Перевод

Глава 3. Афроамериканские сновидения и Лев стоящий на пути: расизм и культурное бессознательное

Мифологическое бессознательное

Майкл Адамс

Мифологическое бессознательное

Глава 3

Афроамериканские сновидения и «Лев стоящий на пути»: расизм и культурное бессознательное

 

Культурное бессознательное

 

Более десяти лет назад Полли Янг-Айзендрат опубликовала статью, в которой речь шла о том, что среди юнгианских аналитиков нет афроамериканцев (1987). Надо признать, что по-прежнему ощущается существенная недопредставленность афроамериканцев не только среди психоаналитиков всех направлений, но я бы добавил и среди пациентов. Исторически сложилось так, что афроамериканцы были лишены прав во многих сферах деятельности и психоанализ не стал здесь исключением. Для решения этой проблемы я предлагаю концепцию мультикультурного воображения (Адамс 1996b) и призываю к десегрегации белого эго (Адамс 1998a). На мой взгляд, для того, чтобы психоанализ должным образом обслуживал дискриминируемые группы населения, он должен эффективно использовать то, что я называю культурным бессознательным.

 

Отличительной чертой юнгианского анализа является то, что он уделяет особое внимание коллективному бессознательному. В этом смысле довольно любопытным представляется следующее высказывание Фрейда: «я не думаю, что мы чего-то добьемся, используя концепцию “коллективного бессознательного”». Однако дальше он признает, что «содержание бессознательного в любом случае является коллективным, это универсальное достояние человечества» (1939f, 1934—38J / 1964: 132). По-видимому, Фрейд считал это понятие избыточным. Как не парадоксально, но именно из-за того, что бессознательное является коллективным, говорит Фрейд, нам нет необходимости вводить это понятие. Другими словами, хотя он и отказывается от самого понятия «коллективное бессознательное», однако подтверждает его существование.

 

Без сомнения коллективное бессознательное является важнейшей – я бы сказал бесценной – концепцией в психоанализе. Тем не менее, я считаю, что нам необходимо расширить определение коллективного бессознательного с тем, чтобы включить в него, помимо универсальных факторов (или, как Юнг их называет, «архетипических» факторов), достаточно специфические культурные факторы, включая значительные культурные различия. Франц Фанон, критикующий Юнга по этому вопросу, утверждает, что «коллективное бессознательное является культурным», а не универсальным (1952/1967: 188). Я бы в свою очередь отметил, что коллективное бессознательное является не полностью, а частично культурным.

 

Джозеф Л. Хендерсон, который ввел термин «культурное бессознательное» в юнгианский анализ, отмечает, что большая часть «того, что Юнг относит к личному, на самом деле обусловлено ​​культурой» (1990: 104). Кроме того, я бы подчеркнул, что многое из того, что Юнг называет коллективным, также было обусловлено культурой. Хендерсон ограничивает коллективное бессознательное архетипическими факторами. Я же напротив считаю культурное бессознательное измерением коллективного бессознательного (Adams1996b). Согласно моему определению коллективного бессознательного, оно включает в себя не только архетипические факторы (то есть трансисторические, транскультурные и трансэтнические), но также стереотипные факторы (то есть исторические, культурные и этнические). Стереотипы и стереотипные образы – это то, что Джозеф Кэмпбелл называет «локальными “этническими” модуляциями» (1986: 21) архетипов и архетипических образов. Я бы сказал, что стереотипные факторы являются локально обусловленными (исторически, культурно и этнически специфическими) идиоматическими проявлениями глобально распространяющихся (или «универсальных») архетипических факторов.

 

То, что я подразумеваю под культурным бессознательным, аналогично (хотя и не идентично) тому, что Уильям Дж. Геррон определяет как «этническое бессознательное». В отличие от Геррона, у которого в основании понятия этнического бессознательного лежит вытеснение – он определяет его как «вытесненное» содержание, передаваемое из поколения в поколение и разделяемое большинством членов этнической группы (1995: 521) – согласно моему определению культурного бессознательного, оно включает в себя не только содержание, которое могло быть вытеснено, но также и содержание, которое было вовлечено в процесс, который я назвал культурным укоренением (Адамс 1996b: 47). Я бы сказал, что эти укоренившиеся культурные импликации имеют бессознательные последствия, которые потенциально по глубине столь же динамичны, как и последствия вытеснения. Я хотел бы также подчеркнуть, что культурное бессознательное включает в себя этническое бессознательное, поскольку «культура» является более всеобъемлющей категорией, чем «этничность». Кроме того, ни этническое, ни культурное бессознательное не является «расовым бессознательным». Как говорит Цветан Тодоров, несмотря на то, что расизм существует «самого понятия расы не существует» (1986: 360). «Раса» является псевдонаучным понятием, и, как я уже говорил, принять «расовое бессознательное» означает допустить расистскую ошибку.

 

Сновидение «Лев стоящий на пути»

 

Чтобы продемонстрировать, каким образом современный юнгианский анализ может способствовать распространению психоанализа среди дискриминируемых групп населения – в данном случае афроамериканцев – я интерпретирую сновидение, которое назвал «Лев стоящий на пути». Женщине афроамериканке приснился следующий сон:

 


Я пришла с друзьями на карнавал, но неожиданно нас разделили, и мы потеряли друг друга из вида. Я решила самостоятельно добраться домой, но заблудилась.

Я приблизилась к огромному особняку и увидела приятного мужчину, который работал в саду. Это был владелец особняка. Мне нужно было пройти через особняк и выйти с другой стороны, но сначала я должна подняться по ступенькам и войти через парадную дверь. На ступенях я заметила большого льва, преграждавшего мне путь. Я очень испугалась. Я сказала владельцу, что заблудилась и мне надо пройти. Я спросила его: «Вы не подскажете мне, как пройти через особняк? И не могли бы вы убрать животное с моей дороги?» Мужчина улыбнулся и увел льва, после чего объяснил мне, как пройти через особняк.

Затем я подошла к другому огромному особняку и вошла через заднюю дверь. В особняке повсюду лежали большие животные. Эти звери были ранены или каким-то образом деформированы. Некоторые из зверей опирались о парадную дверь, через которую мне надо было пройти. Владельцами этого особняка были мужчина и женщина. Я сказала женщине, что заблудилась, и спросила: «Могу я пройти?». Женщина пошла в другую комнату и передала мою просьбу мужчине. Я услышала, как он спросил: «Почему она хочет пройти?». Затем мужчина дал мне большую палку и сказал: «Бейте их палкой, чтобы отогнать от двери и тогда вы сможете пройти». Я ответила: «Я не бью животных!» Мужчина сказал: «Отлично» и вышел из комнаты. В комнату вернулась женщина. Я начала умолять её: «Разрешите… мне … пройти». Но она заперла дверь. Я стала её пленницей, я оказалась в тюрьме. Это было невыносимо. Комната напоминала камеру в психиатрической лечебнице с решеткой на окнах.

Некоторым может показаться самонадеянной или даже расистской попытка интерпретации  белым человеком сновидения афроамериканской женщины с помощью метода изобретенного другим белым человеком (Юнгом). Некоторые могут увидеть в этом еще один оскорбительный пример непрекращающейся эксплуатации афроамериканцев белыми людьми, а возможно даже порабощение снов, психики и душ афроамериканцев. Без сомнения эти важные проблемы заслуживают и требуют серьезного рассмотрения.

Вместе с тем я хотел бы отметить, что до тех пор пока мы не придем к тому, что чернокожие и белые смогут интерпретировать сновидения друг друга, и при этом цвет кожи (нет, я бы сказал, культура) сновидца не будет иметь никакого значения, все мы вне зависимости от цвета кожи, будем продолжать негласно поддерживать расизм (или «колоризм»), который закрепляет поверхностное пессимистичное представление о том, что черный и белый не способны правильно понять бессознательное друг друга, а если даже и способны, то не должны этого делать. Я интерпретирую это сновидение (и, с разрешения сновидицы, публикую сновидение вместе с интерпретацией) скромно надеясь, что это поможет инициировать взаимовыгодный (возможно даже интенсивный) диалог по вопросам, которые исторически были чрезвычайно болезненными для афроамериканцев и белых, чтобы выносить их на обсуждение и уж тем более, психологически анализировать.

Систематических исследований сновидений афроамериканцев практически не проводилось. Исключением из этого правила может служить Энтони Шефтон, опубликовавший статью (1996 г.) и написавший книгу (готовится к публикации в 2002 г.) на данную тему. Я хотел бы подчеркнуть, что речь идет не просто об одном «сновидящем афроамериканце». Афроамериканцы являются членами определенной этнической группы, и в той степени, в которой члены этой группы разделяют определенный опыт (и определенные проблемамы), некоторые (но не все) сны афроамериканцев (как и сны представителей любой другой этнической группы) могут быть более или менее типичными для культурного бессознательного, которое в данном конкретном случае является стилистически «афроамериканским», но вместе с тем каждый отдельный афроамериканец также является индивидуумом и в этом отношении сны афроамериканцев столь же индивидуальны, как и сновидения других людей. Очень важно не пытаться материализовать, гипостизировать или «эссенциализировать» афроамериканские сновидения. Некоторые сны некоторых афроамериканцев демонстрируют то, что Людвиг Витгенштейн называет «семейным сходством», но это не означает, что в афроамериканских снах (или в афроамериканском культурном бессознательном) присутствует какая-то сущность. Это означает лишь то, что эти сновидения могут иметь полное или частичное сходство поскольку они, как говорит Витгенштейн, «перекрываются и перекрещиваются» (1953:32e). Сновидение «Лев стоящий на пути» – это сновидение одной конкретной афроамериканской женщины.

 

Архитепический уровень интерпритации

 

Сначала я интерпретирую сновидение «Лев на Пути» на архетипическом уровне. Данное сновидение является архетипическим, то есть сновидением использующим мифологический мотив. Это типичное инициатическое сновидение, или сновидение «обряда перехода», в котором сновидец сталкивается с препятствиями на своем пути: сначала лев, а затем другие звери. Устранение этих препятствий  задача, которую требуется решить. Это «устраняющее льва и зверей» сновидение.

 

Однако точнее было бы сказать, что это предположение сновидицы о том, что происходит в сновидении. Сновидица приближается к первому особняку и видит льва стоящего на ступенях. Де-факто лев находится «на её пути». Однако сновидица предполагает, что лев преграждает ей путь и мешает подняться по ступеням и войти в дверь. Она боится льва, хотя он ничего не предпринимает (не рычит) для того, чтобы напугать её. Она предполагает, что сможет пройти, когда устранит льва со своего пути. Она говорит, что не знает, как пройти, и просит мужчину помочь ей. Хотя она допускает, что лев мог бы пропустить её, если бы она попросила его об этом сама, однако она не обращается к нему напрямую, а просит об этом мужчину. После этого мужчина уводит льва и освобождает ей путь. Во втором особняке «на её пути» находится множество зверей. Несмотря на то, что эти раненые и деформированные звери просто опираются о дверь, вероятно, сновидица снова полагает, что они блокируют её путь и мешают пройти. Она говорит женщине, что хочет пройти, после чего женщина передает её просьбу мужчине. Мужчина спрашивает женщину, почему сновидица хочет пройти. Хотя сновидица слышит вопрос, она не отвечает. Затем мужчина дает сновидице большую палку и говорит, что она может отогнать животных палкой и пройти через дверь. В отличие от мужчины в первом особняке, этот мужчина не отгоняет зверей, а говорит сновидице, как убрать их с дороги самостоятельно и предлагает средство для достижения этой цели. Однако сновидица отвергает решение проблемы, предложенное мужчиной. Она с негодованием восклицает, что не бьет животных. Затем она умоляет женщину, чтобы та позволила ей пройти, но женщина запирает дверь. В данном случае сновидица (по-видимому, потому, что не знает как или потому что боится или потому что избегает определенных средств достижения цели,  отвергает предложение и) сама не устраняет то, что по её мнению является препятствием, а пытается заручиться поддержкой других людей, которые сделают это за неё. Ей удается заручиться поддержкой в первом особняке, однако во втором она терпит неудачу.

 

Интерпретируя это сновидения в юнгианской традиции на архетипическом уровне, мы воспользуемся сравнительным методом, который Юнг назвал амплификацией. Суть этого метода заключается в том, что образы в сновидении сопоставляются с такими же или похожими образами из других источников, например, мифов, с целью выявления параллелей. Этот метод идентичен тому, который применяет Стит Томпсон для классификации фольклора по мотивам или типам. То, что Томпсон называет «типом», Юнг называет «архетипом». Амплификация сновидения – это его классификация в терминах доминирующего архетипа. В указателе Томпсона этот мифологический мотив или фольклорный тип обозначен как «B16.2.3. Гигантский лев, которого побеждает герой» (1955 2: 361).

Еще одну параллель можно провести с мифом о подвигах Геракла. Выполняя свой первый подвиг или задание, Геракл должен был убить Немейского льва. (Другие герои, например Самсон, также убивают львов, но в данном случае Геракл кажется мне наиболее подходящей архетипической аналогией). В мифе на пути Геракла, как и на пути сновидицы, находится лев, которого он должен устранить. Разумеется «лев стоящий на пути», это метафора или клише для любого препятствия. Например, экономический историк У. У. Ростоу использует выражение «лев на пути» в обсуждении «проблемы динамического равновесия» (1971: 17).

Обычно Геракла изображают с большой дубиной, одетого в шкуру немейского льва. Роберт Грейвс описывает Немейского льва как «огромного зверя, шкура которого надежно защищала от железа, бронзы и камня». Вот что Грейвс пишет о первом подвиге Геракла (или Геркулеса):

Геракл направился на гору Трет и там увидел льва, возвращавшегося в свое логово и залитого кровью жертв дневной охоты. Геракл выпустил в него колчан стрел, но они только отскакивали от толстой шкуры, а лев, позевывая, облизывался в предвкушении новой жертвы. Тогда Геракл прибегнул к мечу, но тот согнулся, словно был сделан из свинца. Наконец, он взмахнул дубиной и нанес такой удар по голове зверя, что лев поплелся в пещеру, тряся головой, но не от боли, а от звона в ушах. Геракл, уныло взглянув на разбитую в щепки дубину, один из входов в пещеру завесил сетью, а через второй вошел внутрь. Зная, что чудовищу не может повредить никакое оружие, он вступил с ним в схватку. Лев откусил ему один палец, но Геракл сумел схватить зверя за шею и огромным усилием задушил его руками. (1955/1957: 2: 103-4)

Геракл пытается убить льва с помощью оружия, в том числе с помощью дубины, однако терпит неудачу. В конце концов, он понимает, что должен бороться с ним голыми руками и задушить. Судя по всему он может устранить льва со своего пути, как сказал Хайнц Кохутмайт, не с помощью «отдаленного опыта», а прибегнув к «ближнему опыту» (1984), то есть сразиться с ним в рукопашном бою, лицом к лицу, а если быть более точным лицом к морде. Юнг отмечает, что «в героическом мифе, в решающем поединке герой должен сражаться голыми руками, поскольку даже его обычное оружие подводит его» (1984: 595). Он говорит: «Примечательно, что Самсон и Геракл – убивающие львов герои, сражаются без оружия» (1911—12 / 1952/1967: 386н.).

Метод феноменологического эссенциализма

Я называю юнгианский метод интерпретации сновидений экспликативно-амплификационным, а метод Фрейда – производно-редуктивным. Герменевтически, как говорит Поль Рикёр, Фрейд принадлежит к «школе подозрения» (1970: 32). Согласно Фрейду, образы в сновидении означают нечто иное, чем, то, что они явно подразумевают. Напротив, Юнг утверждает, что они означают не что иное, как то, что они явно подразумевают. (Это то, что я называю предпосылка «нечто иное» и предпосылка «не что иное».) Юнг не относится к образам бессознательного с подозрением. «Я абсолютно не согласен с Фрейдом относительно образов  бессознательного, поскольку нет оснований считать, что бессознательное не раскрывает их значения», – говорит Юнг. «Я утверждаю, что бессознательное говорит о том, что образ означает» (1984: 30). В то время как Фрейд выводит из образа то, что затем он редуцирует (то есть переводит) в «нечто другое» (обычно «сексуальное»), Юнг эксплицирует (то есть определяет) образ в отношении того, что он подразумевает по существу. Юнг использует метод, который я назвал феноменологическим эссенциализмом (Адамс, 2000).

Юнг не только эксплицирует образ, но также амплифицирует его, то есть сравнивает его с такими же или аналогичными образами из других источников. В некотором смысле, амплификация является лишь продолжением экспликации, поскольку целью сравнения является выявление параллелей, которые определяют образ по существу. Юнг говорит, что используя метод интерпретации сновидений «следует избегать любых точек зрения, за исключением тех, которые явно представлены в содержании». Он отвергает точку зрения Фрейда о том, что сновидение является обманчивым явлением или скрытой операцией и что значение сновидения «на самом деле» имплицитно скрыто («цензурировано» и «замаскировано») и раскрыть его можно только с помощью метода свободных ассоциаций. Как говорит Юнг:

Если кто-то во сне видит льва, правильная интерпретация должна опираться исключительно на фигуру льва; другими словами, по сути это будет амплификация этого образа. Все остальное было бы неадекватной и неправильной интерпретацией, поскольку образ «льва» – это совершенно безошибочный и достаточно точный конструктивный материал. Когда Фрейд утверждает, что сновидение означает нечто иное, чем то, что оно явно подразумевает, эта интерпретация является «полемикой» против естественного и спонтанного представления самого сновидения и потому недопустима. Ответственную с научной точки зрения интерпретацию, следующую по направлению к интерпретируемому образу, нельзя назвать тавтологией; напротив, она расширяет смысл образа до тех пор, пока посредством амплификации он не станет в целом обоснованным понятием. (1926a / 1946/1970: 88, пар. 163)

 Лев, являющийся львом – это лев.

 Юнг говорит, что «когда современный пациент видит во сне льва», он видит архетипический образ, «который означает не какого-то конкретного льва, а льва мифологического». Такой лев обладает «всеми древними мифологическими качествами, которые в значительной степени отличают его от зоологического образца». Несмотря на то, что в зоопарке лев – это «кто угодно, но только не король» (19971: 488), в сновидении – это «царь зверей». Как Юнг говорит:

Лев, выражающий идею власти, это действительно древнейшая форма символа. Многие первобытные племена называли вождя львом племени; например, лев Иуды, означает сильнейшего человека из рода Иудова. Существует миф о Самсоне который убил льва.  Цари Вавилона и Ассирии изображались как убийцы львов, по силе даже превосходящие львов – сверх-львами, поэтому царь носил львиную шкуру так же, как император Абиссинии в наши дни все еще надевает корону из гривы льва, подчеркивая тем самым свою верховную власть. (1997 1: 497)

Другими словами, согласно Юнгу, лев – это образ архетипа власти.

Существование этого архетипа можно проиллюстрировать современным примером. Хайле Селассие I стал императором Эфиопии 2 ноября 1930 года. Во время коронации он получил титул «лев-завоеватель из рода Иудова». Ссылка на Откровение 5:5: «Тогда один из старцев сказал мне: „Не плачь. Послушай, Лев из рода Иудова, из колена Давидова победил, он сможет сломать семь печатей и развернуть свиток"». Для эфиопов и растафарианцев на Ямайке Хайле Селассие I был не просто императором, но пророком  – Мессией (Христос) или даже Богом – «Джа» (Иегова или Яхве).

Мэри Уоткинс говорит, что для Юнга образ льва символизирует «пока еще неизвестную идею, лучшим воплощением которой на данный момент является лев». По её словам интерпретация, требует контекстуализации. Чтобы интерпретировать образ льва, необходимо «тщательно изучить остальной контекст образа». По словам Уоткинс, «исходя только лишь из фигуры “льва” не очевидно, какие признаки льва являются существенными». Например, говорит она «лев может напугать своего спутника, однако этот столь явный пугающий аспект может оказаться менее значимым, чем уважение внушаемое львом на своей территории» (1986, 64). Точно так же Умберто Эко в семиотическом анализе льва отмечает, что то, что может означать лев, зависит от контекста, в котором образ появляется:

По пентхаусу миллионера могут свободно разгуливать львы, но этот факт является настолько уникальным, что для общества он малозаметен (в любом случае законом это запрещено). Зато общество фиксирует следующие места обитания львов: (а) джунгли; (б) клетка в зоопарке; (3) [sic: (c)] цирк. Лев обитающий в джунглях условно означает «свободу», «гордость» (или «благородство»), «свирепость» и «дикость» (оставляя сейчас в стороне более сложные легендарные и аллегорические коннотации). Живущий в зоопарке лев означает (кроме всего прочего) «плен». Цирковой лев означает «прирученность» и «умелость» (хотя такие коннотации, как «свирепость», не исключаются, а остаются в тени и удовольствие в цирке зрители получают именно благодаря этой неоднозначной игре антиномических коннотаций). (1976: 111)

 

В недавней своей книге касающейся «сновидений о животных» Джеймс Хиллман обсуждает силу льва в животном мире и замечает, что «не может быть единой интерпретации сновидения о льве». Так же как Уоткинс и Эко, он говорит, что точная интерпретация требует внимательного наблюдения за конкретным образом льва в непосредственном контексте сновидения. Будь то сбежавший, раненый, неожиданно появившийся, ленивый или готовящийся к прыжку лев, –  отмечает Хиллман, –  он всегда проявляет себя в сцене и создает определенное настроение». Лев в сновидении, подчеркивает он, –  воображаемый лев: «Это лев внутри образа, и именно этот образ в целом транслирует в наше сознание льва» (Hillman and McLean 1997: 63).

 

В сновидении «Лев стоящий на пути» сцена –  это полоса препятствий, а настроение –  страх. Согласно контексту сновидения лев преграждает сновидице путь. То, что образ транслирует в сознание сновидицы, является препятствием. В этой связи Юнг приводит пример льва, который явился женщине в видении. Этой женщиной была Кристиана Морган (Дуглас, 1993), коллега и любовница Генри А. Мюррея, директора Психологической клиники Гарвардского университета. Женщина спросила образ: «Лев, почему я здесь?» Лев ответил: «Потому что ты отправилась в путь». Здесь, как и в нашем случае, лев стоит на пути женщины. Юнг интерпретирует «путь», не как определенный индивидуальный путь женщины, а как коллективный путь. То есть это не «её» путь (1997 1: 484). По всей видимости, сновидица должна найти свой собственный, уникальный путь, который может оказаться в достаточной степени нетрадиционным, ведущим не по «проторенной дорожке». В этом смысле «путь» будет дорогой к тому, что Юнг называет «индивидуацией».

 

Юнг отмечает, что в некотором смысле лев «символизирует инстинкты». Однако он предупреждает, что такой образ «никогда не следует объяснять с помощью такого крайне расплывчатого определения, ведь бог его знает, что означают инстинкты». В отличие от абстрактного понятия «инстинкт», конкретный образ – точен, ведь совершенно очевидно, что это лев. Юнг говорит, что вопрос заключается в следующем «почему лев?» (1997 1: 485-6). Рой Шефер отмечает, что одним из основных нарративов, который исторически структурировал психоаналитическую теорию, был «зверь, также известный как ид» (1983: 213). Он критикует этот нарратив, однако отмечает, что «старая история о звере была необходима» Фрейду, который «хорошо её применил». Несмотря на то, что Шефер является психоаналитиком фрейдистской традиции, в данном случае он использует юнгианскую терминологию. Он говорит, что «эта архетипическая история мифологически была сохранена в метафорическом языке, на котором все мы научились мыслить и жить» (1983: 215). Стивен А. Митчелл также подвергает критике то, что он называет «метафорой зверя» в психоаналитической теории (1988: 118). В свою очередь Хиллман так же предостерегает от тенденции интерпретировать животных как образы «животной, то есть инстинктивной, звериной, сексуальной части человеческой природы» (1979: 147).

 

SPCA* установка и права животных

 

В сновидении «Лев стоящий на пути» сновидица сталкивается с двумя препятствиями. Архетипически она должна совершить героический подвиг или выполнить задание. Мужчина устраняет первое препятствие с её пути – льва. Сновидица, которая испытывает страх, сама не устраняет – или не должна устранять – это препятствие. Однако очевидно, что со вторым препятствием она должна справиться сама.  Мужчина из второго особняка дает ей большую палку, с помощью которой она может отогнать зверей, но она отказывается это делать. Другими словами сновидица отказывается от способа решения проблемы, предложенного мужчиной. И если Геракл, сражаясь со зверем, сначала пробует различное оружие, включая дубину, и только после этого отвергает эти варианты, как непрактичные и, таким образом, с помощью метода проб и ошибок находит фактическое и эффективное решение проблемы, то сновидица даже не рассматривает возможность практического применения большой палки, которую можно сравнить с дубиной Геракла. По-видимому, сновидица считает, что бить и отгонять зверей палкой это слишком жестоко. Я бы сказал, что сновидение указывает на её SPCA установку в отношении архетипических животных коллективного бессознательного.

 

Вероятно, наиболее выдающимся лидером «движения в защиту животных» является философ Питер Сингер. Он защищает «права животных» и выступает против того, что называет «видовой дискриминацией», которая включает в себя такие практики, как «охота и пушной промысел», «индустрия меха», «жестокое обращение с домашними животными», «родео», «зоопарки», «цирки», «лабораторные эксперименты с животными» и «производство продуктов питания животного происхождения». (1975/1990:х) Сингер определяет видовую дискриминацию как «систематическую форму угнетения других видов моим собственным видом» (1975/1990: XIV). Описывая боль, которую люди причиняют животным, он говорит, что лошадь получившая «допустим, удар тяжелой палкой» испытает ту же боль, что и ребенок, получивший пощечину. (1975/1990: 15) Образ лошади, которую ударили тяжелой палкой, не совсем совпадает с образом льва, избитого дубиной Геракла, или зверя, избитого огромной палкой, но он действительно служит определенной идеологической цели. Разве найдется кто-то настолько жестокий, чтобы дать ребенку пощечину?

 

Юнгианская интерпретация сновидения «Лев стоящий на пути» подчеркивает то, что Юнг называет компенсацией. Согласно Юнгу, основная функция бессознательного в сновидении состоит не в том, чтобы реализовывать желания, а в том, чтобы компенсировать установки эго. Установки эго являются частичными, предвзятыми и дискриминационными, а, в крайних случаях, абсолютно дефектными. В сновидении бессознательное компенсирует эти неадаптивные или дисфункциональные установки, представляя «эго-образу» (то есть кем или каким «Я» представляет себя) потенциально ценные альтернативные перспективы, которые либо были исключены из числа рассматриваемых (подавлены, диссоциированы, проигнорированы), либо не развились или о которых неизвестно по какой-либо другой причине и потому они не прижились. Эти альтернативные перспективы появляются в сновидениях как «не-Эго образы» (например, другие люди или животные, в нашем случае – это двое мужчин, женщина, лев и звери). Если эго-образ не обороняется, а способен воспринимать, тогда он может рассмотреть и оценить эти альтернативные перспективы, а затем решить, принять их, отвергнуть или задействовать каким либо иным образом.

 

Большая палка – это попытка компенсировать установку «не будь жестоким», однако эго-образ сновидицы оказывает сопротивление. Предложение, по-видимому, несовместимо с «защищающей права животных» установкой, которую твердо и праведно поддерживает эго-образ, несмотря на то, что с помощью большой палки сновидица могла бы убрать зверей, стоящих, как она считает, на её пути. Эго-образ с другой более гибкой установкой был бы готов – фактически, он был бы полон решимости – использовать любые имеющиеся в его распоряжении средства. В данном случае бессознательное ставит вопрос о средствах и целях. Подлинная работа или задача сновидицы заключается в том, чтобы серьезно рассмотреть различные варианты, различные стратегии и тактики для устранения зверей со своего пути (или даже подумать о том, следует ли ей удалить эти не-Эго образы или возможно она могла бы просто «экологически» с ними сосуществовать).

 

Метод активного воображения

 

К примеру, сновидица может воспользоваться тем, что Юнг называет методом активного воображения. Активное воображение – это не интерпретационный, а эмпирический метод. Это серьезная дисциплина, которая требует строгого соблюдения «как будто» онтологии, которая предполагает, что не-Эго образы бессознательного представляют собой спонтанно возникающие автономные реальности. Некоторые из этих образов могут быть антропоморфными, другие териоморфными. То есть, некоторые не-Эго образы являются персонификациями, а другие, как я их называю, анимализациями. В свою очередь эти анимализации представляют собой пример того, что Алан Бликли называет «анималистическим воображением» (2000). Рассматривать воображение как реальность – значит рассматривать эти персонификации, как реальных людей, а эти анимализации, как реальных животных – или даже как реальных животных обладающих человеческими коммуникативными способностями. Витгенштейн как-то сказал, что «если бы лев умел говорить, то мы не смогли бы его понять» (1953: 223e). Возможно, это утверждение верно для львов из внешней реальности, но «львы» обитающие во внутренней (или психической) реальности – это, как я их называю, воображаемые животные. В активном воображении (а также в сновидениях, мифах, сказках и легендах) животные могут разговаривать с нами и мы их понимаем.

 

«Снова и снова в сказках мы сталкиваемся с животными-помощниками», – говорит Юнг. «Они действуют как люди, говорят на человеческом языке и демонстрируют проницательность и знание, недоступные человеку» (1945c/1948/1968: 231, пар. 421). По мнению Юнга, то, какими окажутся животные – враждебными или полезными, «зависит от установки сознающего разума», то есть от установки эго. Он говорит, что «если установка негативная по отношению к бессознательному, животные будут устрашающими; если она позитивная, тогда они будут выглядеть как “животные-помощники” из сказок и легенд» (1911/1952/1967: 181, пар. 264).

 

Как отмечают Эдвард С. Уитмонт и Сильвия Бринтон Перера, когда животные появляются в сказках и народных сказаниях, «способы, с помощью которых следует или необходимо с ними взаимодействовать, сильно различаются». Уитмонт и Перера уточняют:

 

Иногда их следует бояться, а иногда доверять, избегать, разыскивать, убивать или защищать. Во всех традициях и версиях существует единодушие только в одном: их нельзя безнаказанно игнорировать. Всегда важно обращать внимание на их послание и намерения, поскольку они тем или иным образом вносят важный вклад. (1989: 108)

 

Когда кто-то практикует активное воображение, он рассматривает не-Эго образы, как будто они являются реальностями, такими же реальными, как и любая другая реальность (они обладают воображаемой реальностью). Затем можно, используя различные способы, начать взаимодействовать с этими не-Эго образами. Например, сновидица может просто наблюдать за животными, а не сразу их интерпретировать. Вот что говорит Хиллман о животных в сновидении: «Чтобы выяснить, кто они и что они делают в сновидении, прежде всего мы должны наблюдать за образом и меньше обращать внимания на наши собственные реакции на этот образ» (1979: 148). Затем сновидица может попытаться вовлечь зверей в разговор, вариант того, что Уоткинс называет «воображаемыми диалогами» (1986).

 

Сновидица может напрямую обратиться к животным и спросить, почему они мешают ей пройти. Ответ зверей может дать подсказку сновидице о том, что ей следует предпринять, что бы устранить их со своего пути. Возможно, звери не преграждают ей путь, а как сообщает сновидение, просто «опираются» на двери. Возможно, звери ранены и деформированы настолько, что не могут стоять без опоры. Вероятно, они просто «декорация». Сновидица сначала может сообщить животным, что ей надо пройти, но она не хочет отгонять их палкой, а затем спросить, как она может убрать их со своего пути. Сновидица не может вообразить, что отгоняет зверей большой палкой, но возможно она могла бы вообразить, что кормит их, дрессирует, укрощает или ловит и сажает в клетку?

 

Поскольку звери ранены и деформированы, может ли сновидица вообразить, что лечит и исцеляет их или восстанавливает их форму? Например, в сказках не только животные помогают людям, но люди также помогают животным. Мария-Луиза фон Франц, которая отмечает, что, как правило, «все попытки вывести единое моральное правило на основе сказок приводят только к парадоксу», допускает одно исключение:

 

 Любой, кому удается заслужить благодарность животных или кому они по какой-либо причине помогают, неизменно побеждает. Это единственное неизменное правило, которое мне удалось обнаружить. С психологической точки зрения это чрезвычайно важно, поскольку означает, что в конфликте между добром и злом решающим фактором является наш животный инстинкт или даже точнее – животная душа; каждый, у кого она есть, является победителем.  (1967 / 1997 г. - 89)

 

Хиллман говорит, что быть таким героем как Геракл – это значит иметь эго, которое «настаивает на той реальности, с которой оно может бороться, в которое оно может целиться из лука или бить дубиной» (1979: 115). Кроме «геракловых» существует множество других способов проявления героизма и совершенно не обязательно убивать зверя, чтобы устранить его со своего пути.

Сновидение "Лев в кабинете"

В качестве примера иллюстрирующего метод активного воображения Роберт А. Джонсон приводит свое сновидение о льве:

Много лет назад мне приснилось, что я находился в своем кабинете и занимался обычными делами. Неожиданно в кабинете появился лев. Он очень напугал меня. Я пытался любыми способами выпроводить его из кабинета. Я выталкивал его, приказывал и требовал уйти, я выкручивал ему хвост, я пытался напугать его громким звуком, но испугался больше, чем лев. Затем сновидение закончилась.

Джонсон говорит, что «это совершенно неудовлетворительное завершение сновидения», поскольку оно «не предлагает решения проблемы» (1986: 173). Вероятно это сновидение «лев в кабинете», а не «лев стоящий на пути», однако оно ставит перед Джонсоном ту же проблему, что и перед афроамериканской женщиной: как устранить льва. (По крайней мере, это то, что эго-образ определяет как проблему.)

Для разрешения проблемы Джонсон решает воспользоваться методом активного воображения. Он концентрируется на сновидении, в том месте, где оно прервалось. Джонсон описывает этот опыт следующим образом:

Я снова испытал этот страх. Волосы на затылке у меня встали дыбом, а по спине пробежал холод. Все это означало, что сеанс активного воображения был высочайшего качества. Я чувственно очутился там. Мне казалось, что я нахожусь в своем реальном кабинете вместе с реальным львом, который может откусить мне голову. Я дрожал, мое сердце колотилось, а тело покрылось холодным потом. (1986: 173)

 Джонсон переживает интенсивные аффекты и ощущения. Образ льва настолько ясный и живой, что его присутствие можно ощутить (как будто этот воображаемый лев был таким же реальным, как лев из внешней реальности). Он даже вообразил, что лев может откусить ему голову. «Откусить кому-то голову» означает «гневно ответить на умеренное или безобидное замечание» (Ammer 1992: 30). Джонсон боится, что в присутствии льва он «потеряет голову, что означает отвлечься или даже, в крайнем случае, сойти с ума».

Позднее Джонсон со смущением признался, что использовал четыре сеанса активного воображения, «прежде чем я понял, что лев не представляет для меня угрозы». Лев в сновидении просто зашел в кабинет. Хотя Джонсон говорит, что лев его напугал, более точно было бы сказать, что напуган эго-образ (присутствием не-Эго образа). Лев ничего не предпринимает, а вот Джонсон на него реагирует (пытается от него избавиться), очевидно, предполагая, что лев может причинить ему вред – ранить, убить или сожрать (или, по крайней мере, обезглавить). Джонсон говорит:

 

Человек так глупо ведет себя в интерьере своего внутреннего мира. Любой через 30 секунд сказал бы: «Посмотри, лев не угрожает тебе. Зачем ты крутишь ему хвост? Может он хочет что-то сказать тебе. Может он является важной частью тебя, которую ты должен принять». Но потребовалось четыре сеанса активного воображения – в течение которых я пытался избавиться от льва – прежде чем до меня дошло, что он, вероятно, принадлежит мне, и я должен интегрировать его в свою жизнь. (1986: 174)

 

Таким образом, Джонсону наконец пришло в голову, что лев не только ни причинит ему вреда, но может даже помочь, при условии, что он наладит  воображаемый диалог, выслушает льва и начнет взаимодействовать с ним внутрипсихически. Он понял, что вместо того, чтобы устранить льва, эго-образ может принять и интегрировать этот не-Эго образ.

 

В конце концов, это оказалось не «устраняющее льва», а «оставляющее льва» сновидение. Как говорит Джонсон:

 

Фантазия была настолько сильной, что я не мог от неё избавиться. Каждый раз, когда я заходил в свой кабинет, фантазия оживала снова, и по кабинету начинал бродить дух льва. Каждый раз, когда я пытался поработать, он отвлекал меня: он походил и лизал меня, обнюхивал пишущую машинку, рычал из окна. (1986: 174)

 

Отсюда я бы сделал вывод, что вторжение, настойчивость и вмешательство льва являются компенсацией слишком прилежной (чрезмерной, если не навязчивой) установки эго-образа. (Джонсон не упоминает, что лев когда-либо появлялся в каком-либо другом месте, кроме кабинета.) Лев (который бродит по кабинету, лижет, обнюхивает и рычит) отвлекает от работы. Кажется, что когда лев рычит «из окна» он тем самым показывает Джонсону, что тот должен выйти из кабинета, выйти из дома на улицу. Я бы интерпретировал не-Эго образ льва как экстравертную альтернативу интровертной установки эго-образа. Как известно юнгианские аналитики (а Джонсон один из них) крайне интровертны (я хотел бы добавить, что я считаю, что это не «всё», что означает образ льва).

Мы могли бы получить больше полезной информации, если бы Джонсон задокументировал свой разговор со львом. Фактически Джонсон рассказывает о воображаемом монологе, но не о воображаемом диалоге. Он сообщает о том, что говорил льву, но не рассказывает о том, что лев отвечал ему:

Я заговорил с ним: «Кто ты? Почему ты здесь? Посмотри, что ты делаешь с моим кабинетом. Я не могу работать, когда ты дышишь мне в спину. Пусть ты лев из сновидения, но ты пугаешь меня до чертиков. Почему бы тебе не выйти на улицу и не найти других львов или заняться чем-то еще? Львам не место в доме, им не место в моей цивилизованной, респектабельной повседневной жизни». (1986: 174)

 Если лев на самом деле представляет собой не-Эго образ экстравертной альтернативы интровертной установки эго-образа, он вполне мог бы сказать Джонсону: «Почему бы тебе не выйти на улицу вместе со мной? Тебе тоже не место в доме». Джонсон терпимо относился к присутствию льва, даже, несмотря на то, что не-Эго образ (или то, что он по существу подразумевает) приводит его в ужас:

Я привык к нему. Но прошло много недель, прежде чем я смог прийти к какому-то согласию с моим внутренним содержанием, которое решило изобразить себя в виде льва. Это очень мощная, даже пугающая часть меня, поэтому, чем отчетливее я видел, кто это был, что за часть меня, тем больше я боялся последствий. Потребовалось много сил и времени, чтобы с этим справиться.

 

Лев, который представлял собой такой одушевленный образ (бродил, облизывал, обнюхивал и рычал) в итоге превратился в неодушевленный объект:

 

Наконец, после множества сеансов активного воображения, однажды лев подошел к конкретному месту в моем кабинете, присел на задние лапы и превратился в бронзовую скульптуру. В его вытянутой правой лапе была книга. И в этой книге я прочитал о самых удивительных вещах.

 

С тех пор он стоит там. Время от времени я представляю, что подхожу к тому месту в кабинете, чтобы проверить там ли он. И каждый раз он оказывается на этом месте. И книга всегда открыта на той же самой странице, содержащей столь важную для меня информацию. (1986: 174)

 

Поскольку в предоставленном Джонсоном отчете отсутствует информация не только о том, что говорил ему лев, но и о том, что он прочитал в книге, невозможно дать окончательную оценку используемой методики. Но без сомнения Джонсон был удовлетворен этим опытом, вероятно, потому что в активном воображении «удаляющее льва» сновидение становится «оставляющим льва» сновидением.

 

Метод направляемого кататимного переживания образов

 

Метод активного воображения похож, но отнюдь не идентичен, на то, что Ханскарл Лёйнер называет методом кататимного переживания образов. Лёйнер предлагает серию из двенадцати предварительно отобранных (но не продуцируемых бессознательным спонтанно и автономно) образов, а затем направляет пациента последовательно через каждый образ с тем, чтобы тот мог аффективно с ними взаимодействовать. Восьмой образ в этой серии – лев.

 

Лёйнер сравнивает психотерапевта с дрессировщиком животных или укротителем львов. В обсуждении алхимических образов Юнг говорит, что лев или «царь зверей» представляет собой образ царя «в его териоморфной форме, то есть таким, каким он является в своем бессознательном состоянии». Юнг продолжает:

 

Животная форма подчеркивает, что царь либо подавлен своей животной стороной, либо подчиняется ей, а потому выражает себя только в животных реакциях, которые есть не что иное, как эмоции. Эмоциональность в смысле неконтролируемого выражения чувств по сути своей животная, по этой причине к людям, находящимся в таком состоянии, следует приближаться осторожно, как к обитателям джунглей, или использовать в общении с ними методы дрессировщиков. (1955-56 / 1970: 297, пар. 405)

 

В связи с этим Лёйнер отмечает, что агрессивное поведение дрессировщика в отношении животных «едва ли способствует их укрощению». По его словам, некоторые пациенты, как правило, сразу же демонстрируют агрессивную реакцию по отношению к образу, нападают на него и даже могут убить. С другой стороны, он одобрительно отзывается о «работе дрессировщика, который пытается взаимодействовать с животными, создавая дружелюбную обстановку и успокаивает их, в первую очередь, с помощью кормления». Лёйнер призывает пациентов кормить образ до его полного насыщения. Он говорит пациентам следующее:


«Пожалуйста, представьте (например, в случае со львом), что я дал вам много кусков свежего мяса и сейчас они лежат перед вами. Один за другим вы начинаете бросать эти куски льву, а затем внимательно наблюдаете, как он реагирует и есть ли мясо. Самое главное накормить его, поскольку в данный момент ему необходимо полностью насытиться. Всегда предлагайте ему еще один кусок из того что у вас есть». (1982/1984: 96)

 После этого образ «насыщается, становиться ленным и обычно  ложится спать, как это делает животное в реальной жизни». По-видимому, враждебный образ становится послушным, и пациент «может приблизиться к нему и даже погладить» (1982/1984: 98).

 В отличие от Лёйнера Юнг уважает спонтанность и автономность – и я бы сказал целостность – бессознательного. Он никогда не предлагает пациенту образы, равно как и не направляет его через них. В отличие от направляемого кататимного переживания образов, активное воображение опирается исключительно на спонтанное,  автономное появление образов из бессознательного и полностью зависит от пациента, взаимодействующего с ними, и воздерживается от любых предварительных предположений о наиболее эффективных средствах достижения пациентом какой-либо цели. Например, Юнг не отдает предпочтение «кормежке» по сравнению с любой другой стратегией или тактикой, которую может применить пациент. Невозможно теоретически предугадать, модель «правильного» взаимодействия с образом. Можно лишь надеяться, что это обнаружится опытным путем в процессе активного воображения.

 В конечном счете, юнгианская интерпретация сновидения «Лев стоящий на пути» сделала бы акцент на том, как сновидица представляет ситуацию и как она могла бы ее переосмыслить. В конце сновидения дверь запирают и сновидица застревает. Юнг отмечает, что это архетипический опыт:


В большинстве моих случаев ресурсы сознания исчерпываются (или, используя разговорный английский язык, можно сказать, что они «застревают»). Именно этот факт заставляет меня искать скрытые возможности. Я не знаю, что сказать пациенту, когда он спрашивает меня: «Что вы посоветуете? Что я должен делать?» У меня нет ответов на эти вопросы. Я знаю только одно: когда мой сознающий разум больше не видит никакой возможности двигаться вперед и, следовательно, застревает, мое бессознательное психическое обязательно отреагирует на этот мучительный застой.

Это «застревание» представляет собой психическое явление, которое  на протяжении развития человечества повторялось такое бесчисленное число раз, что стало темой многих мифов и сказок, в которых нам рассказывают о магической формуле «Сезам откройся!», открывающей запертые двери или о каком-нибудь полезном животном, которое находит скрытый путь. Другими словами, «застревание» – это типичное явление, которое во все времена, вызвало типичные реакции и компенсации (1931a / 1966: 41-2, pars. 84-5).

 Когда пациент застревает и не может найти ответы на свои вопросы, аналитик не дает ему советов и рекомендаций к действию, поскольку знает не больше, а возможно даже меньше, чем сам пациент. Только бессознательное – или воображение – может дать компенсаторный ответ. Например, могла ли сновидица открыть дверь с помощью волшебной формулы «Сезам откройся? Могла ли она вообразить животных, которые помогли бы ей отыскать путь?

 

Культурный уровень интерпретации

А сейчас я хотел бы интерпретировать сновидение афроамериканской женщины, обратившись к культурному уровню. На этом уровне особое значение имеет этническая принадлежность сновидицы. Она интересовалась афроамериканской (и африканской) культурой и занималась научно-исследовательской работой в этой области. Как и многие афроамериканцы на своем пути она сталкивалась с множеством различных препятствий и в особенности с расизмом. Расистов она воспринимала как дикие и чудовищные препятствия на своем пути. В тоже время она была благодарна тем нерасистам, которые либо сами устраняли преграды с её пути, либо предлагали средства для их устранения (вне зависимости от того, принимала она их предложение или нет).

Хотя сновидица в данный момент живет и работает на севере США, родилась и выросла она на юге. Нельзя сказать, что расизм это явление присущее исключительно югу США; это было и остается проблемой не регионального, а национального масштаба. Тем не менее, исторически сложилось так, что на юге предрассудки и дискриминация в отношении афроамериканцев имели свои характерные черты, которые я бы описал термином «этикет неравенства», который одновременно был причиной и следствием рабства и сегрегации. С помощью этого этикета белые сохраняли свое господство и удержали афроамериканцев «на своих местах». Любой чернокожий или белый, родившийся и выросший на юге, хорошо знаком с этим этикетом, который служил для поддержания превосходства белых и подчиненного положения черных. Этот этикет отличался, от законов Джима Кроу и в некотором смысле оказывал гораздо более пагубное влияние, поскольку представлял собой негласный кодекс поведения, поддерживающий систему неравенства.

 

Я бы сказал, что юнгианская интерпретация на культурном уровне должна учитывать этот этикет неравенства, поскольку определенные образы в сновидении на него косвенно указывает. Сновидица поочередно приближается и заходит вовнутрь двух особняков. После того как мужчина убирает льва сновидица проходит через первый особняк. Она так же хочет пройти через второй особняк, и мужчина предлагает ей средство для достижения этой цели, однако она отклоняет его предложение. Сновидица интерпретировала это сновидение на интерперсональном уровне. По ее словам, два особняка – это два учебных заведения, которые она сначала рассматривала, как варианты для поступления и в которые затем поступила. Она прошла – то есть окончила – первое заведение, несмотря на препятствия, которые она интерпретировала как расистские. Она доверилась белому мужчине, устранившему препятствия с её пути. Одним из этих препятствий была белая женщина, которая поставила низкие оценки и, как полагала сновидица, пыталась помешать ей не только окончить первое учебное заведение, но и поступить во второе  (белая женщина отказалась написать рекомендательное письмо для сновидицы). По словам сновидицы, эта белая женщина, стояла на её пути так же, как и лев в сновидении. Далее в сновидении, сновидица сталкивается с препятствиями, связанными с окончанием второго учебного заведения, которые она снова интерпретировала как расистские. Другой белый мужчина предложил ей решение проблемы, однако она отвергла его. Согласно интерпретации сновидицы, другая белая женщина в итоге не позволила ей закончить второе учебное заведение. Дилемма сновидицы, которая сначала заблудилась, а затем оказалась заблокирована, заключается в том, чтобы, используя фразу из афроамериканской культуры, «найти выход из безвыходной ситуации» (Hyde 1998: 277-8).

 

Архетипические и интерперсональные интерпретации этого сновидения точны, однако они не заходят достаточно далеко. Зайти достаточно далеко – означает интерпретировать сновидение на культурном уровне – в данном случае, в контексте этикета неравенства и того, что я называю «динамикой хозяин-раб». В этом смысле, как я полагаю, образы особняков, представляют собой аллюзии на исторически сформировавшийся остаточный  «плантационный менталитет». В сновидениях присутствует не только то, что Фрейд называет «дневными остатками», но и то, что я бы назвал «историческими остатками». С исторической точки зрения, особняк это «Большой дом» хозяина, к которому раб мог приблизиться и войти только при определенных условиях. В соответствии с этикетом Юга, каждый, кто заходил в особняк через парадную дверь считался по статусу равным хозяину. В то же время раб, якобы, занимавший подчиненное положение по отношению к хозяину, должен был входить через заднюю дверь. Даже после отмены рабства, во времена сегрегации, этот этикет все еще сохранялся: белые должны были заходить через парадную дверь, черные через заднюю. Чернокожий, который попытался бы зайти через парадную дверь, нарушил бы правила поведения, но главное совершил бы грубое нарушение этикета неравенства. С точки зрения белого человека это поведение выглядело бы, как дерзкое и «наглое». То, что сновидица заходит в первый особняк (или учебное заведение) через парадную дверь, а во второй через заднюю дверь, свидетельствует о наличии у неё «плантационного» менталитета, этикета неравенства «если ты черный, вернись» и динамики «хозяин-раб».

 

Этот менталитет, этот этикет и эта динамика в конечном итоге представляют собой определенную психическую реальность, которая является таким же серьезным препятствием, как и расизм во внешней реальности. Психическая реальность может порабощать, проводить сегрегацию и лишать гражданских прав так же, как любая внешняя реальность. Частичные, предвзятые и дискриминационные установки собственного эго-образа  могут блокировать человека так же, как и расистские или любые другие враждебные человеческие проявления. Ваш обороняющийся эго-образ может оказаться самым главным препятствием на вашем пути. Вследствие чего вы можете произвольно и безусловно отказаться от средств, которые позволили бы достичь необходимой цели. В отличие от сновидицы, Роза Паркс, отказавшись ездить на автобусе на заднем сиденье, фактически отказалась заходить в особняк через заднюю дверь. Паркс олицетворяет афроамериканку, с сознательно «передовой», то есть конфронтационной установкой эго-образа. Поскольку эго-образ Паркс непорабощенный и десегрегированный, она обладает эмансипированной, интегрированной, вновь заявившей о своем праве голоса психической реальностью.

 

Прагматика воображения


Некоторые сновидения предлагают решение проблемы, другие указывают на проблему и предлагают сновидцу самому подумать о возможном решении. Сновидение «Лев стоящий на пути» предлагает афроамериканской женщине самой найти средство для достижения цели, т.е. наиболее эффективный способ устранения зверей, стоящих на её пути. В афроамериканской культуре Мартин Лютер Кинг-младший предлагает следующее решение этой проблемы: гражданское неповиновение, ненасильственное сопротивление и протестные демонстрации. В свою очередь Малкольм Икс предлагает другое решение, а именно бороться «всеми возможными средствами». SPCA установка сновидицы, больше напоминает ненасильственную позицию Мартина Лютера Кинга-младшего, чем (если необходимо) насильственную позицию Малкольма Икс. «Жестокость» – это парадоксальное понятие; как мы знаем из произведений Шекспира, доброта иногда требует проявления жестокости. Или, как в случае с Малкольмом Икс, иногда нужно быть жестоким, чтобы быть справедливым. Как говорит Малкольм Икс:

 

Я не выступаю против порядочных людей, которых немало среди белого населения. Я знаю, что не все белые – расисты. Я выступаю против белых расистов и именно против них направлена моя борьба. Я твердо убежден в том, что чернокожие имеют право бороться с этими расистами, используя любые возможные средства. (1965: 373)

 

Таким образом, в отличие от сновидицы, у Малкольма Икс отсутствует предварительный запрет и он не готов отказаться от любых доступных средств, включая насилие, для достижения справедливости.

 

 Когда сновидица, наконец, переживает эту ситуацию, она ей кажется не сложной, а невозможной: она оказывается в тюрьме или психиатрической лечебнице, как будто её установки и действия были преступными или безумными. (Возможно, для афроамериканской женщины рабство – это не единственное «специфическое учреждение».) Теперь дверь возможностей не просто заблокирована, а заперта. Чтобы пройти, она должна не только убрать зверей со своего пути, но и открыть дверь. Каким образом она может решить эту проблему? Ключ? (То есть «ключ хозяина», а не «ключ раба»?) Возможно, нужен какой-то пароль? В этом отношении, предпринимая последнюю попытку для того чтобы пройти, она произносит слова, которые представляют собой мольбу обращенную к женщине, которая выслушала сновидицу, а затем заперла дверь. Особая просьба или мольба, по-видимому, не является средством решения проблемы. Вероятно, если бы сновидица была более красноречивой, более логичной и риторически убедительной, более аргументированной, настойчивой, даже агрессивной – я бы сказал, более изобретательной в своем воображении – она ​​смогла бы произнести слова, необходимые для преодоления пути.

 

Я хотел бы отметить, что «переход» – как в выражении «перейти на сторону белых» – это слово, связанное с серьезными историческими страданиями в культурном бессознательном афроамериканцев. Согласно Элейн К. Гинсберг:

 

Генеалогия термина «переход» в американской истории связывает его с дискурсом о расовых различиях, в особенности с присвоением поддельной «белой» идентичности индивидом, который на основании процентной доли африканского происхождения  культурно и юридически считается «негром» или чернокожим. Метафорически этот термин подразумевает, что такой человек, пересекая или переходя через расовую линию или границу – по сути вторгаясь на чужую территорию – принимает новую идентичность, избегая подчиненного положения и угнетения, сопровождающих одну идентичность, и получая доступ к привилегиям и статусу другой. (1996: 2-3)

 

 Это сновидение обряда перехода, в котором сновидица должна бороться со своим культурным и личным прошлым, преодолеть препятствия, которые она интерпретирует как расистские, пройти обучение в двух (преимущественно белых) учебных заведениях, при этом сохранить и подтвердить свою афроамериканскую идентичность вместо того, чтобы перейти на сторону белых.

 

Любопытно, что в сновидении нет ответа на вопрос «Почему она хочет пройти?». Это упущение, как представляется, определяет мотивационную задачу для дальнейших размышлений сновидицы. Возможно, ей следует серьезно задуматься над этим вопросом. Почему она хочет пройти? А если более конкретно, то почему она хочет пройти по этому пути (именно к этой цели), и почему она хочет пройти этим путем (достигнуть цели именно таким способом)? Должна ли она (и если да, то как) продолжать следовать по этому пути? С точки зрения индивидуации путь, который она выбрала,  может оказаться ошибочным. В начале сновидения сновидица говорит: «Я пыталась самостоятельно найти дорогу домой, но заблудилась». Если она пыталась найти дорогу домой, то почему она оказалась на этой дороге и вошла в эти особняки? Возможно, ей не следует проходить через особняки. Возможно, если бы она этого не делала, то не «потерпела неудачу», а добилась успеха.

 

Это сновидение о том, что я называю прагматикой воображения. В этом отношении, можно сказать, что Мартин Лютер Кинг-младший был моралистом, а Малкольм Икс – прагматиком. Мартин Лютер Кинг-младший, акцентировал внимание на том, что было «хорошо» и «правильно» (по крайней мере, как это определяли Иисус и Ганди), а Малкольм Икс делал акцент на том, что было «необходимо». Без сомнения, Мартин Лютер Кинг-младший тоже в какой-то степени руководствовался прагматичными соображениями, поскольку полагал, что перспектива насильственной конфронтации подорвет моральный авторитет – или то, что он называл «силой души» (1971: 348) – движения за гражданские права и спровоцирует негативные последствия расистского характера, которые могут свести на нет главную цель движения. Малкольм Икс, кажется, гораздо более прагматичным – и более радикальным – поскольку готов прибегнуть к любым необходимым средствам, но в то же время он нравственен, в той степени, в какой его усилия направлены на достижение такой цели, как справедливость.

 

Какой потенциальной ценностью обладают фигуры Мартина Лютера Кинга-младшего и Малкольма Икс для сновидицы? Как в нашем случае культурный уровень можно добавить к архетипическому уровню? Современные аналитики подчеркивают значение эмпатии – в отношении сновидца, для которого расизм является важной проблемой –  и чувствительности к значительным различиям в этническом опыте между аналитиком и сновидцем. В этом случае аналитику необходимо проявить эмпатию и чувствительность к сновидцу как к представителю определенной этнической группы. Однако аналитику, особенно не принадлежащему к этнической группе сновидца, недостаточно только лишь проявить эмпатию и чувствительность. В идеале от него требуется обладать обширными знаниями о специфическом культурном бессознательном, которое непосредственно  относится к конкретному случаю. Без сомнения аналитик, принадлежащий к другой этнической группе, не обладает таким же культурным опытом, как сновидец. Тем не менее, даже не имея опыта такого рода, он может получить обширные знания о культурном бессознательном этнической группы сновидца.

 

Ни один из известных мне психоаналитических институтов, будь то институт фрейдистской или юнгианской традиции, не предлагает курса по изучению специфики современных культур. И я вижу в этом плачевное положение дел. Хотя я выступал за то, чтобы юнгианские институты рассмотрели возможность введения таких курсов – например, «Культурные источники афроамериканской психики» (Adams 1997d) – в настоящее время аналитики всех направлений должны получать соответствующие культурологические знания другими способами. Департамент образования штата Нью-Йорк недавно выпустил свод руководящих принципов для «обучения и подготовки психологов в плюралистическом обществе». В этих рекомендациях говорится, что в дополнение к чувствительности к индивидуальным различиям «крайне важно, чтобы психологи обладали информационной базой и пониманием того, как культурные различия влияют на установки, ценности и поведение». В документе говорится: «Психолог обязан предоставлять услуги, учитывающие особенности конкретных культур» (Департамент образования штата Нью-Йорк, 2000: 1-2). В той степени, в которой руководящие принципы подтверждают важность «информационной базы», определение культурно компетентного психолога аналогично тому, что я подразумеваю под культурно осведомленным психоаналитиком. Однако я хотел бы подчеркнуть, что получение достаточных культурных знаний требует самого серьезного и тщательного изучения конкретных культур.

 

В нашем случае психоаналитик, обладающий обширными знаниями афроамериканской культуры, имел бы явное преимущество перед аналитиком, демонстрирующим только лишь эмпатию и чуткое отношение к сновидице. Такие культурные знания могли бы стать бесценным источником для аналитика, стремящегося помочь сновидице эффективно разрешить проблему средств и целей. У сновидицы имеется характерологическое сопротивление к предлагаемому сновидением конкретному средству решения проблемы (большой палке), которое она переживает и отвергает как насильственное и жестокое. Культурно-осведомленный аналитик мог бы в качестве примера привести сновидице Мартина Лютера Кинга-младшего и Малкольма Икс – героев принадлежащих её культуре, которые серьезно размышляли над этой проблемой и предлагали различные варианты её решение на рассмотрение другим, таким же как она, афроамериканцам. (Единственное, я хотел бы предупредить о том, что аналитик и сновидица, в конечном счете могут столкнутся с тем фактом, что Мартин Лютер Кинг-младший и Малкольм Икс заплатили страшную цену за попытку устранить зверя расизма не только со своего, но и с нашего пути –  они оба были убиты за свои убеждения. И если Геракл, сражавшийся с Немейским львом, отделался легкими царапинами, то Мартина Лютер Кинга-младшего и Малкольма Икс постигла другая участь – они погибли.)

 

В культурном бессознательном афроамериканцев Мартин Лютер Кинг-младший и Малкольм Икс – это больше, чем просто выдающиеся личности. Они олицетворяют афроамериканское героическое воображение. Сновидение оставляет сновидицу с афроамериканской дилеммой «каким образом мы победим»: как она могла бы, подобно культурным героям Мартину Лютеру Кингу-младшему и Малкольму Икс, в воображении представить необходимые, подходящие, жизнеспособные (не только прагматичные, но возможно и в последствии определенные ей как моральные) средства, с помощью которых она могла бы преодолеть архетипические и культурные препятствия на своем пути. Я бы сказал, что это наша с ней общая героическая задача. Мы также пытаемся вообразить, каким образом мы можем преодолеть препятствия стоящие на нашем пути, и в частности, как мы можем справиться с самым упрямым из них, а именно со зверем расизма, которого, несмотря на все имеющиеся в нашем распоряжении средства, мы так до сих пор и не смогли устранить.

 

Львиное рычание

 

Дэвид Х. Розен сообщает о следующем сновидении, которое, если не точно соответствует сновидению «лев стоящий на пути», по крайней мере, представляет собой сновидение «лев стоящий на пороге». Сновидцем был Фрэнк Н. Макмиллан, который в знак признательности к Юнгу создал университетскую кафедру юнгианской психологии в Техасском университете A&M. Макмиллану в 1934 году в возрасте 7 лет приснился сон, в котором присутствовал «расовый» аспект и «динамика домовладелец-арендатор»:

 

Мы с отцом пришли на ужин в дом к одной негритянской семье, которая арендовала жилье. Там нас встретили гостеприимные чернокожие люди. Возвратившись домой я лег спать. Затем я проснулся и увидел [огромного] льва с гривой, который стоял на пороге и смотрел на меня большими желтыми глазами. Ужас парализовал меня, я не мог ни двигаться, ни говорить. Огромный лев медленно подошел ко мне и облизал мое лицо своим большим языком. Ужас вырвался наружу, и я закричал, напугав моего отца до полусмерти.

 

Лишь сорок лет спустя, после того как Макмиллан проявил интерес к юнгианскому анализу, он наконец-то понял смысл этого сновидения. «Трапеза с чернокожими (в те дни это было не принято)», – говорит он, – «это встреча и принятие моей “тени”». Макмиллан интерпретирует льва стоящего на пороге, как архетипический образ. «Когда я встретился с ним лицом к лицу и признал его», – говорит он, – «оказалось, что это (лев) мощная и дружественная сила» (Rosen1994: 121-2).

 

Юнг определяет «тень», как архетип предположительно негативных аспектов в психическом. (Я говорю «предположительно», чтобы подчеркнуть, что эти аспекты, на самом деле, могут быть вполне позитивными.) Эти аспекты эго отвергает, а затем, как правило, проецирует. Для некоторых белых чернокожие представляют собой удобную – и я бы сказал расистскую (или колористическую) – цель для проецирования тени. Эти расисты считают негров «негативами» среди белого населения. В сновидении эго-образ принимает теневой образ (то что «в те дни было не принято» или то, что в то время некоторые белые считали неприемлемым в культурном и этническом отношении) и таким образом устанавливает эффективную связь с тем, что на самом деле, в противоположность исторически сложившимся расистским предубеждениям, является «гостеприимным». Во время «ужина» черные подпитывают белых (теневой образ подпитывает эго-образ).

 

Маленький белый мальчик испытывает ужас, когда на его пороге появляется лев, точно так же, как афроамериканская женщина испытывает страх, когда встречает льва на своем пути. В обоих сновидениях мы сталкиваемся с одинаковым эффектом. Однако в сновидении Макмиллана не-Эго образ льва спонтанно контактирует с эго-образом. Хотя Макмиллан и говорит, что он «встретился лицом к лицу и признал» льва, эго-образ (который «не мог ни двигаться, ни говорить») фактически ничего не предпринимает, а действует именно лев («медленно приближается и облизывает мое лицо своим большим языком»). Но, возможно, что действие эго-образа проявляется именно в его бездействии, то есть он не обороняется в тот момент, когда не-Эго образ вступает с ним в контакт. У маленького мальчика отсутствует враждебная или оборонительная реакция на льва, как на животное, которое собирается напасть на него, убить и сожрать, в результате чего лев подходит к нему и нежно облизывает лицо. Когда не-Эго образ с нежностью соприкасается с эго-образом, он высвобождает ужас и передает маленькому мальчику то, что, по сути, является силой льва – «мощный крик» или рычание, которым сын напугал отца «до полусмерти». Другими словами, это не «устраняющее льва» сновидение, а сновидение «рычащего льва». Что касается выражения «издать мощный рев», Роберт А. Палматье говорит: «Лев-самец славится своим могучим рычанием, какой можно было бы ожидать от Царя Зверей. Издаваемый им громкий и глубокий звук, вероятно, предназначен для того, чтобы отпугивать львов-самцов, поскольку других хищников здесь нет». (1995: 322-3).

 

Согласно Фрейду, Человек-Волк в известном  одноименном случае также был в некотором смысле «человеком-львом». Будучи маленьким мальчиком, пациент испытывал страх не только перед волками, но и перед львами. Фрейд отмечает, что «во время тревожных периодов его сестра пугала его картинкой из сказки, в которой волк был изображен стоящим на задних лапах, с вытянутой вперед лапой, обнаженными когтями и торчащими ушами». Пациент, говорит Фрейд,  «думал, что поза волка на этой картинке» могла напоминать ему позу отца в «первичной сцене» полового акта с матерью. Затем Фрейд рассказывает, как картинка волка превратилась в сновидение о льве:

 

Во всяком случае, эта картинка стала исходным пунктом для дальнейшего развития приступов тревоги. Однажды, когда ему было семь или восемь лет, ему сообщили, что на следующий день к нему придет новый репетитор. Той же ночью ему приснился репетитор в виде льва, который громко рыча, приближался к его кровати в позе волка с картинки; и он снова проснулся в состоянии страха. К тому времени он преодолел фобию, связанную с волками, поэтому мог свободно выбрать себе новое животное, вызывающее страх и в этом позднем сновидении он узнал в репетиторе заместителя отца. (1918 [1914] / 1955: 39)

 

Это сновидение «рычащего льва», но оно не является, как в примере Макмиллана, сновидением «мальчика, которого облизывают». И при этом маленький мальчик не рычит, как лев на своего отца (или «заместителя отца»).

 

Кохут также упоминает о пациенте, который был «человеком-львом». Когда он был маленьким мальчиком, ему приснился «кошмар в котором на него напал лев». (Кохут не говорит, было ли это сновидение «нападающего льва» также сновидением «рычащего льва».) Когда маленький мальчик рассказал матери о своем сне, «она прохладно отреагировала на его страхи, после чего отвела в зоопарк и подвела к вольеру со львами, чтобы показать, что ему не нужно бояться львов». По словам Кохута попытка матери излечить львиную фобию с помощью рационалистической десенсибилизации была «удивительно нечуткой». Он говорит, что мать могла предложить своему сыну совместную поездку в зоопарк, но только после того, как она проявила бы сочувствие, успокоила бы своего ребенка и развеяла его тревогу (1984: 215n.). Будучи эго-психологом (разновидность того, что я называю «психореляционист»), Кохут отдает предпочтение эмпатии, а не интерпретации. В отличие от психоаналитика, такого как Фрейд, он не пытается интерпретировать не-Эго образ льва, появляющийся из бессознательного в кошмарном сновидении. Вместо интерпретации образа, он акцентирует внимание на «отношениях» между матерью и ребенком. В отличие от Фрейда, Кохут не объясняет, что означает сновидение «нападающего льва» для маленького мальчика, то есть, какой конкретный бессознательный страх может воплощать этот образ.

 

Мара Сидоли представляет два примера, в которых фигурирует «архетипический образ рычащего льва» (1998: 23). Один из примеров фигурирует в сновидении, использующем образ «льва стоящего на пути». Сновидец рассказывает о том, что сновидение заканчивается следующим образом: «Подойдя к парковым воротам, я увидел стоящего на них огромного человека-льва. Я остановился, парализованный ужасом и когда лев зарычал, я бросился бежать» (1998:27). Сидоли так интерпретирует этот не-Эго образ: сновидец столкнулся с «львом внутри себя», с потенциальной «силой». Она сообщает, что сновидец постепенно начал применять «силу своего внутреннего льва в личной жизни», пока «в конце концов» его «внутренний лев не зарычал на свою жену», в результате чего «ему удалось заставить её замолчать, и она не ударила его, а ему не пришлось бить её» (1998: 28). Поскольку не-Эго образ льва был интегрирован с эго-образом, сновидец был «наделен силой» (1998: 29). Рыча, как лев, он, наконец, смог проявить свою напористость вербальным, а не насильственным способом».

 

«Тетушка Нэнси» (или Ананси)

 

После того, как я завершил интерпретацию сновидения «лев стоящий на пути», я пообщался со сновидицей, и выяснил, насколько трудно ей было рычать, подобно льву. Сновидица поступила  в третье учебное заведение. Она организовала комиссию, которая должна была курировать её научно-исследовательский проект посвященный афроамериканской культуре. Она сообщила мне, что испытывает трудности с одним из членов комиссии (чернокожей женщиной). По сути, этот участник был еще одним львом или зверем, еще одним препятствием на её пути. Она хотела исключить этого члена из комиссии и обсудила этот вопрос с председателем комитета (чернокожим), который согласился с исключением.

 

Однако каким образом она могла это сделать? Председатель комиссии  предложил исключить эту женщину только после того, как она подпишет документ, подтверждающий заявку сновидицы на проведение исследований. Я сказал: «Итак, председатель вашего комитета – это архетипический трикстер. Он сообщает вам, что не обязательно становиться героем, похожим на Геракла, а вы можете стать героем, похожим на Гермеса или Меркурия. Вы могли бы стать скользким, как ртуть». Она воскликнула: «Но ведь это жестоко!» По ее собственным словам, это была SPCA установка эго. Сновидица не хотела, или возможно, не могла сделать то, что было необходимо. Для нее это была не простая прагматичная проблема, а проблема морального характера. Она рассказала, что «воспитывалась в христианской вере в очень воцерколвенной семье». То есть, подобно геркулесовому решению, герметическое или меркурианское решение было бы «нехристианским», «аморальным» и потому просто невообразимым.

 

Если бы я был более осведомленным в культурном отношении, то вместо Гермеса или Меркурия мог вызвать афроамериканского трикстера, который возможно «добился бы своего», а именно убедил сновидицу в том, что обман не всегда является синонимом жестокости и что иногда необходимо использовать хитрость, даже если это жестоко. К примеру, я мог бы сослаться на «тетю Нэнси», которая  омонимически представляет собой «Ананси» – женскую версию мужского трикстера Ашанти (Hyde 1998: 338). Возможно, упоминание об этом трикстере из афроамериканской культуры позволило бы афроамериканской женщине вообразить, что она при необходимости также может быть хитрой. И действительно, в одной из афроамериканских сказок Ананси перехитрила льва. Вместо того чтобы бороться с ним, она напугала его своей песней. Увидев льва Ананси начала петь: «Вчера я убила десять тысяч львов», а затем спросила у льва: «Что скажешь на счет еще десяти сегодня?» (Авраамс 1985: 72). Воспользовавшись этой поэтической гиперболой Ананси заставила льва уйти и он больше никогда не возвращался.

 

 Я хотел бы подчеркнуть, что отнюдь не считаю, что образы (такие как Гермес или Меркурий) из греческой, римской или любой другой мифологии сами по себе не имеют никакого отношения к афроамериканцам. Афроамериканцы могут (и имеют все возможности для того, чтобы) быть такими же мультикультурными, как и представители любой другой этнической группы. Например, в 1990 году Мемориальный фонд Дюка Эллингтона предложил установить в честь композитора и лидера джазового коллектива двухярусную скульптуру стоимостью 1 миллион долларов в северо-восточной части Центрального парка в Нью-Йорке. Скульптура, спроектированная Робертом Грэмом из Лос-Анджелеса, представляла собой девять древнегреческих муз, стоящих на девяти колонах и поддерживающих платформу, на которой Дюк Эллингтон стоял возле рояля. Некоторым не понравился её дизайн, но не потому, что они посчитали его «евроцентричным» (а не «афроцентричным») или «классическим» (а не «джазовым»), а потому, что сочли его «сексистским». Дизайн не пришелся им по вкусу не потому, что фигуры муз были греческими (что могло навести на мысль, что Эллингтон вдохновлялся исключительно греческими “белыми” богинями, а не “черными’ африканскими), а потому, что женские фигуры были обнажены.

 

Вот что сказала одна женщина: «На мой взгляд, это сексизм. Женщина, демонстрирующая обнаженную грудь, это проявление дурного вкуса». Другая женщина сказала следующее: «Какой смысл в этих обнаженных фигурах? Какое отношение эти женщины имеют к мистеру Эллингтону и к тому, что он делал?» Один мужчина сказал: «Мне кажется, что это представляет собой нечто, о чем, я надеюсь, они не хотели сказать, но на что они вероятно намекают, а именно на доминирование мужчин.  И если они не понимают этого, то они просто бесчувственные» (Hevesi 1990 4 мая: B1 и B3). Независимо от того, был ли дизайн статуи сексистским или нет, но он определенно был греческим, а не африканским. Однако в том, что я называю мультикультурным воображением (Adams 1996b), афроамериканцы и любые другие этнические группы должны иметь «культурную лицензию» на присваивание  без ограничения мифологических образов из других культур. Является ли конкретный мифологический образ (например, «Музы») наиболее подходящим для достижения определенной цели (к примеру, быть установленными в честь Дюка Эллингтона), без сомнения представляет собой еще один серьезный вопрос.

 

 В сравнительной мифологии (или сравнительной психологии) для использования амплификации афроамериканцы должны иметь равный доступ к образам всех без исключения культур. Однако для некоторых сновидцев образы свойственные специфическому культурному бессознательному могут оказаться более идиоматически резонансными, чем образы из другого, малознакомого для них культурного бессознательного.  На мой взгляд, психоаналитикам необходимо стать как можно более культурно образованными в отношении образов, наиболее доступных для этих сновидцев.

 

В продолжение нашего со сновидицей обсуждения проблемы средств и целей, она сказала, что предпочла бы, чтобы председатель исключил члена из комиссии, то есть сделал это за неё. Здесь сновидица демонстрирует характерную тенденцию пытаясь заставить кого-то другого (белый или черный мужчина) сделать вместо неё то, что она должна сделать сама, то есть устранить препятствие (белая или черная женщина) со своего пути. С интрапсихической точки зрения юнгианец сказал бы, что эго пытается заставить «анимус» – «противоположнополый» (или контрасексуальный) архетип мужских аспектов в психическом женщины, сделать то, что эго должно сделать само, то есть убрать со своего пути препятствие, «тень» – «однополый» архетип предположительно негативных аспектов в психическом. Сновидица сможет написать письмо члену комиссии, только в том случае если председатель не исключит эту женщину, то есть не сделает это вместо сновидицы.

 

Сновидица даже не представляла, что может поговорить с этой женщиной лично или по телефону и сообщить ей об исключении. Затем она неожиданно сжала рукой горло и сказала: «Я не могла говорить, слова просто застряли у меня в горле». По иронии судьбы, сновидица, наконец, воспользовалась геркулесовым решением – но в отношении себя – и тем самым симптоматически подавила слова (или задохнулась от рычания) своего внутреннего льва. Этим одним непроизвольным жестом, этим симптоматическим проявлением она резюмировала ситуацию в которой оказалась. Когда дело дошло до устранения препятствий, расистских или любых других, она сама для себя стала самым главным препятствием. В конце концов, именно она – и никто другой – не захотела или не смогла сделать то, что нужно было сделать: зарычать, как лев, чтобы найти (или встать на) свой собственный путь».

 

«Мы не позволяем себе рычать», – говорит Хиллман, – «психологически мы подавляем свой гнев негативными эвфемистическими концепциями: агрессия, враждебность, комплекс власти, терроризм, амбиции, проблемы насилия». «Психология анализирует льва» (1981: 43). Согласно Хиллману, когда психоанализ негативно и эвфемистически концептуализирует образ гнева, он фактически заглушает рычание льва. Я бы сказал, что подлинный психоанализ ярости мог бы не усмирять этот образ с помощью концепции, а серьезно рассмотреть возможность того, что в определенных обстоятельствах может возникнуть архетипическая необходимость рычать, подобно льву. В этом отношении одним из самых серьезных исследований афроамериканского психического проведенных в 1960-х годах является «Черная ярость». Уильям Г. Гриер и Прайс М. Коббс говорят, что «не может быть никаких сомнений в универсальной природе черной ярости» (1968: 200).

 

Куаши, Ананси и растафарианский лев

Тетя Нэнси (или Ананси) не единственная возможная альтернатива Гераклу. Адриан Энтони МакФарлейн отмечает, что ответом многих ямайцев на западный колониализм и империализм стали две различные стратегии выживания – «Куаши» и «Ананси». Первый выживает благодаря уступчивости, второй при помощи хитрости. В отличие от многих ямайцев, растафарианцы отвергли эти альтернативы, поскольку считали их проявлением трусости.

 

 Макфарлейн говорит, что растафарианцы различают «естественную эволюцию от Куаши через Ананси к храбрости льва». Этот лев является не только аллюзией на «льва-завоевателя из рода Иудова» Хайле Селассие I. Он также представляет собой особенно подходящий образ освобождения от эксплуатации западного колониализма и империализма. Макфарлейн пишет, что «символически лев подразумевает благородство, уверенность, силу, гордость и моральную стойкость перед угрозой угнетения». Он говорит, что «в западноафриканском фольклоре Ананси всегда враждовал с львом – царем зверей». Растафарианцы считают, что «порабощенные африканцы променяли свое львиное сознание на скрытые и хитрые стратегии выживания Ананси». В отличие от Ананси, лев воплощает стратегию мужества. По словам Макфарлейн «Лев без сомнения символизирует сильное самоутверждение, рычащее чувство индивидуальности, стремящееся к справедливости и бросающее вызов трусости» (1998: 114-15).

 

Макфарлейн дает краткую характеристику взаимосвязи между Куаши, Ананси и львом:

 

Прежде всего, Куаши, Ананси и лев в Растафарианстве имеют, по крайней мере, одну общую черту, а именно решительное желание выжить. Без сомнения их методы различаются: Куаши использует стратегию неуверенности (податливости), Ананси выживает благодаря двуличности (хитрости), а лев с помощью своей дерзости и ужасающего внешнего вида (смелость). Куаши и Ананси придерживаются миролюбивой позиции, в то время как лев бескомпромиссно конфронтационной. (1998: 116)

 

 Макфарлейн в завершении дает вполне «психоаналитический» комментарий: «Иными словами, лев это больше, чем выживший; кто-то является львом, потому что он наслаждается завоеванием, прежде всего в силе эго, которая дает смелость реконфигурировать (переосмыслить) его мир» (1998: 117). С юнгианской точки зрения растафарианское эго отличается от архетипических образов Куаши и Ананси и устанавливает эффективные связи с архетипическим образом льва. Я бы сказал, что в образе и через образ льва растафарианское эго переосмысливает свой мир.

 


Пациент – «негр», аналитик – «лев»

 

Отношение и уважение аналитика к пациенту, а также эффективность анализа, в значительной степени зависит от культурных знаний. Культурное невежество может породить аналитические предрассудки и дискриминацию. В заключение я приведу цитату из моей книги «Мультикультурное воображение: “раса”, цвет кожи и бессознательное». Этот отрывок, в котором упоминается используемый Фрейдом образ льва, должен заставить задуматься не только фрейдистов и юнгианцев, но вообще всех аналитиков:

 

Фрейд очень мало говорил о «расе» именно в контексте взаимоотношения «черных и белых». Исключением является его письмо к Вильгельму Флиссу. В этом письме Фрейд выражает сожаление по поводу своего краткосрочного отпуска: «Через три недели все закончится; и тогда старые заботы о том появятся ли негры в нужное время, чтобы успокоить мой львиный аппетит снова нахлынут на меня». Питер Дж. Суэллс отмечает, что в этой «расовой» шутке Фрейд сравнивает пациентов с неграми, а психоаналитика с голодным львом, который их пожирает. Эрнест Джонс объясняет контекст этого высказывания следующим образом: «Консультации обычно проходили в полдень, и в это время пациентов называли “неграми”. Это странное название пришло из карикатуры в журнале «Fliegende Blätter», изображающей зевающего льва, который жалуется: «Уже двенадцать часов и не видно ни одного негра.» (Адамс, 1996b: XX-XXI)

 

 Этот случай представляет для нас гораздо больше, чем просто теоретический интерес. Установка, которую Фрейд демонстрирует в отношении одновременно чернокожих и пациентов имеет практические последствия.

 

Например, Вильгельм Штекель рассказывает о сновидении, в котором используется практически такой же образ. Он описывает «страдающего от тревожного состояния» 39-летнего сновидца, которому приснилось инициальное сновидение, представляющее собой «обычное сновидение не отражающее сопротивление в аналитической ситуации»:

 

Я пошел в кино на фильм «Африка говорит». В фильме я видел диких львов и тигров. Я проснулся с ощущением беспокойства, у меня было учащенное сердцебиение и панический приступ.

 

Штекель интерпретирует сновидение с точки зрения «дневных остатков». Он говорит о сновидце следующее:

 

На самом деле он смотрел этот  фильм за день до того как ему приснился сон. Одна из сцен очень расстроила его. Лев разорвал на куски негра, и сновидец задался вопросом, не был ли этот человек намеренно помещен режиссером в ситуацию повышенной опасности, ради «интересной» сцены.

 

Таким образом, сновидение в значительной степени было обусловлено фильмом, и можно предположить, что сон подтверждает утверждение о том, что сновидения лишь повторяют переживания испытанные в состоянии бодрствования (1943 1: 242).

 

Однако затем Штекель интерпретирует сновидение в рамках интрапсихической терминологии. Он говорит, что «сильная аффективная реакция пациента приводит нас к выводу, что за образами сновидения скрывается личный конфликт». Очевидно, Штекель полагает, что сновидение оппортунистически использует чернокожего и льва из фильма в качестве особенно подходящих образов интрапсихического конфликта. Он говорит о пациенте следующее: «Он видит львов и тигров. Дикие звери могут символизировать его собственные страсти, его садистские наклонности. В этом случае мы могли бы рассматривать его беспокойство как страх перед собой, перед диким зверем в его голове» (1943 1: 242-3).

 

Какой бы точной ни была эта интрапсихическая интерпретация, в ней не рассматривается вопрос переноса. Штекель говорит, что сновидение «не отражает сопротивление» в анализе. Вероятно, поскольку сновидение является инициальным сновидением, Штекель считает, что у пациента не могло развиться какое-либо сопротивление перед первым сеансом. Однако, если (по используемой Фрейдом аналогии) львы соотносятся с черными, как аналитики с пациентам, то даже перед первым сеансом пациент возможно, испытывая страх (и используя перенос) ожидает, что анализ будет эквивалентен «разрыву на куски львом». «Анализировать» означает разбирать что-то на части, и в данном случае это «что-то» – психическое пациента. Тогда подвергнуться анализу было бы синонимом расчленения перед пожиранием. В этом отношении Юнг говорит, что «психологическим эквивалентом» расчленения является диссоциация (1935a / 1953/1969: 520, пар. 848). В этом случае пациент также задается вопросом о том, не был ли темнокожий в фильме «преднамеренно подвергнут опасности, ради “интересной” сцены». Это подозрение характеризует аналитика не только как ненасытного «льва», но и как циничного «режиссера» способного разоблачить психическое и поставить под угрозу пациента лишь по той причине, что психическое пациента «интересует» аналитика.

 

Тот факт, что Фрейд, написавший книгу об остроумии и его отношению к бессознательному, был способен на расистскую шутку в отношении одновременно чернокожих и пациентов, меня не особенно беспокоит в современных условиях (хотя образ льва в данном случае является симптомом удручающей аналитической установки). По-видимому, Фрейд верил в «бремя белого человека». Например, обсуждая «войны между примитивными и цивилизованными народами, между расами разделенными по цвету кожи», он надеялся, что «господствующие над миром великие народы белой расы,  которым выпало быть предводителями рода человеческого, заботящихся о всеобщих интересах, созидательная сила которых связана не только с нашими техническими достижениями в области контроля над природой, но также с художественными и научными стандартами цивилизации» смогут «найти иной способ устранения недоразумений и конфликтов интересов» (1915/1957: 276). Фархад Далай обвинял Юнга в расизме по отношению к чернокожим (1988/1997), однако Юнг довольно серьезно критиковал белых. Он называл их сумасшедшими и преступниками. «Белый человек нервный, беспокойный, спешащий, нестабильный и (в глазах неевропейцев) одержим безумными идеями, несмотря на его энергию и дары, которые дают ему ощущение бесконечного превосходства», – говорит Юнг. «Преступлений,  совершенных им против других рас – бессчетное количество» (1945a/1970: 211, пар. 431). В «Мультикультурном воображении» я пишу, что «в конечном счете, меня интересует не то, были ли в прошлом Юнг, Фрейд или другие психоаналитики расистами, а то, являются ли в настоящем психоаналитики и психотерапевты эффективными мультикультуралистами и сохраниться ли эта тенденция в будущем» (Adams 1996b: xxi). В этом смысле культурное невежество – это лев, стоящий на нашем пути, а культурное знание – это наша героическая задача, как аналитиков.

 

 

 

 

 

 

 

* Общество по предотвращению жестокости к животным (прим.пер.)

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

мифология, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"