Перевод

Глава 10. Луций возвращает облик

Золотой Осел Апулея

Мария Луиза Фон Франц

Золотой Осел Апулея

Глава 10

Луций возвращает облик

После медленного ухудшения история подходит к негативному пику: в цирке Луций должен обручиться на публике с падшей женщиной-приступницей. Она отравила много людей и оказывается худшим персонажем романа. Луцию отвратительно заниматься этим на публике с такой женщиной. Здесь он впервые отказывается быть пойманным в путы негативного женского. Он стоит за себя и настаивает на собственном чувственном подходе. В момент общей неразберихи ему удается сбежать из цирка на улицу. Он бредет по морскому берегу к Кенхрею, знаменитому портовому городу, а потом, избегая людских толп, находит «уединенное место на берегу», где, утомленный, ложится и погружается в глубокий сон.

Тот факт, что он идет на морской берег и, избегая людей, находит уединенное место, имеет большое значение. Если вспомнить диаграмму, можно увидеть, что это соответствует глубочайшему месту: он достиг дна своих несчастий. Пройдя через личную трагедию, он набрался горького опыта, и теперь оказывается у моря. На границе коллективного бессознательного. Впервые Луций, отказываясь связываться с людьми, хочет быть собой, выдержать несчастье и одиночество, и в таком состоянии засыпает. Апулей сообщает через Луция:

«Около первой ночной стражи, внезапно в трепете пробудившись, вижу я необыкновенно ярко сияющий полный диск блестящей луны, как раз поднимающийся из морских волн».[1]

Он просыпается и видит полную луну над морем, это священное переживание. Он думает о богини-матери, Церере-Деметре, и связывает ее с луной, потому в полнолуние эта богиня на пике своей силы. Люди полагали, что в это время все, связанное с растительной и животной жизнью, зависело от луны, как и весь ритм природы, смерти и жизни.

Невольно посвященные в немые тайны глубокой ночи, зная, что владычество верховной богини простирается особенно далеко и всем миром нашим правит ее промысел, что чудесные веления этого божественного светила приводят в движение не только домашних и диких зверей, но даже и бездушные предметы, что все тела на земле, на небе, на море, то, сообразно ее возрастанию, увеличиваются, то, соответственно ее убыванию, уменьшаются, полагая, что судьба, уже насытившись моими столь многими и столь тяжкими бедствиями, дает мне надежду на спасение, хотя и запоздалое, решил я обратиться с молитвой к царственному лику священной богини, пред глазами моими стоявшему. Без промедления, сбросив с себя ленивое оцепенение, я бодро вскакиваю и, желая тут же подвергнуться очищению, семикратно погружаю свою голову в морскую влагу, так как число это еще божественным Пифагором признано было наиболее подходящим для религиозных обрядов. Затем, обратив к богине могущественной орошенное слезами лицо, так начинаю:

— Владычица небес, будь ты Церерою, благодатною матерью злаков, что, вновь дочь обретя, на радостях упразднила желуди — дикий древний корм, — нежную, приятную пищу людям указав, ныне в Элевсинской земле ты обитаешь; будь ты Венерою небесною, что рождением Амура в самом начале веков два различных пола соединила и, вечным плодородием человеческий род умножая, ныне на Пафосе священном, морем омываемом, почет получаешь; будь сестрою Феба, что с благодетельной помощью приходишь во время родов и, столько племен взрастившая, ныне в преславном эфесском святилище чтишься; будь Прозерпиною, ночными завываниями ужас наводящею, что триликим образом своим натиск злых духов смиряешь и над подземными темницами властвуешь, по различным рощам бродишь, разные поклонения принимая; о, Прозерпина, женственным сиянием своим каждый дом освещающая, влажными лучами питающая веселые посевы и, когда скрывается солнце, неверный свет свой нам проливающая; как бы ты ни именовалась, каким бы обрядом, в каком бы обличии ни надлежало чтить тебя, — в крайних моих невзгодах ныне приди мне на помощь, судьбу шаткую поддержи, прекрати жестокие беды, пошли мне отдохновение и покой; достаточно было страданий, достаточно было скитаний! Совлеки с меня образ дикий четвероногого животного, верни меня взорам моих близких, возврати меня моему Луцию![2] Если же гонит меня с неумолимой жестокостью какое-нибудь божество, оскорбленное мною, пусть мне хоть смерть дана будет, если жить не дано.

Излив таким образом душу в молитве, сопровождаемой жалобными воплями, снова опускаюсь я на прежнее место, и утомленную душу мою обнимает сон.[3]

Луций призывает великую богиню четырьмя именами Деметры, Венеры, Артемиды и подземной богини Прозерпины: три светлых аспекта великой космической богини природы и четвертый, темный аспект. Он завершил цикл материнского комплекса. Он пережил все аспекты этого великого архетипа, и то, что он призывает ее четырьмя путями, означает, что он полностью осознал самые парадоксальные аспекты этой огромной неведомой силы, которая управляла его жизнью. Луций знает, что неудачи, преследовавшие его, были этой богиней, и только богиня, наславшая несчастья, может отогнать их. Впервые он даже не хочет продолжать жить. Луций устал от жизни, его уже не волнует, даст ли богиня жить дальше или пошлет избавление в смерти. Единственное, о чем он просит: «Возврати меня моему Луцию». Такой подход крайне важен в индивидуации; эго должно принять его, столкнувшись с судьбой; не желать того или этого; отвергнуть волю эго к одному, другому, третьему; не хотеть ни жизни, ни смерти, ни избавления от страданий. Луций так утомлен, что осознал – важно одно: быть собой.

Здесь Луций впервые обращается к бессознательному. Это такое невероятное простое и ужасное трудное дело в повседневной психологической ситуации: когда человек, охваченный чем-то, поворачивается лицом, а не оказывается одержим. Для этого поворота, который также можно назвать рефлексией, необходимо внутреннее спокойствие, неподвижность, способность остановиться и посмотреть на ситуацию, задаться вопросом, что же вас подталкивает, что стоит за ней. Это невероятно просто и непостижимо трудно одновременно. Но прошедший через столько несчастий Луций уже достиг этой стадии. Затем он купается в море.

Далее следует знаменитая молитва, начинающаяся со слов «Reginacoeli, владычица небес». Эта инвокация частично была позаимствовала Церковью в культе Девы Марии и использовалась в качестве модели и источника вдохновения для множества молитв и литаний Мадонне. За этими вступительными словами следует нечто на первый взгляд искусственное, упоминание различных богинь, но здесь мы должны помнить, что в те времена поздней античности множество высокообразованных людей было впечатлено тем фактом, что разные нации почитали похожих богов, и начали обнаруживать архетип, стоящий за различными именами. Луций имеет в виду, что есть только одна великая богиня-мать, и люди зовут ее разными именами и почитают по-разному. Он направляет внимание на абсолютную сущность, стоящую за региональными богинями. Он обращается к самому архетипу Великой Матери. Можно сказать, что он осознает единую трансцендентальную силу, стоящую за разными богинями. Потому он говорит:

…будь ты Церерою, благодатною матерью злаков, что, вновь дочь обретя, на радостях упразднила желуди — дикий древний корм, — нежную, приятную пищу людям указав, ныне в Элевсинской земле ты обитаешь. … [4]

Здесь он ссылается на Элевсинские мистерии, в которых тайный культ был основан на мифе о том, как Персефона, дочь Деметры, была похищена Аидом, и мать отправилась на поиски, и так был создан великий культ поисков Деметры и ее воссоединения с дочерью. Луций также скрыто упоминает культ Венеры-Афродиты, когда говорит: «…будь ты Венерою небесною, что рождением Амура в самом начале веков два различных пола соединила…» Он называет богиню матерью Эроса: «…ныне на Пафосе священном, морем омываемом, почет получаешь; будь сестрою Феба…» - это Артемида – «…триликим образом своим натиск злых духов смиряешь и над подземными темницами властвуешь».[5] Персефона – это богиня смерти. Луций дает Великой Матери четыре имени: Церера-Деметра; Диана-Артемида; Венера-Афродита; Прозерпина-Геката (богиня подземного мира). Прозерпина – это темный, подземный аспект, правительница смерти и духов, а также защитница живых от призраков.

Он придает богине не больше и не меньше, как quaternion[6] аспектов, что представляет собой целостность в женской форме. В этот момент он обращается к фигуре матери-анимы как к Самости. Эта тождественность часто появляется в начальной фазе развития Самости. В серии снов, которые Юнг комментировал в Психологии и алхимии,[7] есть, например, сны, в которых женщина появляется с круглым объектом, сияющим, подобно солнцу, и Юнг говорит, что здесь анима и Самость тождественны.

Позже Луций осознает, что богиня – только проводник, посредник, который поможет найти Осириса, подлинный символ Самости.[8] Прямое осознание Самости случается только в конце книги. Но в настоящий момент она является ему только при посредстве богини в ее квартерности. Для Луция она представляет целостность психики в ее женском аспекте. Анима здесь воплощает непреодолимую религиозную эмоцию. Если вспомнить его чувственный подход и циничную интеллектуальность, то это новое отношение к жизни окажется поразительной переменой. Даже стиль письма и тон изменились (хотя осталась некоторая манерность), это даже привело некоторых филологов к мысли, что эта часть романа была добавлена другим автором. Однако, когда Апулей отбрасывает иронию и насмешки, это невероятное достижение, потому что теперь он напрямую обращается к внутреннему опыту. Это опыт целостности божественного, переданный анимой, открывший все то, что стояло за приобретенным Луцием опытом.

Прозерпина-Геката в особенности воплощает магический аспект богини-матери. Она превращает своих любовников в зверей. Луций страдал от магического аспекта женского в своем переживании с Фотием, но все, через что он прошел, оставалось личностным переживанием, а теперь, наконец-то, ему стал ясен архетипический смысл.

В конце молитвы Луций приходит к состоянию, когда жизнь или смерть больше не имеют значения; для него важно стать собой. Есть аналогия между этим текстом и Беседой разочарованного и его ба, древнеегипетским текстом, который изучал Гельмут Якобсон.[9] Ба в тексте воплощает душу или Самость человека, который хочет совершить самоубийство. Ба говорит отчаявшемуся мужчине, что не так важно, вернется ли он к жизни или убьет себя. Единственное, что имеет значение – это отношение человека к его душе, Ба-Осирису, то есть, важно быть единым с Самостью. Осознание Самости – это переживание вечности, дарующее чувство пребывания по ту сторону жизни или смерти. Жить или умереть становится второстепенным в свете опыта, превосходящего эго и ту важность, которую мы придаем времени и пространству. Люди, имевшие такой опыт, могут умереть, как до сих пор бывает у некоторых первобытных людей, с достоинством и без борьбы эго, которое не хочет отдаться на волю судьбе.

После этой молитвы следует откровение богини. Луций засыпает, и ему снится, что богиня является ему:

…не успел я окончательно сомкнуть глаза, как вдруг из средины моря медленно поднимается божественный лик, самим богам внушающий почтение. А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам. Попытаюсь передать и вам дивное это явленье, если позволит мне рассказать бедность слов человеческих или если само божество ниспошлет мне богатый и изобильный дар могучего красноречья.

Прежде всего густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало или, скорее, верный признак богини Луны. Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи, а также хлебные колосья, надо всем приподнимавшиеся… многоцветная, из тонкого виссона, то белизной сверкающая, то, как шафран, золотисто-желтая, то пылающая, как алая роза. Но что больше всего поразило мое зрение, так это черный плащ, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою.

Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют.[10]

Здесь мы встречаем четыре цвета, а перед этим четыре имени. Богиня носит темное одеяние со звездами и полной луной на нем. Она испускает чудесное благоухание и разговаривает с Луцием.

В этом описании богини есть несколько деталей, которые следует обсудить. В волосах у нее пластинка или зеркало, что-то вроде третьего глаза. Зеркало символизирует созерцание своего отражения. Поскольку мы не можем физически увидеть себя полностью и не осознаем собственную форму, то нуждаемся во внешнем предмете, который нас отражает. Так что зеркало как символ дает возможность видеть себя объективно. Поначалу человека шокирует вид себя в зеркале или запись голоса. Такие переживания показывают, как мало мы знаем о своем внутреннем и внешнем облике.

Если в процессе анализа человек приобрел определенное объективное знание, то, слушая или читая людей, такого опыта не имевших, но искренне стремящихся к нему, он понимает, насколько ограниченны их попытки, потому что эти люди пытаются понять себя только при помощи эго, без помощи отражающего бессознательного, иными словами, без помощи снов. Божественное, Самость, отражает нас объективно, без этого нам себя не увидеть. В послании Павла (1 Кор. 13:12) сказано: «…теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан». Значит, Бог знает нас до того, как мы осознаем Его, и видит нас до того, как мы сами себя увидим. Выражаясь психологически, все дело в рефлексии и постижении внутреннего бытия. Такое знание мы можем получить из сновидений, но кроме того необходимо поддерживать отношения с людьми, чтобы узнать больше о себе. Так что богиня носит в волосах возможность озарения, круглое зеркало, как символ Самости, которая дает Луцию объективное самопознание.[11]

Поэт Лукиан интерпретирует луну как большое зеркало, а лунный свет как символ рассеянного света бессознательного, в противоположность сфокусированному свету сознания. В нашем примере зеркало окружено змеями, символом глубинного бессознательного и мудрости богини.[12]

А теперь мы подходим к мотиву многоцветья; одеяние богини отливает белым, желтоватым, иногда красноватым, а поверх него черный плащ. Черный цвет соответствуетnigredo алхимиков, за которым следуетalbedo, отбеливание, а затемrubedo, покраснение, которое превосходит противоположности, и, наконец, citrinitas, желтизна четвертого цвета.[13]Все эти цвета в античности также приписывались миру мертвых. Это были цвета потустороннего, и отсюда следует их соответствие четырем стадиям алхимического процесса, в которых идея целостности связывает с богиней, вмещающей в себе все четыре стадии. Черный – это первый цвет, с которым сталкиваются при разложении primamaterial, в так называемом nigredo, когда человек погружается глубоко в бессознательное и сталкивается с тенью. Это также случай Луция, так как до сих пор он переживал только nigredo, состояние подавленности и безрассудства. Даже гирлянды из цветов и фруктов встречаются в текстах алхимиков. В промежуточном состоянии между nigredo и albedo обычно встречается стадия смешанных цветов, переживание мира растений и животных.

Черный, белый и красный – это не только типичные цвета алхимического процесса. Они использовались задолго до этого для украшения гробов и всего связанного с культом мертвых. В греко-римскую, а также в египетскую эпохи это были цвета потустороннего. Черный и белый - это, в некотором роде, не цвета, потому можно смело сказать, что они связаны с потусторонним. Это крайние противоположности вне спектра «игры цветов жизни». Например, в древней Спарте белый цветов горя и смерти, как у нас черный. В Китае белый – это тоже цвет смерти. Так что черный и белый по всему миру связывались с потусторонним, со всем, что лежит за пределами видимой, земной жизни, а красный считался символом жизненной сущности. Красные цвета встречаются в египетских гробницах, и даже раньше, в доисторические времена, тела или всю внутреннюю поверхность гроба покрывали или смазывали красным, что символизировало продолжение жизни за гранью, а также идею о том, что мертвые не мертвы, а продолжают жить неким образом.

Эти четыре цвета алхимии Юнг сравнивал с типичными стадиями спуска современного человека в бессознательного. Чернота соответствует первому осознанию бессознательного, тени, когда прежний сознательный подход угасает. На этой стадии обычно возникает проблема тени. Тень здесь представляет собой все бессознательное и все, оставшееся «в тени» в результате следования прежней сознательной установке. Следовательно, очень часто первое столкновение с тенью приводит к глубокой подавленности, смятению, чувству погружения во тьму, разрушению прежней сознательной установки. Затем появляется зеленый аспект с его цветами и животными, значит, после проработки стадии столкновения с тенью, начинает возвращаться жизнь.

Но это только переходный аспект. Затем наступает следующий этап, проблема осознания анимуса или анимы, которая уводит далеко от внешней реальности. Интеграция этих двух сил требует тяжелой работы, которая займет годы. На этой стадии человек все еще остается, так сказать, в мире смерти. Проблему анимы или анимуса можно решить только во время периода глубокой интроверсии. Даже если она появится в жизни в форме переноса, то есть, в проекции, работать можно только над субъективным внутренним аспектом. Таким образом, это стадия, которая учит отделению от внешней реальности, когда реторту своей внутренней работы следует держать запертой и придерживаться саморефлексии (в буквальном смысле слова).

На черной и белой стадии алхимик должен тяжело трудиться, как и анализанд в анализе. Опус, работа, состоит в попытке осознания этих сил. Однако, после этой стадии, как говорят алхимики, тяжелой работе приходит конец. После этого остается только продолжать поддерживать субстанцию на медленном огне, без особенных усилий. Затем само по себе появляется rubedo, красный цвет. Тогда можно открыть реторту, и, выражаясь алхимическим языком, появится солнце или алхимический камень и начнет править миром.

Выражаясь менее поэтическим языком, это означает начало осознания Самости, которая в этот момент завладевает процессом, так что эго больше не приходится работать. Интроверсия может быть ослаблена, так как при осознании Самости равно важно знать, следует ли предпринять внешние шаги, чтобы осознать Самость. Человек становится слугой изменчивого начала, которое иногда проявляется в интровертной, а иногда в экстравертной форме. От Самости может поступить приказ совершить что-то во внешнем мире или осознать что-то в себе. Реторта стала избыточной, потому что Самость не разваливается: твердость сосуда стала твердостью «философского камня», иными словами, постоянным внутренним опытом Самости, которая придает личности внутреннюю устойчивость, избавляя от необходимости во любой внешней опоре или укреплении.[14] Во многих алхимических текстах сосуд и то, что в нем готовится, то есть философский камень, - это одно и то же. Это символ твердого ядра внутренней личности. Она не тождественна эго; скорее, эго осознает себя в услужении ей. Потому философский камень в алхимии называют царем, новым правителем, который далеко превосходит эго по силе.

В одеянии Исиды все эти возможности явлены ее трехцветной красоте, и на время продолжение процесса перешло в ее руки. Хотя во многих описаниях идей Юнга часто можно прочитать, что процесс индивидуации заключается в осознании тени, затем осознании анимы или анимуса, а потом Самости, это верно только grossomodo[в общих чертах – лат.] В действительности, сначала человек сталкивается со всем бессознательным, с Самостью, с анимусом или анимой в тени, потому тень – это в принципе все, что люди могут осознать под воздействием того, что воспринимают. Она единственная достаточно им близка, единственно, что можно сделать ясным и реальным. Остальное обычно остается чистой абстракцией; только в процессе работы над тенью продолжается дифференциация. Затем мужчина увидит некий женский элемент за тем, что известно ему как бессознательная часть личности, а женщина осознает определенные мужские элементы. На этой стадии человек осознает женский или мужской контрполовой аспект бессознательной личности, но фигуры анимуса или анимы снова содержат все бессознательное, так что здесь Луций встречается с архетипической анимой, полностью пронизанной Самостью.

Мы увидим, что только после того, как Луций-Апулей прошел через посвящение в мистерии Исиды и некоторое время вел обычную жизнь в Риме как адвокат, считая себя слугой богини Исиды, сны снова призвали его к новому посвящению. В этот раз он должен был пережить встречу с богом Осирисом или тем аспектом бессознательного, который открывается как ядро целостной личности, - Самостью. Но пока Исида – это и Самость, и анима. Сейчас она воплощает все бессознательное в целом. В ней скрыты все будущие возможности развития Луция, так что она верно говорит, что ему предстоит служить необычным образом.

Позже, как упоминалось, Луций был посвящен в культ Осириса. Поскольку Исида и Осирис представляют женский и мужской аспекты целостности, это соответствует переживанию rubedo. После посвящения Исиды он возвращается в Рим и становится адвокатом, выполняя роль светского жреца в мистериях. Служа Исиде, он становится katochos, иными словами, живет в затворничестве, также затворившись внутри себя; только когда «внутреннее затворничество» стало достаточно прочным, внешнее заточение перестало быть необходимым. Теперь появилась достаточная внутренняя прочность против влияния внешнего мира, так что можно вернуться к обычной жизни, кажущейся бездумной.

У алхимиков встречаются очень странные упоминания четвертой или желтой стадии, они называли ее multiplication, сравнивая с зернышком, которое приумножается в тысячи и тысячи. При помощи философского камня можно превратить всякий неблагородный металл в золото. Lapis обладает преображающей эманацией, которая доходит даже до космоса. В символической форме это означает, что, осознавая Самость, человек оказывается в полной гармонии со всем миром, в синхронистичном соответствии между внутренней и внешней вселенной. Этой стадии большинство людей могут достигнуть только на мгновения, и китайцы описывают ее как Дао.

Это напоминает мне о знаменитых дзен-буддистских рисунках «Десять быков»[15], на которых китайский художник изобразил внутреннее развитие в символической форме. Сначала быка выпускают, затем ловят, а потом приручают. Это соответствует nigredo и относится к «животной» стадии самообразования и связанным с этим проблемам. Затем следует рисунок полной луны и адепта, молящегося ей. Он забыл о быке и о кнуте, которым должен его приручить, проблема животного полностью исчезла. Следующий рисунок – круглый диск луны, стадия просветления без полярностей, когда опыта эго больше нет. Это просветление и есть «Будда». Больше ничего не добавишь. А потом появляется ветвь вишневого дерева в цвету. Сначала не понятно, что она предвещает, ясно только, что она связана с возвращением к жизни. На последнем рисунке бредущий улыбающийся старик с толстым, свисающим животом. Его слуга несет чашу для подношений, а перед ним несколько ветвей цветущей вишни. Он идет на рынок, чтобы просить подаяние, и в тексте сказано: «Он позабыл о быке; забыл о своих больших переживаниях; забыл даже самого себя, но куда бы он ни пошел, вишня цветет». Это соответствует желтой или золотой стадии алхимии. Это единство с космосом. Это кажется стадией полной бессознательности, но в действительности все наоборот. В этой связи я рекомендую обратиться к двум последним главам MysteriumConiunctionis Юнга относительно unusmundus, где тот же опыт описан в алхимических и психологических терминах.

В нашем тексте богиня держит систр и медный погремок в правой руке, инструмент этот использовался в культе Исиды, чтобы отгонять злых демонов и призраков.[16] Его можно сравнить с колоколом во время католической мессы, звон которого концентрирует внимание верующих на священном моменте, а также служит для того, чтобы отгонять все дьявольское. Этот колокол происходит из культов Исиды и Митры. В левой руке Исида держит золотую чашу, это центральный и важнейший символ, его значение соответствует с сосудом, который раньше был упомянут в связи с водами Стикса. Эта золотая чаша напоминает кувшин. Как мы позже увидим, это символ Осириса. В римских культах все, связанное с богами подземного мира, ассоциировалось с левой рукой. Левой рукой опрыскивали пол над священными жертвенными животными, когда их посвящали богам Аида. Напротив, все связанное с высшими богами, ассоциировалось с левой рукой. Для Апулея богиня держит в руке то, что символически предвещает следующий шаг процесса, который остается бессознательным: осознание Самости, выходящее за пределы осознания анимы. Это напоминает загадочную завесу над еще неведомым. Она держит в руке возможность осознания Осириса и говорит:

— Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновенья, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики — Минервой Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, — Пафийской Венерой, критские стрелки — Дианой Диктиннской, трехъязычные сицилийцы — Стигийской Прозерпиной, элевсинцы — Церерой, древней богиней, одни — Юноной, другие — Беллоной, те — Гекатой, эти — Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, арии и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем — царственной Изидой. Вот я пред тобою, твоим бедам сострадая, вот я, благожелательная и милосердная. Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску — по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения. Слушай же со всем вниманием мои наказы. День, что родится из этой ночи, день этот издавна мне посвящается. Зимние непогоды успокаиваются, волны бурные стихают, море делается доступным для плаванья, и жрецы мои, спуская на воду судно, еще не знавшее влаги, посвящают его мне, как первину мореходства. Обряда этого священного ожидай спокойно и благочестиво.

Знай, что, по моему наставлению, как раз во время шествия у жреца в правой руке будет вместе с систром венок из роз. Итак, не медли ни минуты, но, раздвинув толпу, бодро присоединяйся к процессии, полагаясь на мое соизволение, и, подойдя совсем близко, осторожно, будто ты хочешь поцеловать руку у жреца, сорви розы и сбрось с себя в тот же миг эту отвратительную и давно уже мне ненавистную звериную шкуру. Не бойся ничего: исполнить мои наставления будет нетрудно. Ведь в эту же самую минуту, что я являюсь к тебе, я нахожусь и в другом месте, подле моего жреца, во сне предупреждаю его о том, что случится, и указываю, как нужно действовать. По моему повелению густая толпа расступится и даст тебе дорогу, безобразная внешность твоя никого не смутит во время веселого шествия и праздничных зрелищ, а неожиданное твое превращение не внушит никому подозрения и неприязни.[17]

Процессия Исиды была частью греко-римского периодического календаря и частью великого календарного года в Египте[18] с древних времен, который можно сравнить с церковным годом. У некоторых периодов времени были священные соответствия, так что Время также психологически вовлекалось в религиозный культ. Зимой суда Средиземноморья приставали к берегу, практически всякая навигация прекращалась, и весной продолжалась с процессией всего населения к морю, что было связано с фестивалем, который здесь описан (5 марта).

Богиня Исида была защитницей навигации и моряков, как и Дева Мария в католических странах. Как stellamaris Дева Мария наследовала эту функцию и титул у Исиды. Во время этой процессии богиня обещает Луцию, что он найдет розы, которые нужны для искупления. Но остается двойная опасность; когда он попытается съесть розы, возложенные жрецом, его могут либо побить напуганные люди, либо, после превращения в человека, он окажется голым. Однако, Исида предвидела эти трудности и наставила жреца во сне, что Луцию нужно быстро дать одежду, чтобы не было переполоха и скандала о странном превращении на публике.

Примечания

1. Apuleius, The Golden Ass (translated by W. Adlington), book XI, I, p. 539. [Здесь и далее в переводе М.А. Кузмина – прим. перев.]

2. Я предпочитаю переводить reddememeoLucio буквально, как «Верни меня обратно моему Луцию».

3. Apuleius, The Golden Ass, book XI, i-ii, pp. 539-543.

4. Ibid.

5. Ibid.

6. Опроблемечетвертогоср. Jung, Psychology and Religion, paras. 243ff.

7. Paras. 52ff.

8. У женщины процесс будет обратным, интеграция анимуса приведет к женскому образу Самости.

9. Jacobsohn, Timeless Documents of the Soul.

10. Apuleius, The Golden Ass, book IX, iii-iv, pp. 543-545.

11. В Японии Аматерасу, богиня солнца, изображается в синтоистских святилищах в виде зеркала.

12. Этих змей можно сравнить с уреем царей и богов Египта.

13. Cf. Berthelot, Collection des Anciens Alchimistes Grecs, vol. 1, p. 95.

14. Cf. Etienne Perrot, La Voie de la Transformation d'apres C. G. Jung et I'Alchimie, pp. 191, 215-239.

15. Der Ochs und sein Hirte, edited, with commentary, by Daizohkutsu R. Otsu.

16. Тому есть параллели. Например, в Африке демонов, устраивающих бури или затмение солнца, отгоняют при помощи громкого шума.

17. Apuleius, The Golden Ass, book IX, iv-vi, pp. 545-549.

18. Cf. R. Merkelbach, Isisfeste in griechisch-romischer Zeit.

архетипы и символы, мифология, индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"