкретной культуры. Можно сказать, что в «общей теории» психопомп, Гермес – это «особый случай». Фон Франц говорит, что «вплоть до настоящего времени я ни разу не анализировала итальянца, будь то мужчина или женщина, у которого бы живо и отчетливо в сновидениях не проявлялись мотивы классической античности». (1997b:3). Она утверждает, что мифология древних римлян жизненно важна, что боги и герои не мертвы, а живут и здравствуют в коллективном бессознательном (или, как я называю его, культурном бессознательном) современных итальянцев.

 

Сновидение о Гермесе

 

Иногда мифологическое бессознательное проявляется эксплицитно. Например, фон Франц рассказывает об «инициальном сновидении 52-летнего психолога»:

 

 Он увидел, как с неба из скучившихся облаков к нему спускается сказочно красивый юноша в крылатых сандалиях. После пробуждения, сновидец был странным образом потрясен. Я же была очень напугана, поскольку этот юноша, очевидно, был Гермесом – проводником душ. И действительно вскоре выяснилось, что здоровье мужчины сильно подорвано. Анализ должен был стать его руководством к смерти. (1997b: 3)

 

Гермес (Меркурий в римской мифологии) является психопомпом или проводником душ в подземное царство. В греческой мифологии Гермес изображался в крылатом шлеме и с крылатыми ботинками (или сандалиями). Вестник богов Гермес летит в своих крылатых сандалиях с Олимпа, чтобы передать послание. Очевидно в данном сновидении, послание – это «смерть». Гермес прилетел, чтобы передать это послание сновидцу, после чего в качестве психопомпа проводить его душу в подземное царство.

 

С юнгианской точки зрения образ Гермеса это не просто поэтический прием, используемый сновидением. Несмотря на то что, по словам фон Франц, сновидец был «интеллектуалом», «кабинетным коммунистом», и, следовательно, скорее всего атеистом, ему в сновидении все же явился бог. Почему в современной католической Италии посланник является сновидцу в образе «Гермеса, но не ангела смерти»? «Именно потому, что древность всё ещё настолько жива в Италии» – отвечает фон Франц. (1997b: 3)

 

Фон Франц не уточняет, амплифицировала ли она сновидение для пациента и идентифицировала ли Бога, как Гермеса, контекстуализируя личный опыт с точки зрения коллективного мифологического прецедента, чтобы успокоить и прояснить сознание пациента (который был «странным образом потрясен» сновидением). Однако, как минимум одной цели в данном случае амплификация послужила, а именно предупредила фон Франц о том, что сновидение является предзнаменованием смерти (или, по крайней мере, симптомом ухудшающегося здоровья сновидца).

 

Фон Франц приводит еще один пример сновидения о Гермесе. Здесь в отличие от предыдущего случая сновидец не был «странным образом потрясен», а скорее наоборот:

 

Он шёл по полю. Атмосфера была мрачной, небо было покрыто тучами. Внезапно в небе, между облаками образовался просвет, из которого на сновидца смотрела красивая обнажённая молодая женщина. Он пережил неописуемое чувство любви и счастья. (1984/1986: 72-3)

 

 Фон Франц говорит, что это было инициальное сновидение, то есть первое сновидение, о котором сообщил пациент, после того как вступил в анализ. Юнгианцы считают, что инициальные сновидения обладают особой прогностической ценностью. Юнг говорит: «В самом начале лечения часто случается, что сновидение раскрывает врачу, в широкой перспективе, всю программу бессознательного». Однако он отмечает, что «исходя из практических соображений, может оказаться совершенно невозможно прояснить для пациента более глубокий смысл сновидения» (1934c/1966: 158, par. 343). Даже если аналитик достаточно хорошо понимает прогностический смысл сновидения, возможно, не целесообразно сообщать об этом пациенту.

 

Это сновидение о Гермесе могло быть, а могло и не быть предзнаменованием, тем не менее, для фон Франц, оно выглядит зловеще:

 

Этот сон напугал меня, поскольку я сразу подумала о Гермесе, который является проводником душ в потусторонний мир. Вскоре выяснилось, что здоровье этого мужчины было сильно подорвано во время войны, и он пришёл в анализ, чтобы подготовиться к ранней смерти. Гермес является правителем снов и посредником, который отвечает за контакт с бессознательным. В этрусских надписях его часто называли turmaitas или «Гермес царства Аида»! (1984/1986: 73)

 

 Почему сновидец испытывает чувство любви и счастье при виде Гермеса? Хотя Гермес является вестником, который в данном случае передает послание о неизбежной смерти, он также является психопомпом, который сопровождает души в «Запредельное». Если это инициальное сновидение раскрывает всю программу бессознательного, если оно указывает на то, что целью этого конкретного анализа является срочная подготовка к смерти, оно также указывает на то, что в момент смерти Гермес будет находиться рядом, чтобы провести душу сновидца в подземный мир, сопроводить его к этому конечному пункту назначения. Сновидение дает мифологическую уверенность в том, что сновидцу не придется совершать это путешествие, как я сказал бы, в «абсолютно бессознательном» одиночестве. Возможно, именно поэтому сновидец испытывает такое чувство ​​любви и счастье.

 

Гермес может проявляться не только в сновидениях, но и в галлюцинациях. Например, Джон Персеваль – шизофреник живший в девятнадцатом веке, описывает тех, кого он называет сопровождающими в психиатрической лечебнице (в особенности одного из них – Герминета Герберта) (1838-40/1974:71). Персеваль слышал «голоса», которые по его словам принадлежали «духам» или «незримым проводникам», которые с ним общались. (1838-40/1974: 80) Что касается имени «Герминет Герберт», то его значение  самого Персиваля ставило в тупик, однако духи, напротив, говорили, что оно ему известно. «Я не знаю, почему я назвал этого человека Герминет Герберт, я не могу ни объяснить, ни определить значение этого имени,» – говорит он, – «однако после моих расспросов духи ответили, что значения слов в его имени мне хорошо известны.» Затем Персеваль попытался объяснить неологизм «ссылаясь на греческий и немецкий языки». Он говорит, что «Герминет» означает «посланник, вестник или толкователь», а «гер» (herr) – это «Господь». Он не мог перевести «берт» (bert), однако «голоса сказали, что это означает ад, и тогда стало ясно, что Герминет Герберт могло быть именем, которым наказанные души называли Господа». Он говорит, что впоследствии обратился к «старому словарю» и убедился, что слово «герберт» или «heer-bert» означает «Вождь или Повелитель Армий». (1838-40/1974: 279-80) Другими словами, согласно Персевалю, «Герминет Герберт» – это гибридное имя, которое означает «посланник», «вестник» или «толкователь», «Властелин Ада», «Повелитель Армий». Хотя Персеваль прямо не говорит об этом, очевидно, что он объясняет имя «Герминет» (амплифицирует) ссылаясь на «Гермеса», поскольку в греческой мифологии Гермес является не только проводником душ в подземное царство, но также посланником, вестником и толкователем (например, «герменевтика», которая означает «толкование» происходит от слова «Гермес»). Именно опыт с шизофрениками, такими как Персеваль, убедил Юнга, что многое из того, что мы до сих пор считали бессмысленным, не так безумно, как кажется на первый взгляд» (1963:126). В этом отношении имя «Герминет Герберт» не бессмыслица, а аллюзия на Гермеса.

 


Еще одно сновидение о Гермесе

 Мифологическое бессознательное иногда проявляется имплицитно. Вместо  прямой ссылки на бога или героя, можно встретить лишь косвенную ссылку или аллюзию. Следующий сон, который приснился мужчине за два дня до его пятидесятилетия, иллюстрирует тонкость мифологического бессознательного:

 

Во время посещения оздоровительного центра у меня украли фотоаппарат. Я вышел из тренажерного зала и увидел свою фотосумку. У меня было неприятное предчувствие: я знал, что мою фотокамеру вместе с двумя объективами украли. В сумке вместо моей камеры лежала какая-то дешевая подделка. Это был резиновый фотоаппарат (не металлический и даже не пластиковый), который был похож на игрушку или макет фотоаппарата.

 

Оздоровительный центр это большой комплекс, в котором есть фотомагазин. Я нашел менеджера фотомагазина и он повел меня в какую-то комнату. В комнате за столом сидела женщина, на столе лежал фотоаппарат черного цвета. Но это был не мой фотоаппарат. У меня была модель Nikon N5. Я думаю, что N5 это слишком дорогая фотокамера. Такое впечатление, что я допустил ошибку, которая привела к краже фотоаппарата, я не должен был покупать эту модель фотоаппарата, а главное тратить столько денег. Это того не стоило, я поступил неразумно.  

 

Я спрашиваю менеджера фотомагазина про гарантию. Я объясняю, что у меня была гарантия «Nikon» только на фотоаппарат, но не на два объектива. Объективы потеряны безвозвратно. Я говорю ему, что купил этот фотоаппарат в качестве «атрибута среднего возраста». Я говорю об этом с некоторым смущением. Меня смущает то, что у меня может быть кризис среднего возраста, как и у других мужчин: я «выше» этого. Сказать, что это «атрибут среднего возраста» – это признать, что я вынужден омолаживаться с помощью какого-то внешнего атрибута (дорогой фотокамеры, вместо женщины или машины, как это делают другие мужчины).

 

Я вижу еще один фотоаппарат, но это тоже не мой. Затем я замечаю картотечный шкаф с отдельными ящиками, принадлежащими каждому сотруднику фотомагазина. Я подозреваю, что один из сотрудников фотомагазина украл мой фотоаппарат. Иначе, как объяснить, что вор заменил мой фотоаппарат на фотоаппарат-подделку? Обычный посетитель оздоровительного клуба, такой как я, не взял бы с собой на тренировку резиновую камеру. Внутри комплекса сотрудник фотомагазина мог иметь доступ к такой же модели фотоаппарата и мог совершить подмену.

 

Менеджер фотомагазина находит ключ от ящиков. Мы испытываем волнение и с надеждой пробуем ключ. Он не подошел ни к одному из замков. Я спрашиваю: «У вас разве нет мастер-ключа? Вы пользуетесь отдельным ключом для каждого ящика?» Менеджер отвечает: «Да». Я говорю, что это плохая политика. Я пробую ключ, но он не подходит. Я вспоминаю о штуковине, которую частные детективы используют для вскрытия дверных замков.

 

Менеджер говорит, что, вероятно, через несколько дней у него появятся подержанные объективы (такие же, как те, что у меня украли), которые я мог бы купить. Но дело не в этом. Я не хочу получить взамен своих объективов другие. Я хочу найти и вернуть то, что было украдено.

 

Психоаналитик, не проявляющий клинического интереса к мифологии, может истолковать этот сновидение как пример того, что Фрейд называет «психопатологией обыденной жизни», то есть как парапраксис или, в просторечии, «оговорка по Фрейду». Фотоаппарат и объективы, очевидно, были украдены, но лишь потому, что сновидец допустил ошибку: находясь в тренажерном зале, он оставил сумку с камерой на виду в другом помещении. Сновидец говорит, что фотокамера и объективы очень дорогие. Почему сновидец оставил такие ценные вещи, там, где их могли украсть? Очевидно, сновидец «забыл» спрятать сумку с фотокамерой в свой шкафчик. По мнению Фрейда, такие ошибки никогда не бывают случайными. Они представляют собой симптомы психического конфликта. То, что было «забыто», – это то, что было вытеснено, и в том,  что Фрейд называет «возвращением вытесненного», оно проявляется в виде симптомов из бессознательного в психопатологии обыденной жизни (или в сновидениях обыденной ночной жизни).

 

Гермес вор, Гермес трикстер

 

 Я не стал бы спорить с этой интерпретацией, но, как юнгианский психоаналитик, дополнил бы её ссылкой на мифологию. То есть я бы амплифицировал факт кражи в сновидении. То, что было вытеснено, существует, sub rosa*, как «комплекс» в бессознательном и продолжает оказывать влияние на сновидца. Как я уже отмечал ранее, эксперименты с называнием слов по свободной ассоциации, которые проводил Юнг – и которые научно показали существование комплексов и подтвердили симптоматическую динамику вытеснения – «в конечном итоге привели к тестированию на детекторе лжи» (Adams 1994: 65). (Более точно этот тест следовало бы называть «индикатор комплекса», поскольку он не столько обнаруживает, сколько указывает на комплексы.) Юнг рассказывает, как однажды он применил метод с называнием слов по свободной ассоциации, чтобы разоблачить вора – молодого человека, похитившего деньги из сейфа (1905/1973).

 

В данном случае сновидец, говорит об оздоровительном клубе, как о комплексе, где есть фотомагазин. Оздоровительный клуб я бы интерпретировал, как комплекс с психоаналитической точки зрения и в этом смысле его можно назвать комплексом «психического здоровья». (В то время, когда сновидцу приснился этот сон, он проходил анализ. Анализ был его «оздоровительным клубом», где он упражнялся со своими «комплексами».) Но что этот комплекс означает с мифологической точки зрения?

 

Фотокамера и объективы не просто «потерялись», они были украдены. Но кто вор? Или, точнее, кто этот мифологический вор? Кто же еще, как не Гермес? Норман О. Браун отмечает, что Гермес является не только психопомпом или проводником душ в подземный мир, но так же вором, который обладает эпитетом «хитрый» (анг. «tricky») (1947/1969: 6). То есть Гермес – это образ архетипа трикстера. Как говорит Браун, он бог «тайного присвоения чужого имущества» (1947/1969: 7).

 

В сновидении Гермес не проявляется эксплицитно, что  для него вполне характерно. Как говорит Карл Кереньи, Гермес совершает «Герметическую кражу» (1944/1976: 33). «Герметический» означает скрытый от глаз. В этом отношении Гермес – это то, что Юнг называет deus absconditus или «незримый бог» (1951/1968: 135, пар. 209). Джеймс Хиллман отмечает, что шлем Гермеса «делает своего владельца невидимым» (1979: 29). Гермес не просто вор, он вор-неведимка. В этом смысле Гермес незримо «проявляется» в сновидении. Это парадоксально, но невидимость Гермеса свидетельствует о его присутствии.

 

«Появление Гермеса в сновидениях и фантазиях, – говорит Рафаэль Лопес-Педраса, – следует понимать как предзнаменование, задающее направление психотерапии или сообщающее прогноз, содержащийся в сновидении» (1977: 51). Согласно Лопес-Педрасе, в сновидении мотив кражи «может означать либо вытесненное содержание у пациента, которого когда-то действительно обокрали, либо первое появление Гермеса, как психического вора, а может быть и то и другое» (1977: 57н.).

 

Я не буду здесь давать полную интерпретацию этого сновидения, поскольку я привел его, лишь в качестве примера того, что я называю мифологическим сновидением. Однако я хотел бы отметить, что с интрапсихической точки зрения сновидение говорит о том, что из эго-образа было что-то украдено другим аспектом психического: «комплекс Гермеса». Эта кража, очевидно, произошла из-за беспечности эго-образа. (Беспечность – это разновидность бессознательного, в данном случае – некоторая рассеянность. Быть рассеянным – значит быть «диссоциированным».)

 

 

Была украдена конкретная вещь – фотокамера и объективы. Фрейд предлагает «изобразить инструмент, осуществляющий наши психические функции», в виде «фотографического аппарата или другого аналогичного устройства» (1900/1953 5: 537). Таким образом, фотокамера – это метафора психического или, по крайней мере, определенного механизма в психическом. Согласно Медарду Боссу, эта метафора, по сути, подразумевает, что психическое «способно изображать посторонние для него объекты внутри себя» (1963:76). Подобно фотоаппарату, психическое обладает способностью интернализировать внешнюю реальность в виде образов. Жак Лакан отмечает, что Фрейд описывает психическое как «отражение того, что происходит в фотокамере, а именно изображения» (1975/1988: 123). В «фотографической» метафоре психического, эти изображения или образы являлись бы не только точными представлениями о внешней реальности, но также точными воспоминаниями о тех ощущениях. Например, Юнг интерпретировал сновидение пациента, который сообщил ему, что тот факт, что сцена «была увековечена на фотографии» – то есть, что сцена была сфотографирована – «означает, что она не будет забыта» (1984: 661). Как говорит Дональд П. Спенс, «воспоминания пациентов, если они правдивы, обычно напоминают фотографии, особенно если они более или менее совпадают с первоначальным опытом» (1982: 57).

 

То, что камера и объективы были украдены у сновидца, внутрипсихически означает, что была похищена способность эго-образа «фотографировать», то есть интернализировать внешнюю реальность в виде образов, позволяя точно воспринимать внешнюю реальность и точно её запоминать, но не забывать (что, с психоаналитической точки зрения, означает вытеснение). В данном случае фотокамера и объективы представляют собой недавние очень дорогостоящие приобретения. Сновидение указывает на то, что эго-образ ранее не подвергал сомнению (психическую) цену, которую за них заплатил. Очевидно, что он так же не уберег их от кражи и приобрел объективы без гарантийного обслуживания. Кроме того, поскольку эта покупка смущает эго-образ тем, что ставит под сомнение его превосходство, эго-образ ранее не знал, что приобретает фотокамеру и объективы в качестве атрибута среднего возраста, как это делают некоторые мужчины (с конкретным типом эго-образа), приобретая новую женщину или новую машину.

 

У сновидца был комплекс превосходства, или то, что юнгианцы называют «инфляцией» эго-образа. Кража фотокамеры и объективов дает эго-образу возможность признать, что он на самом деле вполне обычный и не является таким уж особенным. Именно эго-образ вместо того, чтобы предпринять необходимые меры для защиты очень ценного психического механизма, способствовал его краже. Лопес-Педраса говорит, что Гермес представляет собой «архетип бессознательного» (1977: 42). Я бы интерпретировал это сновидение так: Гермес прилетает с Олимпа (архетипический трикстер выходит из бессознательного или, как сказал бы Фрейд, вытесненное возвращается в симптомах, я бы еще добавил, с удвоенной силой) и крадет фотокамеру и объективы для того, чтобы компенсировать (или «сдуть») установку превосходства эго-образа. Это посещение действительно было «божественным вмешательством».

 

Мультикультурализм и «плавильный котел»

 

 В данном случае сновидцем был американец, но не итальянец (или грек) и не американец итальянского происхождения (или американец греческого происхождения), но англо-американец. Очевидно, что античные времена по-прежнему живы в современной Америке, так же как в современной Италии и Греции. (Другими словами римские и греческие мифы обнаруживают себя повсеместно в западном культурном бессознательном.) Как мультикультуралист я хотел бы добавить, что не считаю, что только европейцы и американцы способны видеть трикстерные сновидения. Роберт Д. Пелтон говорит, что «никто никогда не видел и даже не слышал о Трикстере с большой буквы “T”, но процесс абстрагирования, который, как правило, превращает букву «T» в прописную, не является извращенной функцией академического ума». По словам Пелтона: «В любом из досовременных обществ вы найдете хитрых мифических существ, сходства между которыми оказывается достаточно, чтобы после одной-двух встреч с ними побудить любой человеческий разум выделить их в отдельную категорию» (1980: 15).

 

Трикстер – это архетип, который имеет глобальное распространение, а образ Гермеса является лишь локальной вариацией данного архетипа. Например, Пол Радин провел антропологический анализ индейских изображений архетипа трикстера (1956), а Кереньи и Юнг написали комментарии к этой работе. Совсем недавно Уильям Дж. Хайнс и Уильям Дж. Доти (1993) и Льюис Хайд (1998) провели мультикультурное исследование архетипа трикстера. Эндрю Самуэльс использовал архетип Трикстера, чтобы проанализировать политические протесты общественного движения «Матери площади Мая» против «исчезновения» людей во время военной диктатуры в Аргентине (1993).

 

Все мифы, сновидения и фантазии, которые я интерпретирую в этой книге, оказываются всегда (или почти всегда) «западными», тем не менее, я уверен, что все культуры обладают способностью к мифологическому представлению всего разнообразия архетипов. Без сомнения, исторически, в разных культурах (включая западную), все разнообразие архетипов  (по крайней мере, до сих пор) было представлено неоднородно; действительно в некоторых культурах, возможно, вообще не были представлены определенные архетипы, в то время как в других определенные архетипы были представлены либо достаточно невнятно, либо наоборот подробно и убедительно. Как сторонник того, что я называю мультикультурным воображением (Adams 1996b), я бы сказал, что мультикультурализм предоставляет возможность без исторического прецедента практиковать сравнительную мифологию или говоря юнгианским языком – сравнительную психологию. Я также считаю, что психомифологический метод, который я использую в данной книге, можно применить не только к западным, но вообще ко всем культурам и я определенно приветствовал бы усилия, прилагаемые в этом направлении.

 

По словам Хиллмана «основная сила воображения – это невидимые мифы, которые в соответствии с универсальными паттернами определяют наши мысли и действия». Эти «силы» Юнг называет архетипами. «В нашей культуре, – говорит Хиллман, – эти доминирующие силы имеют греческие и римские имена». Под «нашей» он подразумевает западную или европейскую культуру. Он признает, что «аналогии можно с легкостью обнаружить и в других культурах – египетской, эскимосской, гаитянской, полинезийской, западноафриканской, индейской» – и «несмотря на то, что у богов и богинь всегда были различные имена и локальные места обитания, зачастую они все же обладают схожим обликом». По словам Хиллмана, «для преимущественно евроцентрической культуры греческие/римские паттерны являются наиболее актуальными и наиболее дифференцированными а, следовательно, наиболее мощными». Под «мощными» он понимает «влиятельные, авторитетные, престижные, контролирующие и тиранические». Он однозначно заявляет:

 

Мультикультурализм не может выпрыгнуть из плавильного котла, который был отлит из бронзы в Греции много веков назад. До тех пор, пока на эту культуру традиционно и официально опираются индоевропейские языки, институты управления и образования, семейные структуры и образ мысли, определяющий искусство, науку, религию и человеческую природу, мы не можем изменить наши взгляды, но можем с успехом их расширить, пересмотреть и переосмыслить. (1995: 243-4)

 

Я полагаю, что это заявление ставит под вопрос идею мультикультурализма. В связи с этим, я, как американец, хотел бы со всей решительностью заявить, что «моя» культура больше не является (и никогда не являлась) такой простой и исключительно греческой и римской. (Возможно, признаком анахроничности таких точек зрений является то, что в американской президентской кампании 2000 года кандидат в республиканцы Джордж Буш, над которым достаточно часто подшучивает демократическая оппозиция, назвал современных греков «гречанами»). Нам совершенно не обязательно принимать противоречивую афроцентрическую гипотезу «Черной Афины», утверждающую, что западная цивилизация зародилась в Африке, а древняя Греция является «выдумкой» (Bernal 1987, 1991), чтобы признать, что источники «греческой», «европейской» и «западной» (включая «американскую») культуры (есть и всегда были) весьма неоднородны. (Я бы также сказал, что расширение, пересмотр и переосмысление наших взглядов, по моему мнению, и является определением изменения наших взглядов.) Даже если кто-то использует образ «плавильного котла отлитого из бронзы в древней Греции», следует уточнить, что с тех пор этот металл переплавлялся и смешивался множество раз, и в настоящее время он находится в процессе повторного всеобъемлющего мультикультурного амальгамирования.

 

Архетип «Тени»

 

Сновидец говорит, что он хочет «вернуть то, что было украдено», а не просто получить что-то взамен. Но как он может это сделать? Для восстановления фотоаппарата и объективов требуется эго-образ, который будет в состоянии распознать Гермеса. Эго-образ должен сделать невидимое видимым (или, как говорит Фрейд, сделать бессознательное сознательным). В этом смысле «Гермес» – это трикстерный аспект психического сновидца. Вместо того чтобы подавлять этот аспект, эго-образ сновидца должен был бы задействовать его эффективно или, в мифологических терминах, «почтить бога», выразив «Гермесу» признание, уважение и «почтение», которые ему причитаются. В древней мифологии боги и богини мстят героям и героиням именно тогда, когда последние о них забывают, игнорируют или пренебрегают ими – или, в психоаналитическом смысле, вытесняют или диссоциируют. Как сказал актер Джим Керри о своих «нескольких личностях» (или комплексах) ведущему Джею Лено на ток-шоу «Сегодня вечером» (7.07.2000): «Обычно если они не могут привыкнуть, то злятся» Или, как говорит Хиллман: «Комплекс следует возложить на надлежащий алтарь» (1975:104), иначе бог или богиня накажут обидчика, который был ритуально невнимательным (безсознательным).

 

В этом сновидении есть одно указание на возможное решение проблемы. Сновидец предполагает или подозревает, что сотрудник фотомагазина украл его фотоаппарат и объективы и, возможно, спрятал их в одном из ящиков картотечного шкафа. Менеджер магазина находит ключ, но он не подходит ни к одному из замков, у него так же нет мастер-ключа, который бы открывал все замки. Затем сновидец вспоминает о «штуковине, которую частные детективы используют для вскрытия дверных замков». Если бы у него был такой инструмент, он смог бы открыть ящики и вернуть фотокамеру и объективы. Частные детективы обычно это достаточно хитрые персонажи с сомнительной репутацией, которые зачастую используют довольно сомнительные, а иногда даже незаконные средства в процессе своих расследований. Как образы архетипа «тени» (то есть образы предположительно отрицательных аспектов в психическом) они иногда используют те же «профессиональные инструменты», которые воры используют для незаконного взлома дверей. В буквальном смысле ключ – это инструмент открывающий замок. Метафорически, это средство для решения проблемы, выполнения задачи или интерпретации загадки. В этом отношении «ключом» к данному сновидению станет парадоксальный вывод: если бы эго-образ использовал те же средства, что и образ тени, он смог бы открыть ящики, вернуть фотокамеру с объективами, а так же установить личность вора. Чтобы распознать скрытого Гермеса, эго-образ должен «стать» Гермесом (или быть похожим на него).

 

Это сновидение является не только мифологическим, но и архетипическим сновидением «кризиса среднего возраста». Если, как говорит Лопес-Педраса, Гермес направляет психотерапию или передает прогноз, то в этом случае архетип вора, триктсера или тени проявляется в этом сновидении, чтобы предложить эго-образу возможность – с помощью психологического анализа – восстановить способность точного (или «реалистичного») отображения в середине жизни. Юнг говорит о человеке в середине жизни, что если он не в состоянии  будет «выносить чрезмерную бессознательность, то возможно смысл этого момента будет навязан ему в форме архетипического сновидения». Такое сновидение, говорит он, «выражает себя в странных и незнакомых ему мифологических фигурах». Согласно Юнгу «сновидение использует коллективные фигуры, поскольку оно должно выразить бесконечно повторяющуюся вечную человеческую проблему, а не просто нарушение личного равновесия» (1945b / 1948/1969: 292, пар. 556).

 

Сновидение о Нике *

 

Сейчас я хотел бы привести еще один пример мифологического сновидения, в котором появляется не бог, а богиня. Тридцатипятилетней женщине лет приснился следующий сон:

 

Я бегу по густому лесу. Я бегу за чем-то или убегаю от чего-то. Я преследую что-то или меня что-то преследует. Я замечаю небольшую пустую лачугу. Это заброшенная, старая деревянная хижина с окнами, но без мебели. (Интересно, почему я не пробежала мимо. Может я хотела спрятаться или остановилась просто из любопытства?) Некоторое время я сомневаюсь, а затем вхожу внутрь.

 

В хижине я замечаю шкаф без дверей внутри которого на вешалке висят сияющие желтые шорты «Nike». Шорты очень красивые из облегающего материала, они просто созданы для движения. Они как пара волшебных крыльев. Такого желтого сияния, которое от них исходит, я никогда раньше не видела. Шорты висят там, и как будто ждут, чтобы их надели. Они сделаны из многослойной прозрачной ткани. Определенно они бы помогли мне и улучшили бы мои беговые качества. В этих шортах я бы получила заряд энергии, они ускорили бы меня и придали дополнительных сил. Но сновидение заканчивается, прежде чем я успеваю их надеть.

 

 «Nike» – это, конечно, название компании, которая продает спортивную одежду – обувь, футболки, шорты и т.д.. Компания известна своим слоганом «Just do it!»*, а так же логотипом «Свуш» в форме «галочки», который означает «ускорение» и «скорость». В этом смысле шорты «Nike» в сновидении – это образ из современной корпоративной и популярной культуры.

 

По словам Дж. Б. Штрассера и Лори Беклунда, руководителей «Blue Ribbon Sports company» в 1971 году было трудно подобрать название для нового бренда кроссовок. Боб Вуделл, один из участников обсуждения, посоветовал коллеге Джеффу Джонсону «переспать с этим» и принять решение утром. Штрассер и Беклунд описывают, как Джонсон придумал название:

 

Джонсон лег в постель, пять минут думал о названии, а затем решил, что это не его проблема и уснул. На следующее утро, в 7 часов утра, он вскочил с кровати и громко крикнул: «Nike».

 

Боже мой, подумал он, это просто идеальное название для линейки беговой обуви! Ника – это крылатая богиня победы в греческой мифологии. Все возможности и перспективы,  связанные с Никой пронеслись в голове. Полоски придуманные Кэролайн Дэвидсон были похожи на крылья Ники. Даже звучание слова «Nike» было правильным. Однажды он читал в журнале авиакомпаний, что самые важные торговые названия были короткими и содержали экзотическое буквы, такие как “X”, “K” или “Z”. «Xerox», «Kleenex», «Zippo». И конечно, «Nike». (1991:128-9)

 

 

Штрассер и Беклунд не говорят, что название приснилось Джонсону во сне, однако оно пришло ему в голову после того, как Вуделл посоветовал ему «переспать с этим». Создается впечатление, будто Вуделл предложил Джонсону воспользоваться древним искусством «инкубации», как это когда-то практиковали ученики Асклепия в Эпидавре (Мейер, 1949/1967), и что в ответ на их «молитвы» богиня Ника явилась Джонсону ночью.

 

 Согласно фон Франц в древнегреческой мифологии Ника была «богиней победы в одиночном поединке», которая не только «заранее убеждена в положительном исходе, но также отчасти способствует ему». Фон Франц сообщает, что богиню «в искусстве преимущественно изображали как крылатую женскую фигуру, перемещающуюся с большой скоростью, как например, Ника Самофракийская». Она богиня, следящая за тем, чтобы приз в гонке получал самый быстрый. По словам фон Франц «иногда Нику представляли как силу, которая сама приносила победу», а «иногда только как посланницу богов, определяющих исход боя – обычно это был Зевс или четверо детей богини Стикс». Ника была дочерью богини  подземной реки Стикс. Как отмечает фон Франц, у Ники «есть три брата – Зелос («рвение»), Кратос («мощь») и Биа («сила»)». Для достижения победного результата качества, которые олицетворяют братья, объединяются со скоростью сестры. «Эта триада, вместе с Никой,» – говорит фон Франц, – «неизменно сопровождает управляющего миром Зевса, воплощая его победоносную силу» (1997c: 271-2).

 

Фон Франц объясняет Нику, как образ «анимы», «противоположнополого» (или контрасексуального) архетипа феминных аспектов в психическом мужчины. Она говорит, что когда эго мужчины устанавливает эффективные отношения с анимой, «он, подобно самой Нике, “обретает крылья” для достижения необходимой цели». (1997c: 275). Однако в нашем случае сновидцем является женщина, которой Ника является имплицитно. Здесь Ника – это образ «тени», «однополого» архетипа, предположительно негативных аспектов в психическом. (Я хотел бы подчеркнуть, что негативное отношение эго к тени приписывает этим аспектам негативную коннотацию. На самом деле эти аспекты вполне могут быть позитивными.)

 

В сновидении Ника проявляется не эксплицитно, а исключительно в образе спортивных шорт. В этом отношении шорты «Nike» – это образ, который поднимает проблему «персоны» – архетипа адаптивных аспектов психического по отношению к традиционным общественным ожиданиям. С мифологической точки зрения, Ника оставляет шорты в шкафу без дверей, тем самым предлагая сновидице надеть их (с юнгианской точки зрения, теневой образ представил иной, новый образ персоны для того чтобы эго-образ рассмотрел его и возможно принял).

 

Таких шорт ярко-желтого цвета сновидица раньше никогда не видела; это беговые шорты; из обтягивающего материала; они созданы для движения; они как пара волшебных крыльев. Сновидица знает, что шорты «помогли бы мне и улучшили бы мои беговые качества». Она знает, что «получила бы заряд энергии». Она знает, что они «ускорили бы меня и придали дополнительных сил». В образе шорт Ника предлагает сновидцу волшебные крылья, которые позволят ей быстро бежать или возможно даже «лететь» к победе. В древнегреческой мифологии боги и богини часто предоставляют героям и героиням магические средства, при помощи которых они выполняют некоторые сложные задачи. С юнгианской точки зрения эти магические средства являются образами либидо или психической энергией.

 

Сновидения часто поднимают проблему персоны с помощью вопроса о подходящей и неподходящей одежде. Поскольку сновидение закончилась до того, как сновидице удалось надеть шорты, я задал ей вопрос, хочет ли она купить и будет ли носить такие красивые, ярко-желтые, облегающие, светящиеся, многослойные, прозрачные шорты «Nike». «Я не ношу “Nike” и другую подобную одежду с брендовыми надписями,» – ответила она, – «и желтый – это определенно не тот цвет, который я смогла бы когда-нибудь надеть». Она никогда не купит себе такие шорты, поскольку «они вибрируют и слишком волшебные, в них нет земной энергии». Эти шорты также казались ей сексуально провокационными. Они заставляли её чувствовать себя «открытой, уязвимой, заметной». Если бы она носила такие шорты в Нью-Йорке, то провоцировала бы мужчин на улице, которые кричали бы ей вслед, что-то типа «О, детка!» Чтобы не допускать подобных мужских замечаний, она носила «доспехи». (Чтобы не привлекать внимание, она всегда носила черную одежду.) Другими словами, образ персоны, который эго-образ принял, адаптируясь к традиционным общественным ожиданиям, был намеренно асексуальным, неженственным, воинственно оборонительным.

 

Спустя два аналитических сеанса сновидица с гордостью сказала мне: «Я кажется нашла мои неоновые шорты “Nike”». Она все-таки купила себе «горячие шорты», но не желтые, а «ярко лососевого или кораллового цвета». Она также купила «серебряную голографическую шляпу» и «серебряные прозрачные пластиковые сандалии». Видимо, окрыленная богиней Никой она победоносно «подлетела» к «шкафу», достала оттуда шорты и приняла другой образ персоны с тем чтобы, хоть изредка одеваться, как богиня.

 

Жинетт Парис сообщает о похожем опыте, с которым она столкнулась во время обсуждения «ежедневных прозрений». По словам Парис, «моя 22-летняя студентка рассказала мне, что к концу магистерских экзаменов она начала ощущать неудовлетворенность аскетичной жизнью, которую вела в течение трех предыдущих лет обучения». Богиня Ника не явился этой молодой женщине в сновидении. Скорее, говорит Парис, богиня Афродита показалась ей в витрине магазина:

 

Однажды днем её внимание привлекла витрина магазина, в которой она увидела самую прекрасную на свете пару сандалий бледно-зеленого и золотого цвета. По её словам, это были «самые сексуальные сандалии, какие вы только можете себе представить», если вообще к паре сандалий можно применить слово «сексуальный». Жемчуг и маленькие золотые бусинки были заплетены в тонкие кожаные ремешки, которые оплетали часть голени, подчеркивая красоту ног. Эти сандалии стоили целое состояние и их покупка было чистой воды расточительством. Но это серьезная студентка знала, что ей нужно купить эти сандалии. Мне казалось, сказала она, «что от этого зависит моя жизнь». И в этой фразе можно увидеть первый этап прозрения: осознание того, что архетипическая сила действует. Это осознание заставило её поддаться очарованию сандалий и побудило зайти в магазин, купить сандалии, надеть их и закатать брюки, чтобы похвастаться своей новой обувью и красивыми ногами. Кстати, у нее действительно были красивые ноги. В тот день была хорошая погода, и она пошла гулять по парку, распустив хвост, как павлин. Позднее она спросила себя: «Что это на меня нашло?»

 

 «Наверное, – сказала она себе, – это весенняя лихорадка. Это пора любви». Если бы она была знакома с терминологией архетипической психологии,  вероятно, она сказала бы: «Вот идет Афродита».

 

 И даже, несмотря на то, что она не была знакома с греческой мифологией и не связала Афродиту с её греческим именем, эта молодая женщина все же ясно осознала действие архетипа. Она не только осознала, что ради выживания душой отдалась чему-то важному, но и прекрасно понимала, что это была Афродита, богиня в которой она нуждалась. Только она назвала её «пора любви». (1992/1997: 88)

 

Афродита – это не только богиня любви, но и красоты. В данном случае посредством эстетического опыта бессознательное (или не-Эго образ сандалий) спонтанно и автономно компенсирует слишком прилежную, слишком аскетическую установку эго-образа. По сути, сандалии стали архетипическим «афродизиаком» для молодой женщины.

 

Сновидение о Нике – это архетипическое сновидение «преследования». Сновидец либо преследует (бежит за чем-то), либо преследуют его (бежит от чего-то). Хиллман приводит сновидение, в котором «я бегу и меня преследуют» и которое является примером того, насколько неоднозначным может быть образ. Он спрашивает: «Значит ли это, что я бегу, потому что меня преследуют, или меня преследуют, потому что я бегу? Или это значит: бежать – значит ощущать, что тебя преследуют; когда я бегу, это напоминает погоню?» (1979:126). В сновидении о Нике имя богини бегунов участвующих в жизненной гонке указано на шортах, и сновидица говорит, что она никогда не носила «“Nike” и другую подобную одежду с брендовыми надписями». Чтобы «носить» Нику, эго-образ должен принять образ персоны (определенный стиль или фасон), которого он избегает.

 

Эпитеты, которыми были наделены древнегреческие боги и богини, можно применить и к современной одежде. Эти шорты «Nike» – это шорты Ники. Компания, которая их продает, хочет, чтобы клиенты поверили (или вообразили, отождествляя себя с «образом» компании), что если они купят и наденут эти шорты, то смогут двигаться быстрее, так же быстро, как богиня скорости. В сновидении эго-образ знает, что если он наденет шорты, по сути, он наденет «волшебные крылья» Ники. «Преследование» –  это то, чем мы занимаемся на работе, на отдыхе или когда увлечены каким-то хобби. Я интерпретирую (или амплифицирую мифологически) это сновидение так: Ника проявляется именно для того, чтобы задать очень серьезный вопрос о «преследованиях» сновидицы и предоставить ей возможность победить в них.

 

Видение о Нике

 

1 марта 1933 года поэт Хильда Дулиттл (которая публиковала свои работы под псевдонимом «Х. Д.») вступила в анализ с Фрейдом в Вене. Х.Д. было 46 лет, Фрейду 76. На втором сеансе, Фрейд провел её в комнату, примыкающую к его рабочему кабинету. Это был кабинет, где он хранил коллекцию древностей, среди которых было несколько мифологических фигур. Он показал ей одну из фигур. Х.Д. описывает этот эпизод так:

 

«Это моя любимая», – сказал он и протянул мне какой-то предмет. Я взяла его. Это оказалась небольшая бронзовая статуэтка женщины одетой в спадающий до пола складчатый хитон или пеплос, на её голове был шлем. Одна её рука была вытянута, как будто она держала посох или жезл. «Она прекрасна, – сказал он, – только где-то потеряла свое копье». Я ничего не ответила. Он знал, что я люблю Грецию. Он знал, что я люблю Элладу. Я стояла и смотрела на Афину-Палладу держащую в руке свой неотъемлемый крылатый атрибут – Нику-Победу. Она же бескрылая Ника Аптерос, которая в древние времена стояла в том маленьком храме, который находится справа от вас, когда вы поднимаетесь по ступеням к Пропилеям на афинском Акрополе. Он сказал, что однажды поднялся по этим ступеням, чтобы бегло ознакомиться с былым величием Греции. Нику Аптерос называли «бескрылой победой», потому что победа никогда не могла улететь и не улетела бы из Афин. (1956: 68-9)

 

 Афина Паллада была греческой богиней войны. При своем рождении она выпрыгнула из головы Зевса, и, как говорит Кереньи, с «боевым кличем, разносящимся эхом повсюду» в «сияющих золотых доспехах», «размахивая своим острым копьем». По словам Кереньи, Афина Паллада была «воинственной девственницей» (1951:120). Он отмечает, что эпитет «Паллада» означает «мужественная девственница или вираго*, как её назвали бы на латыни» (1951: 120-1).

 

 На третьей неделе анализа Х.Д. рассказала Фрейду о своей поездке в Грецию в 1920 году, когда ей было 33 года. Там она испытала «череду странных переживаний». Среди них Фрейд «выбрал только одно, которое было угрожающим, или подразумевало угрозу, или представляло собой опасную тенденцию или симптом». Этот опыт Х.Д. называет «надписью на стене»:

 

Я не совсем понимаю, почему он выбрал «надпись на стене» в качестве сигнала об опасности и проигнорировал тенденции и события, которые, на мой взгляд, были не менее важными и  «угрожающими». Однако, поскольку профессор выбрал «надписи на стене», как самый опасный или единственный актуальный угрожающий «симптом», я опишу его здесь. (1956:41)

 

 

Идиома или клише «надпись на стене» означает «событие или происшествие, которое ясно сигнализирует о приближающемся несчастье» (Партридж 1940/1994: 258), «знак или предупреждение о грядущих неудачах, несчастьях, и т. д.» (Long 1979: 377), «предчувствие или предзнаменование бедствия» (Ammer 1992: 160). Здесь можно обнаружить отсылку на Ветхий Завет. Во время пиршества таинственная рука появилась перед Валтасаром, царем Халдеев, и написала на стене: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала». (Дан.5:5) Валтасар созывает астрологов и предсказателей, «но не могли прочитать написанного и объяснить царю значения его.» (Дан. 5:8). Затем Даниил изъясняет «надпись на стене» – слова мене, мене, текел, упарсин (ивр. מְנֵא מְנֵא תְּקֵל וּפַרְסִין)‎ – как пророчество об уничтожении царства. В ту ночь Валтасар был убит, и его место занял Дарий – царь мидийцев и персов.

 

 Во время своей поездки Х.Д. увидела «изображение на стене в спальне отеля на греческом Ионическом острове Корфу». Она говорит, что Фрейд истолковал это видение как «желание объединиться с матерью». Мать Х.Д. звали «Елена». Интерпретация, предложенная Фрейдом, представляла собой игру слов. «Я фактически была в Греции», – говорит Х.Д – «в Элладе (Елена)*». Согласно Х.Д., и путешествие, и видение могли быть полетами фантазии:

 

Я вернулась домой к величию Греции. Возможно, мою весеннюю поездку в Грецию можно было истолковать, как бегство от реальности. Возможно, мой опыт можно было перевести, как еще один полет или побег, но в любом случае здесь присутствовали крылья. Я могу сказать, что никогда до этого и после того я не испытывала переживания такого рода. Я увидела едва различимую форму, проявляющуюся на стене между изножьем кровати и умывальником. (1956: 44)

 

Что бы это ни было «симптом или вдохновение», Х.Д. говорит, что не она писала эти пиктографические символы. Скорее, они «писались сами собой». Другими словами, видение представляло собой разновидность «автоматического письма» в картинках или визуальных образах. Это изображение было «греческим по духу», но образ, о котором Х.Д. говорит, как о «первоначальном или базовом» был «общим для всего человечества и применимым практически к любому времени» (1956: 51). То есть, хотя Х.Д. не использует термин «архетип», она говорит об универсальном применении образа.

 

Отдельные строки постепенно проявились на стене. Х.Д. предполагает, что эти строки могли быть «символами веков или эонами». Линии, которых было 5-7 штук, представляли собой ступени лестницы. В сущности, Х.Д. амплифицирует образ архетипически ссылаясь на Ветхий Завет. О линиях или перекладинах она говорит: «В любом случае это символ. Лестница – это хорошо узнаваемый символ, если хотите аутентичный лестнице Иакова и являющийся универсальным символом для всех религиозных мифов или легенд» (1956: 54). Согласно фон Франц, «Знаменитая лестница Иакова, по которой ангелы поднимаются и спускаются, символизирует непрерывную связь с царством богов.», то есть «с божественными силами бессознательного» (Boa 1988/1994: 60-1)

 

 Х.Д. говорит, что затем на стене сразу появилось последнее изображение: «Вот она, я называю её она; Я зову её Ника – Победа. По направлению к стене она поднимается с последней ступени лестницы. Она передвигается или плывет достаточно быстро». Справа от Ники были изображены «ломанные кривые». Это были «S-образные или полу S-образные изображения», похожие на вопросительные знаки без точки. Х.Д. объясняет эти изображения как «серию вопросительных знаков – вопросов, о которых вопрошали в прошлом, и будут вопрошать в будущем» (54-5). Для Х.Д. крылатая Ника – это «обычный ангел с рождественской или пасхальной открытки» (1956:55). Используя аналогию с лестницей Иакова, Ника – это ангел на лестнице, символизирующий непрерывную связь с «богами» (или, как сказали бы юнгианцы, с архетипами коллективного бессознательного).

 

Слева от Ники был изображен «ряд треугольников напоминающих палатки», которые Х.Д. интерпретирует следующим образом:

 

Хотя они и выглядят как обычные треугольники, я называю их палаточными треугольниками, поскольку они напоминают мне палатки. Мне кажется, что Ника собирается войти в палатки и пройти сквозь них, и она это делает. Пока все идет хорошо. Но хватит, этого достаточно. Я опускаю голову на руки. Она болит от усилий, которые я прилагала для  концентрации, но я видела эту картину. Я подумала о «Нике – Победе», но эта была не недавняя Победа, а какая-то другая и, следовательно, будет еще одна война. После того, как та война закончится, я сама (я это чувствовала) постепенно, шаг за шагом, год за годом смогла бы стать свободней и перейти на другое, крылатое измерение. Мне показалось, что палатки были не столько символическими палатками с полей сражений из недавнего или отдаленного прошлого, сколько палатками или укрытиями, которые будут воздвигнуты в будущих сражениях. Картина теперь, казалось, была как-то связана с другой войной, но даже в этой войне была Победа. Ника – Победа, казалось, была подсказкой, моим особенным знаком или частью моего иероглифа. Совсем недавно в Афинах мы посетили небольшой храм Победы, который расположен на скале Акрополя, справа от Пропилеи. Я должна держаться за это единственное слово. И я подумала: «Ника – Победа» (1956: 55-6).

 

Надпись на стене, которую Х.Д. увидела в 1920 году, всего через два года после окончания Первой мировой войны, она интерпретирует как предзнаменование Второй мировой войны (и, возможно, дня, когда Ника наконец восторжествует – День Победы в Европе).

 

Х.Д. вступила в анализ с Фрейдом в 1933 году, в тот самый год, когда Гитлер и нацисты пришли к власти в Германии. Если в Австрии на стене надписей не было, то на улицах в Вене их можно было увидеть. Это были свастики. Как говорит Х.Д.: «Были и другие свастики, которые рисовали мелом. Я последовала за ними по Берггассе, как если бы их нарисовали на тротуаре специально для меня. Они привели меня к двери Профессора – возможно, они продолжались на другой улице и вели к другой двери, но я больше никого не искала» (1956: 59).

 

Х.Д. говорит, что в отличие от расизма – «арийства» и антисемитизма – Гитлера и нацистов, психоанализ Фрейда подчеркивает универсальность человечества:

 

Он осмелился заявить об океане универсального сознания, и даже если эта формулировка звучит несколько иначе, он осмелился предположить, что это сознание провозглашает всех людей едиными; все нации и расы встречаются в универсальном мире сновидения; и он осмелился заявить, что символ сновидения может быть истолкован; его язык, его образы являются общими для всего человечества, не только живого, но и того которое десять тысяч лет как мертво. Пиктографическое письмо, эти иероглифы сновидения, являются общим достоянием всего человечества; во сне человек, как в начале времен, пользуется универсальным языком, и человек, знакомясь с универсальным пониманием бессознательного или подсознательного, отверг бы временные и пространственные барьеры, и тогда человек понимающий человека, спас бы человечество. (1956: 71)

 

Х.Д. отмечает, что «Sigmund», первое имя Фрейда, является версией «Siegmund» (не нацистский «Sieg Heil!», а фрейдовский «Sieg Mund!»). Она переводит с немецкого на английский: «У нас есть победитель или победа – Sieg, и единственный голос, или речь, или высказывание – Mund, у нас есть Sigmund» (1956: 105). Для Х.Д. сам Зигмунд Фрейд был голосом Победы или Никой.

 

Когда Х.Д. пересказала свое видение Фрейду, он заметил ей, что «проблема гораздо более тонкая и сложная, чем он мог себе представить» (1956: 168). Она говорит: «Когда я рассказала ему о “надписи на стене”, он спросил меня, не испугалась ли я (1956: 170). Вскоре после этого Фрейд сказал Х.Д. что «если бы он прожил еще пятьдесят лет, он по-прежнему был бы восхищен и захвачен непредсказуемостью и разнообразием человеческого разума и души» (1956: 171). Однако в отличие от Х.Д., очевидно, Фрейду никогда не приходило в голову, что богиня Ника спонтанно и автономно появилась перед ней, чтобы пророчествовать о новой войне и новой победе.

 

Х.Д. не единственная, у кого было ведение о «мировой войне». В октябре 1913 года у Юнга было видение наводнения, опустошившего большую часть Европы и уничтожившего тысячи людей, которое затем «превратилось в море крови». Спустя две недели ведение повторилось. Тогда Юнг интерпретировал эти видения на личном уровне, а не коллективно (или политически). «Я пришел к выводу, что это касается лично меня, и решил, что мне угрожает психоз», – говорит он. «Мысль о войне мне даже не пришла в голову» (1963: 175-6). В декабре 1913 года Юнгу приснился мифологический сон о герое Зигфриде. Согласно Юнгу, образ Зигфрида означал «стремление германцев героически навязывать свою волю и двигаться согласно выбранному ими пути». Он признавал, что «хотел сделать то же самое» – навязывать свою волю и двигаться согласно выбранному пути. Однако после этого сновидения, он понял, что «это уже невозможно» (1963: 180). По мнению Юнга, любое навязывание германской воли, как личное, так и коллективное сейчас стало невозможным.

 

 В связи с этим, пожалуй, излишне напоминать, что в годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне, у Сабины Шпильрейн и Юнга была фантазия о том, что у них мог бы родиться ребенок – «арийско-семитское» дитя любви по имени «Зигфрид». Я интерпретировал эту фантазию как «появившийся перед приходом к власти Гитлера и Холокостом образ надежды, что гуманные отношения между «арийцами» и «семитами» приведут к героическим результатам» (Адамс 1991:246). Как я уже отмечал Зиг (Sieg) означает «победа», а Фрид (Fried[e]) означает «мир», т.е. полная противоположность «поражения» и «войны» (Адамс 1991: 249). В конечном итоге реакционная, тоталитарная и человеконенавистническая «стремящаяся к власти» или к «триумфу воли» установка, которую  нацисты пытались навязать, привела к тому, что установление мира стало совершенно невозможным без войны.

 

Сновидения о Зевсе

 

 Мифологические сновидения и фантазии (или видения) демонстрируют одновременно клиническую и экзистенциальную ценность амплификации. Однако, Вольфганг Гигерих недавно подверг критике эту технику как устаревшую:

 

Если мы хотим должным образом отразить наш современный мир, мы не можем прибегать к каким-либо древним мифологическим фигурам и паттернам. Они являются недостаточными. Даже если они имеют некоторые формальные сходства, они неприемлемы. Ошибка заключается в том, что мы пытаемся объяснить современное эго и его неврозы изнутри мифа и пытаемся аллопатически вылечить патологию эго путем перехода от одной архетипической перспективы к другим (таким как Дионис, Гермес, Афродита и т.д.), хотя сама суть «современного эго» (как и науки) заключается в том, чтобы коренным образом порвать с мифом как таковым, то есть с уровнем сознания, на котором был возможен подлинно мифологический опыт. (1999: 175)

 

 С другой стороны, не существует радикального «разрыва непрерывности» между современным эго и древними мифами (или «мифом как таковым»). Как говорит Юнг:

 

Мы по-прежнему так же одержимы автономным психическим содержанием, как если бы оно воплощало Олимпийских богов. В наши дни мы называем такое содержание фобией, навязчивым состоянием и т.д. – то есть невротическими симптомами. Боги превратились в болезни. Сегодня Зевс управляет не Олимпом, а скорее солнечным сплетением, он представляет собой интересный материал для врача или становится причиной умственных расстройств политиков и журналистов, которые невольно разносят по миру психические эпидемии" (1929a/1967: 37, пар. 54)

 

То, что Гигерих называет «уровнем сознания, на котором был возможен подлинно мифологический опыт», – я называю мифологическим бессознательным, которое существует в современном психическом так же, как оно когда-то существовало в «классическом» психическом.

 

«Если кто-то, указывая на небо или вспышку молнии скажет, что именно там живет Зевс,» – говорит Гигерих, – «это в лучшем случае будет воспринято как образное выражение, но скорее всего, будет отвергнуто как полная бессмыслица» (1999: 174). А может Зевс это всего лишь шутка? К примеру, на недавней политической карикатуре Джеффа Данцигера был изображен сенатор-республиканец Трент Лотт прыгающий во время грозы с помпонами в руках по куполу Капитолия в Вашингтоне, округ Колумбия. Подпись под карикатурой гласила: «Бывший чирлидер Трент Лотт призывает бога-громовержца, чтобы тот поразил молнией мисс Клинтон или какого-то другого демократа» (январь 7.4,5, 2001 год). Гигерих утверждает, что в ХХ веке компьютер, интернет и киберпространство превратили античных богов в анахронизм. Однако, по словам Карла Р. Поппера в VI и V веках н. э. сами греки отказались от мифологии в пользу философии (или «науки»). «Грубо говоря, донаучные создатели мифов при виде надвигающейся грозы восклицали: “О, это Зевс гневается”» (1962: 126). Или, как говорит Гарри Левин: «Ретроспективно и научно мы подчеркиваем этиологический аспект вещей и рассматриваем мифы как символические ответы на вопросы, касающиеся человеческого любопытства в отношении причин: например, гром это должно быть голос Зевса». (1960: 105).

 

Поппер не говорит о том, что теории неожиданно вытеснили мифы. Он рассматривает миф как теорию. (В отличие от Поппера, я не ставлю знак равенства между мифами и теориями. В то время как теория оперирует концепциями, миф использует образы: он образно персонифицирует или обожествляет стихийные и «сверхъестественные» силы природы. Например, я не считаю «Креационистов» или христианских фундаменталистов, которые верят, что Яхве буквально создал мир за шесть дней, «учеными изучающими создание мира». Они не предлагают «теорию» сопоставимую и конкурирующую с эволюционной теорией; они просто подтверждают миф).

 

Поппер задает вопрос, в чем заключается «главное различие» между мифологическим и философским подходом. «Вряд ли можно говорить о том, что новые теории, представленные греческими философами, были более понятными, чем старые» – говорит он. «Мне кажется, что гораздо легче понять утверждение о том, что Зевс злится, чем объяснить происхождение грозы с научной точки зрения». По словам Поппера, главное различие заключается в том, что философы «начали обсуждать эти вопросы». Древние греки перестали просто пересказывать и переделывать мифы, они неожиданно начали критиковать их. Поппер говорит, что «греческие философы изобрели новую традицию – традицию критического отношения к мифам, традицию их обсуждения; традиция, которая включала в себя не только пересказ мифа, но и дискуссию с человеком, которому он был пересказан» (1962: 126).

 

Поппер отвергает точку зрения, что «то, что мы называем “наукой”, отделяется от старых мифов тем, что является само по себе чем-то отличным от мифа» (1962: 127). В отличие от «религиозных мифов», он называет теории “научными мифами” (это похоже на то, как Фрейд называет свою теорию инстинктов и теорию относительности Эйнштейна «мифологией»)». Тем самым Поппер опровергает концепцию, согласно которой теории являются «всего лишь результатом наблюдений». По его словам теории «по сути, являются продуктами мифотворчества и экспериментов». Важность наблюдений при проведении испытаний трудно переоценить, но в их «функцию не входит создание теорий». Поппер говорит, что скорее их роль в науке, заключается в том, чтобы «отвергать, устранять и критиковать теории» (1962. 128). Для него теории (или мифы) являются гипотезами, а цель экспериментов (и наблюдений) попытаться их опровергнуть.

 

Без сомнения, современная наука и техника, если можно так сказать, украли молнию у богов и передали её нам в виде электричества. После открытый Бенджамина Франклина и Томаса Эдисона немногие из нас полагают, что Зевс мечет молнии с Олимпа. Но тогда какая польза от Зевса? Может в наши дни он представляет собой всего лишь риторическую или поэтическую концепцию? Он (как и вся древняя мифология) мертв или все-таки жив?

 

Не зависимо от того, верят ли современные греки, что Зевс живет и здравствует, некоторые современные религиозные евреи, по-видимому, верят в его существование. В 1995 году, после убийства премьер-министра Израиля Ицхака Рабина, несколько еврейских организаций запланировали экуменическую поминальную службу в Музее искусства Квинс в Нью-Йорке (который с 1946 по 1952 год был штаб-квартирой ООН и где в 1947 году Генеральная Ассамблея приняла резолюцию о создании государства Израиль). Первоначально поминальную службу собирались провести на балконе, расположенном на втором этаже музея. Однако одна из организаций, Еврейский Общинный Совет Квинса, выступила против этого места, поскольку на балконе находились две статуи – гипсовые скульптуры Зевса и Флорентийской Пьеты (которые не только имели отношение к древнегреческой и христианской религиям, но к тому же еще были обнажены). Организация потребовала, чтобы музей завесил статуи. Музей отказался, ссылаясь «на сохранение художественной целостности, однако согласился перенести панихиду на первый этаж. Один из организаторов мероприятия прокомментировал этот инцидент так: «это событие должно было стать символом мира, диалога и всеобщего единения. Однако теперь оно стало заложником определенных религиозных групп» (Lii 1995, 3 декабря: City sec., 12). Не вызывает сомнения, что в ХХ веке даже гипсовая скульптура Зевса (в особенности обнаженная) может оскорбить чьи-то религиозные чувства.

 

Значит ли это, что Зевс все еще проявляется? Эдвард С. Уитмонт в этом не сомневается. В качестве примера он приводит сновидение  «достаточно беспечного и беззаботного молодого человека, который считал, что знает ответы на все вопросы и может вечно жить играючи»:

 

Он плыл в лодке по затопленной рыночной площади. Люди вокруг него в спешке пытались спасти кто, что только мог. Сновидец вместо того, чтобы участвовать в спасательных работах, развлекался тем, что собирал приглянувшиеся ему коряги. Вытаскивая корягу из воды, он случайно прикоснулся к электрическому проводу, и его убило током. (1969: 89)

 

Уитмонт интерпретирует сновидение на личном уровне следующим образом:

 

Сновидение сообщает молодому человеку следующее: вы находитесь в серьезной чрезвычайной жизненной ситуации, но вместо того, чтобы устроиться на работу, вы продолжаете веселиться; тем самым вы теряете свою жизнь. И на самом деле, через четыре месяца мужчина пережил внезапный и необъяснимый эмоциональный срыв и действительно сломался. (1969: 89)

 

Уитмонт также интерпретирует сновидение и на мифологическом уровне. «Архетипическим мотивом здесь является вмешательство, или deus exmachina, посредством удара молнии», – говорит он. «Зевс маскирует себя в киловаттной мощности, но при этом он действует так же эффективно, как и во времена до появления электричества» (1969: 89).

 

С мифологической точки зрения Зевс смертельно шокирует сновидца своим божественным вмешательством. С психологической точки зрения «Зевс» (весьма специфический архетипический образ) спонтанно появляется из бессознательного, чтобы шокировать эго-образ и компенсировать (или «убить») определенную установку. В данном случае Уитмонт не сообщает, амплифицировал ли он это сновидение для пациента. Если он это сделал, то пациент, очевидно, не захотел либо не смог эффективно интегрировать интерпретацию и предотвратить психическую дезинтеграцию. Ни один клинический метод (и амплификация здесь не является исключением) не гарантирует «излечение», не говоря уже о трансформации. Интерпретация, как говорит Уитмонт,  предлагает пациенту взять на себя «личную ответственность» (1969: 89).

 

В этом сновидении Зевс проявляется не в человеческом образе или посредством своего имени, но как атрибут – электрическая энергия, которая представлена не в образе древней молнии, а как современный высоковольтный провод. Уитмонт и Сильвия Бринтон Перера отмечают, что «мифологические dramatis personae* не обязательно появляются в тех же сюжетах и исторических декорациях, которые нам знакомы из книг и школьной программы». Скорее, они имеют тенденцию появляться «в некоторых фрагментах или вариациях присущих им сюжетов и/или в современной системе координат». В качестве примера Уитмонт и Перера приводят сновидение (которое возможно является не другим сновидением, а другой версией предыдущего сновидения):

 

Таким образом, электрик предупредил сновидца, что если он не перестанет дурачиться, то может случайно напороться на электрический провод и его убьет током. Это была его символическая встреча с трансперсональным повелителем молний и властелином энергии Зевсом. С ним говорил «впечатляющий электромонтер», а не бородатый греческий бог Праксителя. (1989: 97)

 

 В двух этих сновидениях (если это действительно разные сновидения) Зевс проявляется имплицитно: в образе высоковольтного провода и в образе электрика.

 

Сновидение о Пане

 

Мифологические сновидения снятся не только взрослым, но и детям. В этом отношении Уитмонт рассказывает о сновидении 7-летней девочки, «страдающей от бронхиальной астмы, которая до настоящего времени не поддавалась лечению»:

 

В своем сновидении девочка пыталась выбраться из воды, чтобы попасть на остров, но «люди-козлы», а иногда «большой человек-козел» сталкивали её в воду не давая выбраться на берег. (1969: 43)

 

 Уитмонт амплифицирует это сновидение, ссылаясь на ряд мифологических фигур, среди которых есть и Пан. Однако он не обсуждает подробно миф о Пане.

 

В древнегреческой мифологии люди-козлы – это сатиры, а большой человек-козел – это Пан. По внешнему виду и Пан, и сатир – это межвидовые гибриды, представляющие собой наполовину человека, наполовину козла. Роберт Грейвс пишет, что Пан, «родился таким уродливым – с рожками, бородой, хвостом и козлиными копытцами, – что его мать убежала от него в страхе» (1955/1957 1: 101). Как составные фигуры, Пан и сатиры объединяют в себе не только человеческие и животные характеристики, но и божественный аспект – они боги. Как говорит Патриция Меривэйл о Пане: «Парадокс того, что он наполовину козел наполовину бог, является сутью его природы» (1969: 1). Кроме того, Пан и сатиры, как и козлы, чрезвычайно сексуальны. Пан, как известно, соблазняет и насилует нимф. Например, Грэйвс пишет, что Пан «также хвастался, что сочетался со всеми пьяными менадами из свиты Диониса» (1955/1957 1: 101).

 

Возможно, вместо того, чтобы идентифицировать Пана как сатира или отождествлять его с сатирами, более точным будет просто установить его связь с сатирами. Вильгельм Генрих Рошер говорит, что «сатиры тесно связаны с Паном, образ которого они представляют». Согласно Рошеру, сатиры и Пан имеют схожую (если не идентичную) форму:

 

Как и Пан, они козлообразные демоны; они имеют к нему такое же отношение, как и маленькие Паны, которые – как видно из коллекции изображений на вазах Вернике, визуально полностью идентичны сатирам и которых постоянно с ними путают в современных описаниях. Слово козел одинаково подходит для них обоих. Это же можно сказать и про так называемых «рогатых сатиров», которых зачастую невозможно отличить от Пана с человеческими ногами. Они частично или полностью имеют форму козла, которая роднит их с Паном.

 

 Наконец, Рошер отмечает, что, как и Пан, сатиры «мохнатые и обладают непреодолимым сексуальным желанием» (1900/1972: 72-3).

 

Однако Пан является не только богом секса. «Греческий миф,” – говорит Хиллман, – «определяет Пана, как Бога природы». Согласно Хиллману, «то, что подразумевается под “природой”, имеет, по крайней мере, пятьдесят различных понятий, так что наше применение “природы” здесь следует отличать от характеристик, связанных с Паном, с его описанием, его образом и его манерой поведения». Вместо того чтобы отождествлять Пана с природой в целом, Хиллман задает вопрос о том, какова природа Пана в частности. «Чтобы понять природу Пана,» – говорит он, – «мы должны увидеть, каким образом Пан её олицетворяет». (1972a: XVII) Хиллман говорит об этой персонафикации следующее: «Пан не “представлен” козлом, и козел не “священен” для Пана; Пан – это Бог-козел, и эта конфигурация животное-природа отличает природу, олицетворяя её как нечто мохнатое, фаллическое, блуждающее и козлиное» (1972a: xx).

 

Плутарх описывает смерть Пана или смерть природы или, по крайней мере, смерть этой конкретной персонификации природы. Грейвс пишет:

 

Пан – единственный бог, который умер в наше время. Весть о его смерти принес некто Тамус, корабельщик, плывший в Италию мимо острова Паксы. Божественный голос прокричал через море: "Тамус, ты здесь? Когда ты прибудешь в Палодес, не забудь объявить, что великий бог Пан умер!" Так Тамус и сделал, и весть эта на берегу была встречена всеобщим плачем (1955/1957 1: 102)

 

 

Юнг, который отмечает, что Пан – это «бог природы» в греческой мифологии, говорит: «Греческое слово “пан” означает все, целое, вселенную». Поклоняться Пану – значит поклоняться всей природе, как в «пантеизме». Юнг объясняет, что смерть Пана означает с психологической точки зрения:

 

Существует одна символическая легенда, которая, кажется, ссылается на реальный факт. Однажды корабль причалил в Остии, капитан сошел на берег и отправился в Рим, где попросил немедленной аудиенции с императором, поскольку у него было очень важное известие для него. Император согласился принять капитана и тот рассказал ему следующую историю: он плыл по Эгейскому морю мимо небольших островов, неожиданно он услышал скорбный плач, доносящийся с одного из островов. Все люди, рыдая, кричали: Pan megistos ethneken, Пан Великий мертв. Это всех очень взволновало; слух быстро распространился, и никто не знал, что делать. Все были настолько впечатлены, что это было зафиксировано в официальной истории того времени как наиболее значительное, но необъяснимое событие. Рассматривая это событие, в качестве психического симптома того времени, можно сказать, что подсознание ощущало необходимость сообщить людям, что Пан Великий умер, т.е, что этот принцип прекратил свое существование. И это было действительно время, когда Пан как божество природы перестал существовать. (1997 1: 556)

 

Смерть Пана – это не только смерть пантеизма (или поклонения всей природе), но и смерть природы как таковой. Как говорит Хиллман, после смерти Пана природа перестала быть божественной, анимистической реальностью, она стала просто материалом в живой реальности:

 

Камни стали только лишь камнями, деревья только лишь деревьями; вещи, места и животные больше не были тем или иным божеством, они превратились в «символы» или, как говорили, «принадлежали» тому или иному божеству. Когда Пан был жив, тогда жила и природа, наполненная богами. Крик совы был Афиной, а моллюск на берегу – Афродитой. Эти части природы не просто атрибуты или чьи-то принадлежности. Они Боги в своих биологических формах. И где еще можно найти богов, как не в вещах, местах и ​​животных, в которых они обитают, и как лучше взаимодействовать с ними, как не через их конкретные природные проявления. (1972a: XXIII)

 

 

Другими словами, мертвый Пан означает мертвое вещество. Однако Хиллман также отмечает, что «многие комментаторы Плутарха говорят, что Пан никогда не умирал, а был вытеснен». Согласно Хиллману, «Пан все еще жив, и не только в художественном воображении». Но где же Пан живет? «Он живет,» – говорит Хиллман, –  «в вытесненном, которое возвращается, в психопатологиях инстинкта, которые утверждают себя, как указывает Рошер, прежде всего в кошмаре и связанных с ним эротических, демонических и панических качествах». (1972a: XXIII) Как говорит Юнг: «Слово “паника” происходит от Пан» (1997: 1: 581). Когда пациенты испытывают приступ паники, они «одержимы» Паном. «Панический ужас,» – говорит Юнг, – «связан со страхом оказаться во власти бессознательного» (1997, т. 582).

 

Пан может явиться не только маленькими девочкам, но и мужчинам. Например, Джон Кастанс, страдающий от маниакально-депрессивного кризиса среднего возраста (который в 1951 году вступил в анализ с Юнгом), рассказал следующую историю:

 

Это произошло, как раз в то время, когда я восстанавливался от сильного приступа депрессии. Я до сих пор, очень ясно помню галлюцинацию, которая посетила меня, когда я пилил дрова в сарае моего дома. Мне вдруг показалось, что я распиливаю бога Пана, который может страшно отомстить мне за это осквернение. Дерево, казалось, принимало формы сатиров и фавнов, а иногда змей и других жутких созданий. Я не знаю, какая связь может быть между паном и змеями, если только Пан не связан с христианским дьяволом и, следовательно, со змеем в Эдемском саду. Однако, по словам сэра Джеймса Фрэзера, Пан, как и другие боги-козлы, такие как Дионис, Силены и сатиры, без сомнения является лесным божеством, который был призван Аркадским Повелителем Леса.

 

Насколько я помню, тогда я не знал о какой-либо связи между Паном и деревом, однако в этом нельзя быть точно уверенным. Тем не менее, это никак не влияет на главное утверждение, что примитивные чувства, это так сказать глубокие борозды в Бессознательном, которые явно проявляются в периоды безумия и ненормальности. (1952: 19)

 

 

В этой галлюцинации Пан не просто умирает; Кастанс «видит» бога природы или «Повелителя Леса».

 

В сновидении, о котором рассказал Уитмонт, Пан спонтанно и автономно, живой и здравствующий, в ХХ веке появляется из бессознательного 7-летней (очевидно, американской) девочки. Хотя Уитмонт явно не определяет сновидение, как кошмар, тем не менее, он говорит, что «ребенку угрожают козлы и большой человек-козел, которые пытаются утопить её, сталкивая с берега». Но сновидение не говорит о том, что человек-козел угрожает ребенку, равно как оно не говорит о том, что козел пытается утопить её. Скорее, оно лишь сообщает о том, что люди-козлы, а иногда человек-козел не пускают её на сушу и постоянно сталкивают обратно в воду.

 

С юнгианской точки зрения для интерпретации этого сновидения следует задать вопрос: какую установку эго-образа бессознательное (или, точнее, конкретное содержание бессознательного, которое в данном случае представляет собой не-Эго образ «Пана») пытается компенсировать? В этом сновидении эго-образ маленькой девочки «пытается выбраться из воды, чтобы попасть на остров». В легенде о смерти Пана, Тамус проплывал мимо острова Пакси. Возможно ли, что остров из сновидения, это тот же самый остров на котором Пан не умер, но был вытеснен, чтобы в конечном итоге вернуться симптоматически и в кошмарах к охваченным паникой сновидцам, в том числе детям, которые могут ощущать, что люди-козлы угрожают им или что человек-козел пытается их утопить? В сновидении остров – это место, где живут люди-козлы и большой человек-козел, и они, безусловно, ведут себя так, как будто здесь нет места для маленькой девочки.

 

 Юнг говорит, что «контактируя с природой, человек в большей или меньшей степени становится бессознательным». Он уточняет:

 

В наши дни люди уходят в лес и в горы лишь для того, чтобы стать бессознательными; отождествляя себя с природой, они испытывают огромное облегчение от напряжения сознания в городской жизни. Однако здесь можно перестараться, это может оказать плохое влияние, люди могут стать слишком примитивными. Я сталкивался со случаями, когда приходилось бороться с влиянием природы, поскольку люди начинали избегать проблем, убегали в природу и полностью себя забывали.

 

В связи с этим Юнг упоминает пациентку, для которой «всегда существовала опасность, что она как будто попадет под влияние Пана и впадет в бессознательное состояние» (1997 1: 582).

 

Интерпретируя сновидение 7-летней девочки, Уитмонт говорит, что её мать была «“добродетельной” христианкой», которая отказывалась «“впустить”, выделить место силам своих естественных драйвов и импульсов к удовольствию, радости, сексуальности, к принятию непредвиденного и спонтанного». По его словам именно это вытеснение природы «создает материнскую атмосферу, которая ей незнакома и мешает ребенку закрепиться на острове, на terra firma* в океане бессознательного» (1969: 45). Исторически в западной мифологии Христос заменил Пана, а христианство пришло на смену пантеизму. При этом Пан будучи демоном, как противоположность Христа, в итоге превратился в синоним зла – в самого дьявола.

 

У меня нет сомнений в том, что Уитмонт дает точное описание матери, как «добродетельной» христианки. Однако, в сновидении не мать, а именно Пан не позволяет ребенку попасть на остров. Вероятно эго-образ маленькой девочки, демонстрирует неадекватную пантеистическую, возможно, преждевременную сексуальную реакцию на христианские вытеснения матери и пытается несвоевременно попасть на остров. В этом отношении я хотел бы подчеркнуть, что люди-козлы – это сатиры, а большой человек-козел – это Пан, который соблазняет и насилует нимф. «Эта природа Пана больше не представляет собой идиллическую картину, чем-то, через что можно пройти или к чему можно вернуться ради безмятежности», – говорит Хиллман. «Природа как Пан горячая и интимная, его запах животной шерсти, его эрекция, словно своенравные природные силы и удивительная тайна были объединены в этой одной фигуре» (1972a: XX). Пан это не только рогатый бог, но и, как говорит Хиллман, «единственный бог в греческом пантеоне с животными конечностями» (1971/1981: 137). Возможно, в этом сновидении распутный, сладострастный и развратный Пан знает что лучше. Возможно, бог природы знает, что неполовозрелой семилетней девочке не место на этом острове.

 

Сновидение о  Тескатлипока.

 

Нет ничего необычного, особенно с учетом нынешней мультикультурной обстановки, что аналитик и пациент могут принадлежать к разным культурам. В таких случаях аналитику необходимо обладать соответствующими культурологическими знаниями, включая знания в области мифологии. Фон Франц приводит пример, подтверждающий необходимость таких знаний. Она рассказывает о «мексиканском студенте, который участвовал в аналитическом тренинге» вместе с ней в Цюрихе. «У меня было чувство, что я его не понимаю, и он, казалось,  также не мог сделать многое из того, о чем я его просила,» – говорит фон Франц, – «поскольку он мне очень нравился, причина этого оставалась для меня загадкой.» (1979/1993: 271). После этого пациенту приснился следующий сон:

 

Он увидел между ветвями дерева большой камень из обсидиана. Когда он подошёл к нему, камень спрыгнул с дерева и начал преследовать его. Он чувствовал большую опасность. Убегая от камня, он натолкнулся на рабочих, которые копали четырёхугольную яму в земле. Они знаками показали ему, что он должен спуститься и стать в середине ямы. После того как он это сделал, преследующий его обсидиановый камень начал уменьшаться в размерах до тех пор пока не превратился в маленький камень, который упал перед сновидцем. (1979/1993: 271-2)

 

 Это сновидение является не только архетипическим сновидением «преследования», но также архетипическим сновидением «спуска», в котором не-Эго образы (рабочие) сообщают эго-образу, что ему следует спуститься в бессознательное (яма в земле). Сновидение говорит, что если бы эго-образ спустился в глубины бессознательного (или, иными словами, если бы сновидец погрузился в тренировочный анализ), не-Эго образ, преследующий эго-образ стал бы маленьким и ручным или, как сказали бы юнгианцы, стал «депотентированным» (опасный большой обсидиановый камень превратился бы в небольшой камешек, помещающийся на ладони).

 

Фон Франц не интерпретирует сновидение полностью; она амплифицирует только один образ – обсидиановый камень:

 

Когда он рассказал мне об этом сновидении, я воскликнула: «Но какое отношение Вы имеете к богу Тескатлипоке?» И он мне все рассказал. Оказывается, он был на три четверти ацтеком. Он не упомянул об этом в своём анамнезе, поскольку в Мексике, кажется, всё ещё были сильны расовые предрассудки. И тут неожиданно я все поняла. Глубоко внутри, не подозревая об этом, он жил в духовной традиции ацтеков, но сам не мог себе в этом признаться. С этим сновидением началась его индивидуация и его интеллектуальная творческая деятельность. Тескатлипока, высшее ацтекское божество, стал его внутренним духовным учителем в активном воображении. (1979/1993: 272)

 

 Фон Франц спрашивает: «Но как бы развивался этот анализ, если бы я не знала, что обсидиан является символом бога Тескатлипока?» (1979/1993). Тогда для точной интерпретации образа, она должна была провести исследование и обратиться к другим источникам, в которых этот образ фигурирует. Однако в нашем случае фон Франц уже обладала необходимыми мифологическими знаниями, и, следовательно, без проблем смогла амплифицировать образ, ссылаясь на Тескатлипока.

 

Тескатлипока – один из главных богов в ацтекской мифологии. Согласно манускриптам и глифам, он  всегда изображался со своим неотъемлимым атрибутом –  зеркалом из обсидиана, отсюда его эпитет «дымящее зеркало» или «огненное зеркало». Как отмечают Мэри Миллер и Карл Таубе, обсидиан – это «темное вулканическое стекло» с «ослепительным блеском  и острыми как бритва краями». Ацтеки шлифовали и полировали обсидиан и использовали его для изготовления зеркал. Миллер и Таубе говорят, что Тескатлипока «вероятно, олицетворял такое зеркало» (1993: 125).

 

По всей вероятности, для амплификации обсидианового камня фон Франц пользуется определенным источником – книгой Льюиса Спенса «Мексиканские боги». Она не дает прямой ссылки на этот источник, однако тот единственный раз, когда Юнг в своих работах упоминает Тескатлипока, он ссылается именно на книгу Льюиса Спенса (1938b/1954/1967:81, пар.107n.). Книга включает раздел под названием «Культ Обсидиана». Спенс пишет, что «сам обсидиан обожествлялся, как Тескатлипока». Согласно Спенсу, «весь культ обсидиана был сосредоточен вокруг личности Тескатлипока», который являлся не только богом дымящегося или огненного обсидианового зеркала, но также «божеством обсидианового жертвенного ножа Ицтли (обсидиан)» (1923: 29).

 

Тескатлипока занимал важное место в практике человеческих жертвоприношений у ацтеков. Человек, которого приносили в жертву Тескатлипока, также был его олицетворением. Юнг сообщает, что «олицетворяющий Тескатлипоку (“огненное зеркало”) был принесен в жертву на фестивале Токскатль» (1938b / 1954/1967: 81, пар. 107n.). В отчете о покорении ацтеков испанцами Берналь Диас пишет: «мы нашли там святилище с очень большим и безобразным идолом, которого называли Тескатлипока». По словам Диаса, «в этот день они принесли в жертву двух юношей, они рассекли им грудные клетки, а затем кровь вместе с вырванным сердцем преподнесли этому проклятому идолу». (1963: 38). Поскольку, по словам Спенса, Тескатлипока был «божеством обсидианового жертвенного ножа», вполне вероятно, что нож, который ацтеки использовали для рассечения грудных клеток у юношей, был ножом из обсидиана.

 

 О Мотекусоме Диас говорит: «Кажется, что король был очень предан своим идолам – богу войны Тескатлипоке и богу ада Уицилопочтли, ​​ и каждый день приносил им в жертву юношей в надежде, что они поведают ему, что с нами делать» (1963: 98). К несчастью для ацтеков, Тескатлипока, очевидно, сообщил им, что они не смогут противостоять испанцам. Согласно отчету отца Бернардино де Саагуна, Мотекусоме отправил магов, волшебников, колдунов, предсказателей и священников, чтобы остановить Кортеса:

 

По дороге они встретили человека, который был похож на пьяницу. Они приблизились к нему, но не смогли разобрать кто он и откуда. Одет он был, как уроженец Чалько; казалось, он был пьян; его грудь была перевязана восемью травяными канатами. Он встретил их перед наступающей испанской колонной.

 

Он набросился на них с гневными речами.

 

«Вы думаете, вы в состоянии противостоять им?» – спросил он. "Чего вы еще хотите? На что надеется Мотекусома? Разве он до сих пор не одумался? Или от страха он совсем потерял рассудок? Он согрешил. Он бросил людей и этим уничтожил их. Их головы разбиты, они завернуты в покрывала мертвых, над ними потешаются и смеются!»

 

Когда они узрели это чудо и услышали его слова, маги, волшебники, колдуны, предсказатели и священники обратили к нему свои смеренные молитвы, но они оказались безрезультатны. Затем они возвели для него безопасное место, насыпали земляной холм, соорудили кровать из соломы, но все было напрасно. Он игнорировал все их старания. Все их усилия были тщетны.

 

Он набросился на них с бранью: «Зачем вы пришли сюда? Это все бесполезно. Мексика перестанет существовать, она потеряна навсегда. Уходите. Её там больше нет. Повернитесь и посмотрите, что произойдет с Мексикой – что ей уготовано!»

 

Они повернулись и вдалеке увидели, что все храмы, административные здания, здания высших учебных заведений и дома, как будто были объяты огнем, и казалось, что на городских улицах уже идут бои.

 

Когда маги, волшебники, колдуны, предсказатели и священники увидели это, их сердца сжались от ужаса. Они не могли вымолвить ни слова, как будто слова застряли у них в горле.

 

Затем они сказали друг другу: «Это предназначалось для наших глаз, это должен был увидеть Мотекусома. Ибо к нам обратился никто иной как сам бог Тескатлипока!»

 

И когда они поняли, кто это был, бог исчез и больше они его не видели. (1978: 25-6)

 

В образе пьяницы бог Тескатлипока спонтанно и автономно проявился (или материализовался) ацтекам и посредством апокалиптического видения продемонстрировал всю тщетность попыток их сопротивления испанцам. В версии, которую предоставляет Саагун, известие об этой встрече деморализовало Мотекусому: «Когда Мотекусома узнал об этих событиях, он молча склонил голову, и долгое время сидел с опущенной головой не произнося ни слова, удрученный, как будто надежда покинула его».  (1978. 26).

 

Очевидно, что Тескатлипока способен появиться не только, как видение перед ацтекскими магами, волшебниками, колдунами, предсказателями и священниками на мексиканской дороге во времена колонизации, но также проявиться в XX веке в Швейцарии в сновидении психоаналитического кандидата. Разве можно себе представить более подходящего «призрака», чем Тескатлипока, который смог бы противостоять сновидцу и бросить ему вызов для признания ацтекского аспекта современного мексиканского психического? Сновидение об обсидиановом камне – это то, что Эрик Х. Эриксон назвал бы сновидением «кризиса идентичности» (1968). Если эго-образ – это то, кем или как «Я» представляет себя, то в той мере, в какой сновидец отрицает ацтекский аспект, эго-образ является частичным, предвзятым и дефектным. С юнгианской точки зрения появление не-Эго образа обсидианового камня (Тескатлипока) является попыткой бессознательного компенсировать это отрицание, а также противостоять и бросить вызов сновидцу (несмотря на его опасения связанные с расизмом) признать Ацтекский аспект как неотъемлемую часть идентичности. Тескатлипока, очевидно, преследует сновидца для того, чтобы заставить его эффективно задействовать этот аспект (подтвердить его и затем интегрировать).

 

Сновидец был метисом (на четверть испанцем и на три четверти «ацтеком»), который, очевидно, предполагал, что расизм, с которым он столкнулся в Мексике, существует так же в Швейцарии, и что фон Франц не сможет оценить ацтекский аспект современного мексиканского психического. Таким образом, он продолжал вытеснять (или диссоциировать) Тескатлипоку. Однако, ацтекский бог в том, что Фрейд называет «возвращением вытесненного», в конечном итоге проявился в образе обсидианового камня, преследовавшего его в сновидении. Сновидец больше не мог отрицать то, что фон Франц называет «духовной традицией ацтеков».

 

Когда фон Франц продемонстрировала, что достаточно хорошо знакома с ацтекской мифологией, чтобы понять, что обсидиан является символом Тескатлипока, сновидец неожиданно воспринял её не как «евроцентричного» (или, возможно, расистского), а как мультикультурного аналитика. Я хотел бы подчеркнуть, что в данном случае фон Франц не занималась каким-либо ацтекским «расовым бессознательным», но оценила разнообразие и сложность того, что я бы назвал мексиканским культурным бессознательным. (Утверждать о «расовом бессознательном» – значит допустить расистскую ошибку. «Раса» – это термин с нулевым расширением. Он не соотносится с биологической или генетической реальностью). Вследствие этого, сновидец смог начать индивидуацию – перестал вытеснять (или диссоциириовать) ацтекскую часть, а начал сознательно интегрировать её в современное мексиканское психическое, как в целое.

 

Из-за любви к мифологии

 

 Тридцать лет назад, когда у меня впервые появился интерес к психоанализу, задолго до того как я стал аналитиком, я был «фрейдистом», а не «юнгианцем». В пору моей юности «сексуальная привлекательность» фрейдистского анализа сильно взволновала меня, а коллективное бессознательное в юнгианском анализе напротив казалось мне совершенно ненаучным понятием. И лишь спустя некоторое время, благодаря изучению символики в  «Мобе Дике», я в конце концов стал юнгианцем. С помощью этого опыта (амплификации архетипических образов) я наконец проникся уважением к Юнгу и юнгианскому психоанализу. Я уже говорил, что стал психотерапевтом «из-за любви к воображению» (Adams 1998b). Было бы также верно сказать, что я стал юнгианским аналитиком из-за любви к мифологии.

 

В своем исследовании я попытался обнаружить в британских книгах по сравнительной мифологии конца XVII - начала XIX века источники символики, которую Мелвилл использовал в «Моби Дике». Хотя такой дисциплины в то время еще не существовало, британские антиквары, по сути, практиковали «сравнительную мифологию». В «Миддлмарче» Джордж Элиот высмеивает британских антикваров в персонаже преподобного Эдварда Кейсобона – педанта, который возомнил себя «автором “Ключа ко всем мифологиям”» (1874/1986: 83). Юнг использует то же самое выражение в отношении «Wandlungen und Symbole der Libido» («Либидо, его метаморфозы и символы»), книги по сравнительной мифологии (или сравнительной психологии), которую он опубликовал в 1912 году:

 

Когда я закончил «Либидо, его метаморфозы и символы» (русский перевод книги «Wandlungen und Symbole der Libido»), у меня произошел момент прозрения, и я смог охватить взглядом весь пройденный мною путь. Я подумал: «Теперь у вас есть ключ к мифологии, и вы обладаете силой, чтобы открыть все двери». Но затем что-то откликнулось внутри меня: «Но зачем открывать все эти двери?» И тогда я задал себе вопрос, что же мне все-таки удалось сделать. Я написал книгу о герое, я объяснил мифы древних народов, но как насчет моего собственного мифа? Я вынужден был признать, что у меня его не было; Я знал их, но не один из них не был моим собственным, так же как и не у кого другого сегодня нет своего собственного мифа. Более того, мы не понимали бессознательное. (1989: 25)

 

 Очевидно, что до тех пор, пока Юнг не откроет свой собственный миф, он не станет героем, а будет не более чем Кейсобоном двадцатого века.

 

Эта книга представляет собой утверждение и напоминание об истоках психоанализа, когда Фрейд, Юнг и другие – Отто Рэнк (1909/1952), Карл Абрахам (1909/1955) и т. д. – не только анализировали мифы психологически, но и (что более важно, на мой взгляд) анализировали психическое мифологически. Большинство современных психоаналитиков не имеют «классического» образования в греческой и римской мифологии, не говоря уже всеобъемлющем мультикультурном образовании в сравнительной мифологии, которое было у Фрейда и Юнга; так же большинство психоаналитических институтов не предоставляет своим студентам знания в области мифологии, необходимые для интерпретации сновидений и фантазий с помощью техники амплификации.

 

Как юнгианский психоаналитик, я считаю, что конечной целью анализа является индивидуация. Юнгианцы определяют термин «индивидуация» совершенно иначе, чем фрейдисты. Во фрейдистской традиции термин относится к определенной стадии развития, на которой после сепарации от матери ребенок развивает «индивидуальные особенности» (Mahler, Pine и Bergman 1975:4). Фрейдисты ограничивают термин «сепарация-индивидуация» стадией развития, которая длится «примерно с пятого месяца после рождения до второго и третьего года жизни» (Малер, Пайн и Бергман, 1975: 34).

 

В свою очередь, в юнгианской традиции термин «индивидуация» относится к процессу, посредством которого личность становится более «целостной». В этом процессе человек осознает тот факт, что эго – это не все психическое, а только его часть – или, как говорит Фордхам, эго «деинтегрируется» от психического, как целого (1985), он осознает тот факт, что существуют другие не-Эго части психического, после чего сознательно интегрирует (или точнее реинтегрирует) компенсаторные не-Эго части, которые эго до этого не осознавало и, таким образом, становится более целостным. Юнг говорит, что использует термин «“индивидуация” для обозначения процесса, посредством которого человек становится психическим “индивидуумом”», то есть отдельным незримым единством или “целостным”» (1939a/1968:275, пар. 490). Согласно Юнгу, «никто без знания мифологии» (а также «фольклора», «первобытной психологии» и «сравнительной религии») не в состоянии понять «смысл процесса индивидуации» (1945b / 1948). / 1969: 290, пар. 553). То есть, знание мифологии является абсолютно необходимыми для любого психоаналитика, который пытается прийти к пониманию процесса индивидуации.

 

 

* тайно, в тайне (лат.)(прим.пер.)

* В английском языке название фирмы спортивной одежды «Nike» (читается как Найки) идентично имени греческой богини победы Ники. (прим.пер.)

* Просто сделай это! (анг.)(прим.пер.)

* вираго (лат. virago, от vir - муж, мужчина). Мужественная женщина (прим.пер.)

* анг. “Hellas (Helen)”(прим.пер.)

* действующие лица (лат.)(прим. пер.)

* твердая земля (лат.)(прим.пер.)

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

мифология, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"