Перевод

Глава 12. Материя и женское

Золотой Осел Апулея

Мария Луиза Фон Франц

Золотой осел Апулея

Глава 12

Материя и женское

На следующее утро, прекрасным весенним днем, начинается процессия к морю во славу богини Исиды. Это празднество отмечается после зимы, когда корабли и лодки снова выходят в море, и люди несут к морю светильники и огни, чтобы проводить первый корабль. В процессии жрецы мистериального культа несут различные символы богини,[1] которые имеют глубокое символическое значение.

Один из жрецов несет золотой светильник в форме корабля, указывающий, что свет богини ведет над водами бессознательного. Другие жрецы несут небольшие алтари с богами, что соответствует египетскому обычаю мыть статуи богов, а потом возвращать их в храм. Один несет кадуцей Меркурия, а на символ правосудия указывает левая рука Исиды, которую нес другой жрец. Этот обычай древнее египетской цивилизации, ведь левая рука – очень древний апотропный талисман. В исламе он позже стал рукой Фатимы, дочери Мухаммеда, которая до сих пор защищает от дурного глаза.

Другим объектом был золотой сосуд в форме груди, символ богини-матери, наделяющий молоком и пропитанием. Возлияния молока всегда происходили над могилой Осириса, ведь считалось, что молоко может питать и оживлять мертвых.[2] С исторической перспективы интересно, что Зосима из Панополиса, греко-египетский алхимик, чьи видения анализировал Юнг,[3] в своем трактате пространно пишет об этом «сосуде в форме груди», который использовали алхимики. Он говорит, что этот сосуд был «тайной искусства», так что здесь видна прямая и фактическая связь между символом мистерий Исиды и одним из древнейших алхимических документов.[4] На самом деле, между этими двумя мирами существует огромное количество общего. Зосима, будучи египтянином, конечно же, был знаком с мистериями Исиды и потому использовал сосуды и инструменты ее культа в на алхимическом пути. Следующим объектом была золотая корзина для зерна. Это тоже символ Осириса, который умирает и возрождается как зерно. В Каирском музее есть зерновая мумия в форме Осириса, покрытая льняным материалом, вымоченная и поддерживаемая в сырости, чтобы из нее прорастало зерно. Это была часть ритуала воскрешения.

За ними в процессии следует не описанный сосуд, а потом жрец со статуей Анубиса. Он отвечает за весь ритуал мумификации в Египте, ведь Анубис, бог с головой шакала, согласно мифу, нашел кости мертвого Осириса и снова собрал их.

Все объекты в процессии имеют особый смысл. Некоторые указывают на Исиду, другие – на Осириса. Но потом текст выделяет особенно святой символ: сияющая золотая урна небольшого размера, покрытая иероглифами, с далеко выступавшим горлышком с одной стороны и широкой ручкой, обвитой змеей, с другой. Апулей не описывает глубинного смысла этого сосуда, но говорит, что он представлял собой «нерушимую тайну», сокрытую «в нерушимом молчании». Этот круглый золотой сосуд напоминает нам прежде всего священный мистический сосуд в алхимии, который считался символом космической целостности. Например, Зосима говорит об алхимическом сосуде, что это круглая чаша, представляющая целостность космоса, в которой происходит алхимический процесс.[5] В алхимии он представляет собой всеобъемлющий принцип и концепцию (concipere, «постигать») содержащегося; то есть, психологическое отношение или подход к материи, к таинству алхимии. Он символизирует концентрацию и полную глубинную интроверсию, необходимую для должного подхода к материи и тайне космоса. Все это и символизирует сосуд, и некоторые алхимические философы даже говорит, что lapisphilosophorum, философский камень, в сосуде и сам сосуд – это одно и то же, разные аспекты одной и той же тайны. У Апулея сосуд, вероятно, представляет Осириса. Мне было приятно обнаружить, что Меркельбах приходит к тем же выводам. Бесчисленные урны и сосуды с человеческими головами, найденные в Египте, символизировали Осириса. Он также часто представал как сосуд, наполненный водой Нила. Это был святейший символ, невыразимый символ; по своему смыслу он соответствовал преображенной гостии в великом таинстве католической церкви.

Как и прочие, этот символ сосуда тоже имеет глубоко первобытные корни, уводящие в Центральную Африку, и спустился в Египет по Нилу. Лео Фробениус нашел в верхнем течении Нила племена, у которых был следующий погребальный обряд: когда вождь умирал (он был носителем божественной маны, божественной силы, воплощенной в нем), его тело помещали в отдельную хижину, подвесив на своего рода сетке. Под ней ставили сосуд, в который стекали выделения трупа. Через время труп высыхал, а в сосуде оставалась неаппетитная жидкость, обычно полная червей и личинок. Ее сливали в отдельный сосуд, потому что она представляла собой душу, покинувшую тело в виде жидкости. Затем сосуд закрывали, оставив одну дырочку, в которую вставляли бамбуковую палочку. За ней следили день и ночь, и когда оттуда показывался червяк или насекомое, считалось, что душа из него выбралась. Затем сосуд полностью закрывали и вместе с сушеным трупом помещали в пещеру. Здесь сосуд с жидкостью представлял духовную сущность души мертвого царя. Считалось, что душа, покинувшая сосуд в виде насекомого, переходила к наследнику, который становился представителем того же божественного начала. (В Египте насекомым был скарабей.) В некоторых других племенах были несколько иные обряды, но за ними всегда стояла идея передачи души и духовной сущности мертвого царя наследникам, вождям племени.

Так что сосуд содержит психическую сущность бога-царя во время его перехода от смерти к перерождению. Согласно египетской мифологии, он представляет собой Осириса в процессе трансформации в Гора.[6] Когда Осириса мертв, Исида хранит сосуд с его душевной субстанцией.[7] Позже он перерождается как Гор, новый солнечный бог, солнечное дитя. С психологической точки зрения, это загадочный момент преображения, когда наши сознательные представления о боге «мертвы» и перерождаются в бессознательном. Тайна сосуда для египтян была тайной смерти и воскрешения солнечного бога. Этот сосуд из мистерий Исиды продолжает свое существование как Священный Грааль. Согласно легенде, Христос явился Иосифу Аримафейскому и вручил ему сосуд, содержащий кровь из пробитого бока, доверив его как тайну традиции Грааля. Так что здесь снова появляется живая сущность мертвого бога, скрытая тайна, дарующая жизнь после смерти. Когда Христос умер, он забрал тело с собой. Он не оставил следов земной жизни, кроме крови, которую ранние христианские мистики толковали как его психическую жизнь, anima Christi, сохранившуюся в чаше Грааля.

Вот как история традиции Грааля началась в средневековье. Это загадка сосуда, содержащего тайну смерти и перерождения образа бога, нуминозная возможность перерождения Гора-ребенка, символа Бога, символа Самости, которая перестала быть частным принципом и снова наделяет целостностью существования. Гор тождественен с перерожденным Осирисом, когда покидает сосуд. После этого начинается рассвет. Первобытные племена поклоняются не солнцу, а тому нуминозному моменту, когда встает солнце.[8] Когда солнце немного восходит над горизонтом, оно перестает быть божественным. Восход, aurora consurgens,[9] - это момент, когда появляется осознание Самости из сосуда бессознательной психики. Лучше всего это можно описать или амплифицировать на современном африканском материале, из которого происходят как египетский символизм, так и символизм Грааля.

В Абоми, Нигерия, жили племена, которые поклонялись богу-оракулу по имени Гбааду. Он воплощал истину, выражавшуюся в предсказаниях.[10] Считалось, что Гбааду представлял собой высшую степень самопознания, доступную человеку. Его параллелью был бог Фа. Имена Фа также составляли целое предложение: «Солнце восходит, и стены окрашиваются в розовый цвет». Старый знахарь добавлял: «Когда человек понимает истину, это все равно, что восход, солнца, когда серые стены становятся розовыми». Это Гор-Осирис, когда он выходит из сосуда.

Осел Луций видит проходящую процессию, и, следуя своему сну, ищет глазами жреца, который несет венок из роз. Увидев его, Луций проталкивается через толпу. Жрец, который получил указания во сне, протягивает розы ослу, и тот поедает их. Поедая цветы, Луций теряет форму осла, которая опадает, как одеяние, и превращается в голого человека. Жрец зовет людей, которые покрывают Луция льняными одеждами, а потом обращается к нему перед всеми, говоря, что он свободен и спасен великой богиней Исидой, и потому должен стать ее слугой. Все поражены, и люди прославляют богиню. Затем процессия продолжается:

Не обмануло божественное предсказание — тут же спадает с меня безобразная личина животного: прежде всего исчезает грязная, свалявшаяся шерсть, толстая шкура становится тоньше, огромный живот уменьшается, на ступнях ног копыта разделяются на отдельные пальцы, руки перестают быть ногами, но поднимаются для исполнения своих высоких обязанностей, длинная шея укорачивается, пасть и голова округляются, огромные уши принимают прежние размеры, зубы, подобные камням, снова делаются небольшими, как у людей, и хвост, который доставлял мне больше всего мучений, исчезает без следа! Народ удивляется, люди благочестивые преклоняются при столь очевидном доказательстве великого могущества верховного божества, подобном чудесному сновидению, и при виде быстрого превращения громогласно и единодушно, воздев руки к небу, свидетельствуют об этой столь славной милости богини.[11]

В античности розы были посвящены Афродите-Венере и Дионису и символизировали eros. Венки из роз можно найти на могилах, где они, вероятно, означали «победный венок» воскрешения из мертвых.[12]

Затем текст повествует, что Луций возвращается к возлюбленной фигуре богине и поселяется в доме в священной области (temenos), где живет долгое время, пока не получает посвящение:

…наняв внутри храмовой ограды помещение, устраиваю себе временное жилище, посещаю богослужения, пока еще — низшего разряда, не разлучаюсь с жрецами, неотступный почитатель великого божества. Ни одна ночь, ни один сон у меня не проходил без того, чтобы я не лицезрел богини и не получал от нее наставлений; частыми повелениями она убеждала меня принять наконец посвящение в ее таинства, к которым давно уже был я предназначен. Хотя я и пылал страстным желанием подчиниться этим приказам, но меня удерживал священный трепет, так как я находил весьма трудным делом беспрекословное подчинение святыне и нелегкой казалось мне задачей соблюдение обета целомудрия и воздержания — ведь жизнь исполнена всяческих случайностей, она требует осторожности и осмотрительности. Обдумывая все это вновь и вновь, я, хотя и стремился поскорее принять посвящение, все как-то откладывал исполнение своего решения.[13]

Этот отрывок рассказывает о широко распространенном в античности явлении, называемом katoche. Katochoi – это люди, которые, будучи одержимы богом или богиней, посвящали себя служению и жили в стенах или во дворе храма месяцами или даже годами. Они освобождались от налогов и, даже приговоренные к тюремному заключению, могли не покидать храм. Потому многие толкователи считали, что это не было связано с экстатической одержимостью божеством, просто эти люди искали в святилище убежища от полиции и преследователей. Однако, с психологической точки зрения споры на эту тему бесплодны. Можно просто сказать, что это означает доминирование архетипа или служение архетипической фигуре в состоянии транса или внутреннее преображение. Katochoi добровольно соглашались на заточение, которое могло длиться годами, полностью лишившись связи с внешним миром. Преступник, нашедший убежище в храме, тоже был практически узником; ведь ступи он за пределы храма, его тут же задержали бы; если он совершил правонарушение, у него был выбор между светской или религиозной тюрьмой – в любом случае это была тюрьма.

Около тридцати лет назад был найден папирус, написанный человеком по имени Птолемей, который жил как katoche в храме Сераписа в Египте. Он записывал свои сны, что было обязательно, и, похоже, что жрецы толковали их. Тот, кто читал сонник Артемидора, подумает, что тогда людям снились иные сны, только о синхронистичных событиях, и только «большие сны». Но это не так. Просто в античной научной литературе о сновидениях рассматривались только такие сны. Но в папирусе Птолемея сохранились сны обычного человека, самые обыкновенные сны. Ему снилась семья, проблемы с деньгами и так далее. Эти сны для нас непонятны, потому что нет личностных ассоциаций, но, по крайней мере, из них мы знаем, что людям тогда сны снились так же, как и нам, хотя в остальной литературе сохранились детали только архетипических снов. В temenos или katoche вокруг храма были даже жрецы, которые специализировались на толковании сновидений.[14] Так что эти katoche по сути проходили «анализ». Процедура была такой же, как сегодня, за тем исключением, что выводы из сновидений были несколько иными. Так что katoche было добровольным состоянием полной интроверсии и концентрации на жизни в сновидениях.[15]

В это время к Луцию приходит следующий сон:

Однажды ночью приснилось мне, что приходит ко мне верховный жрец, неся что-то в полном до краев подоле, и на мой вопрос, что это и откуда, отвечает, что это моя доля[16] из Фессалии, а также что оттуда вернулся раб мой по имени Кандид. Проснувшись, я очень долго думал об этом сновидении, размышляя, что у меня никогда не было раба с таким именем. Но все-таки я полагал, что присланная доля во всяком случае обозначает какую-то прибыль. Обеспокоенный и встревоженный надеждой на какую-то удачу и доход, я ожидал утреннего открытия храма. Когда раздвинулись белоснежные завесы, мы обратились с мольбами к досточтимому изображению богини; жрец обошел все алтари, совершая богослужение и произнося торжественные молитвы, наконец, зачерпнув из сокровенного источника воды, совершил возлияние из чаши; исполнив все по священному обряду, благочестивые служители богини, приветствуя восходящее солнце, громким криком возвестили о первом часе дня. И в этот самый момент являются узнавшие о моих приключениях слуги — прямо из Гипаты, где я их оставил, еще когда Фотида уловила меня в коварные сети, и приводят с собою даже мою лошадь, которая неоднократно уже переходила из рук в руки и была наконец отыскана по особой отметине на спине. Вещему смыслу моего сновидения я тем более дивился, что, кроме в точности выполненного обещания касательно прибыли, рабу Кандиду соответствовал возвращенный мне конь, который был белой масти.[17]

В соответствии с классическими взглядами на толкование сновидений, Кандид рассматривается как упомянутый слуга. Остаток сна не толкуется, ведь для Апулея-Луция важно только синхронистичное событие; он рассматривает его как «знак» того, что богиня присматривает за ним, что он на верном пути. Об этом сне можно сказать больше, но, думаю, на этом уровне древнего толкования достаточно. Например, жрец предлагает Луцию долю, присланную из Фессалии, родины его матери, где он узнал о колдовстве и стал ослом. Можно сказать: все, что Луций пережил до сих пор, было негативным, но теперь достигнута поворотная точка, и он получает от Матери-Земли внутреннее питание, которое помогает снова установить человеческие отношения. Все это предвещает преображение негативного материнского комплекса. Из Фессалии приходит возможность связанности, сообщества и питания из бессознательного, и, наконец, Луций снова находит свою белую лошадь.

В начале мы говорили, что лошадь мифологически связана с солнечным героем и представляет собой тот аспект либидо, который уносит к духовному, а не хтоническому. Луций потерял свою светлую лошадь очень давно и полностью погрузился во тьму. А теперь свет и движение к сознанию, которые ранее отвергались, возвращаются. Candidus по-латыни означает «белый», невинный в смысле легкого, простого и спонтанного, девственно-белый. Таким образом, можно сказать, что Луций возвращается к спонтанному отношению к жизни, не отягощенному сложностями. Большинство невротиков, особенно мужчины с негативным материнским комплексом, испытывают трудности со спонтанностью, поскольку их чувства сильно изувечены. Такой мужчина не осмеливается быть открытым, потому что боится «ужасной матери» в каждой женщине. Если он примет невинное, спонтанное и искреннее отношение к жизни, всякая женщина может его ранить. Из этого мы можем сделать вывод, что Луций снова открывает свое чувство и идеалистичную сторону, которая до того была покалечена негативной матерью и утрачена в момент вторжения тьмы, а теперь эта невинность обнаружилась в новой форме.

Мы можем полагать, что его чистейшие и спонтанные чувства теперь связаны с мистериальным культом Исиды, в котором его сердце может снова ожить. На это указывает белое одеяние, которое он получает во время преображения. Белое одеяние также использовалось христианами во время крещения, чтобы продемонстрировать новую установку, когда всякая греховность опадает, и жизнь начинается заново. Христианское толкование больше связано с идеей этики и греха. Но можно сказать, что всякое бессознательное загрязнение означает утрату связи и искренности по отношению к себе. Когда человек честен с собой, он обнаруживает новое отношение и новый импульс к жизни, возвращается к спонтанности и естественности. Сон показывает, что Фессалия, где Луций был околдован, теперь означает нечто положительное. Это архетип матери, который, наконец, явил другую сторону. В этом свете две ведьмы, которые убили Сократа в начале истории, были формой богини Исиды.

В жизни Луция доминирует великая богиня в своем двойном аспекте. После того, как негативная форма архетипа истощилась, произошла enantiodromia к позитивному аспекту.

Ожидая посвящения, Луций становится нетерпеливым, но текст говорит, что жрец проверяет его, дружески разговаривая, «как отцы обыкновенно сдерживают несвоевременные желания своих детей». (Это можно сравнить с поведением пациентов, которые после трех недель анализа сами хотят стать аналитиками!) Но жрец просит его быть терпеливым:

Он же, муж степенный и известный строгим соблюдением религиозных обрядов, кротко и ласково, как отцы обыкновенно сдерживают несвоевременные желания своих детей, отклонял мою настойчивость, утешая и успокаивая меня в моем смятении добрыми надеждами.

— Ведь и день, — говорил он, — в который данное лицо можно посвящать, указывается божественным знамением, и жрец, которому придется совершать таинство, избирается тем же промыслом, даже необходимые издержки на церемонию устанавливаются таким же образом. — Ввиду всего этого он полагал, что мне нужно вооружиться немалым терпением, остерегаясь жадности и заносчивости, и стараться избегать обеих крайностей: будучи призванным — медлить и без зова — торопиться.[18]

Всякая спешка, говорит жрец, опасна:

Да и едва ли найдется из числа жрецов человек, столь лишенный рассудка и, больше того, готовый сам себя обречь на погибель, который осмелился бы без специального приказания богини совершить столь дерзостное и святотатственное дело и подвергнуть себя смертельной опасности: ведь и ключи от преисподней, и оплот спасения — в руках у богини.[19]

Позже Луций в другом сне узнает о времени и месте посвящения, а также имя великого жреца Митры, который посвятит его, потому что их связывает «какое-то божественное сродство светил». Утром, когда Луций рассказывает сон своему жрецу, выясняется, что жрец и сам узнал о том же во сне, и для церемонии все готово.

То, что жрец назван «Митрой»[20], и то, что между ними есть соответствие в гороскопах, указывает на психологическое «родство», как бывает алхимическая «близость» или душевное родство между аналитиком и анализандом, так что верные отношения устанавливаются немедленно. Никто не захочет анализировать человека, которого находит отвратительным, хотя если есть негативные чувства, возможно, есть и родство.

Луция наставляют в священных текстах, некоторые из которых состоят из иероглифов, записанных по спирали. Такие рисунки из текста, записанного особым образом, существуют и обнаруживаются, кроме того, в некоторых ранних алхимических текстах. Текст начинается на внешнем конце спирали и движется к центру. Алхимические предписания и магические формулы иногда записывались в форме мандалы, что снова показывает связь алхимии с мистериальными культами. Луций-Апулей снова почти ничего не говорит о содержании этих наставлений, проявляя уважение к мистериям:

Я бы сказал, если бы позволено было говорить, ты бы узнал, если бы слышать было позволено. Но одинаковой опасности подвергаются в случае такого дерзкого любопытства и язык и уши.[21]

Даже в случаях христианской пропаганды против мистерий их подлинное содержание не выдавалось, что показывает их нуминозность, и даже когда посвященные обращались в другую религию, они были так глубоко тронуты, что не раскрывали тайны. Некоторые христианские Отцы Церкви сделали лишь несколько скудных упоминаний о мистериях. Сам Луций говорит:

Достиг я рубежей смерти, переступил порог Прозерпины и вспять вернулся, пройдя через все стихии; в полночь видел я солнце в сияющем блеске, предстал пред богами подземными и небесными и вблизи поклонился им.[22]

Вот и все, что мы знаем об этой части посвящения: видение полуночного солнца, иными словами, просветление, которое приходит снизу, и осознание высших и низших богов. Согласно египетской космографии, Ра пересекает небеса днем, а потом опускается на Западе. Ночью он плывет на лодке через подземный мир. Бог Сет убивает змея Апопа каждую ночь, потом Ра появляется как Хепра, скарабей, на Востоке, после чего начинается дневное путешествие по небу.

В погребальном тексте Исиду называют «госпожой света в царстве тьмы».[23] Посвящения в мистерии Исиды и Осириса были подземными культами с хтоническим аспектом; потому Луций поклоняется полуночному солнцу. Посвящение – это спуск в подземный мир и просветление принципом сознания, которое появляется из бессознательного, в противоположность учениям коллективного бессознательного. (Они тоже могут даровать просветление, но это будет сияние дня.) Луций переживает все это в некой символической форме и поклоняется богам, соответствующим часам дня и ночи, различным персонификациями солнечного бога. Посвященный проходит всю ночь, а потом:

Настало утро, и по окончании богослужения я тронулся в путь, облаченный в двенадцать священных стол; хотя это относится к святым обрядам, но я могу говорить об этом без всякого затруднения, так как в то время масса народа могла все видеть. И действительно, повинуясь приказанию, я поднялся на деревянное возвышение в самой середине храма, против статуи богини, привлекая взоры своей одеждой — виссоновой, правда, но ярко расписанной. С плеч за спину до самых пят спускался у меня драгоценный плащ, и со всех сторон, откуда ни взгляни, был я украшен разноцветными изображениями животных: тут индийские драконы, там гиперборейские грифоны, порожденные другим миром и подобные крылатым птицам. Стола эта у посвященных называется олимпийской. В правой руке я держал ярко горящий факел; голову мою окружал великолепный венок из листьев ослепительно прекрасной пальмы, расходившихся в виде лучей. Вдруг завеса отдернулась, и, разукрашенный наподобие Солнца, словно воздвигнутая статуя, оказался я пред взорами народа. После этого я торжественно отпраздновал день своего духовного рождения, устроив обильное и веселое пиршество.[24]

Концовка указывает, что во время посвящения Луций не только прошел путем солнечного бога, но и слился с Солнцем в конце. Утром он сам стал новым богом солнца. То же самое практиковали в мистериях Митры, и это связано с известным solificatio, на которое ссылаются алхимические тексты.[25] Там момент реализации делания часто описывается как появление солнца над горизонтом, что означает рождение новой формы сознания после спуска в бессознательное. Психологически solificatio соответствует завершению процесса индивидуации.

Позже, попрощавшись с «отцом», великим жрецом Митрой, Луций возвращается в Рим:

…пускаюсь в путь, чтобы вновь увидеть отеческий дом после столь долгого отсутствия. Но остаюсь я там всего несколько дней, потому что, по внушению великой богини, поспешно собрав свои пожитки, сажусь на корабль и отправляюсь в Рим. … С тех пор главным моим занятием стали ежедневные молитвы верховной богине, Изиде-владычице, которую там с глубочайшим благоговением чтили под названием Полевой — по местоположению ее храма; был я усердным ее почитателем — в этом храме хотя и пришелец, но в учении свой человек. Вот великое Солнце, пройдя весь круг зодиака, уже завершило свой годовой путь, как вдруг неусыпная забота благодетельного божества снова прерывает мой покой, снова напоминает мне о посвящении, снова — о таинствах. Я очень удивился: в чем дело, что предвещают слова богини? Да и как не изумляться! Ведь я уже давно считал себя вполне посвященным. Покуда я религиозные сомнения эти отчасти своим умом разбирал, отчасти подвергал рассмотрению служителей святыни, я узнаю совершенно неожиданную для себя новость: что только в таинства богини был я посвящен, но обрядами Озириса непобедимого, великого бога и верховного родителя богов, никогда просвещен не был…[26]

Мы видели, что Осирис, пройдя через подземный мир, в конце поднимается над горизонтом как бессмертная звезда и сливается с новым богом солнца. Таким путем следовали все посвященные в мистерии. В некоторой форме всякий умерший сливается с этим всеобщим космическим богом.

Христианство учит преображению человека в бессмертное существо после смерти и Страшного Суда. Таким образом, бессмертие – это надежда или обещание, а потому предмет веры. В античных культах мистерий, напротив, был своего рода символический ритуал, который должен был давать это превращение в бессмертного еще при земной жизни. Та же идея существовала в алхимии; тексты часто говорят о создании «камня философов», что в то же время означало создание нерушимого тела воскресения. По христианским представлениям, на Страшном Суде мы будем воссозданы в новой форме и войдем в жизнь вечную; алхимики, с другой стороны, думали о ней как о внутреннем опыте, которые получают еще при жизни; тело бессмертия или тело славы должно быть получено при помощи медитации или алхимического процесса, как «алмазное тело» в восточных культурах, которое создается при жизни. Из смертного тела извлекается бессмертное ядро, которое сродни дыханию. Та же идея была в античных культах мистерий: вечная личность созидается уже в этой жизни, а не проецируется на посмертную сферу.

К сожалению, здесь я не могу полностью рассмотреть проблему алхимии, хотя и следовало бы, потому что именно тут она начинается. Алхимия содержала в зародыше те идеи, которые христианское учение отвергло, но они возродились во времена Возрождения, а в арабском мире даже раньше. Они также появились в некоторых движениях в западной цивилизации, которые вновь проникли в Европу во времена крестовых походов, когда тамплиеры прикоснулись к арабским традициям. Кроме того, в легендах о Священном Граале арабский и античный символизм мистерий во многом сохранился и неожиданно вновь появился во времена крестовых походов, но не был признан Церковью.

После этого Апулей-Луций возвращается в Рим и живет обычной светской жизнью, пока еще один сон не возвещает, что теперь пришло время для посвящения в мистериальный культ Осириса. Сначала он был удивлен, так как думал, что нет разницы между культами Осириса и Исиды, но сон говорит, что есть высшие области, о которых он не знает. Все повторяется, как в первый раз:

В ближайшую же ночь увидел я какого-то жреца в полотняном одеянии; в руках у него тирсы, плющ и еще нечто, чего я не имею права называть; все это он кладет пред моими ларами, а сам, заняв мое сиденье, говорит мне, чтобы я приготовлял обильную священную трапезу. И для того, разумеется, чтобы я лучше мог узнать его, он отличался одной особенностью, а именно: левая пятка у него была несколько искривлена, так что при ходьбе в его поступи была заметна легкая неуверенность. После такого ясного выражения божественной воли всякая тень неопределенности исчезла, и я тотчас после утренних молитв богине стал с величайшим вниманием наблюдать за каждым жрецом, нет ли у кого такой походки, как та, что я видел во сне. Ожидания мои оправдались. Вскоре я заметил одного из пастофоров, у которого не только походка, но вдобавок и осанка и внешность точь-в-точь совпадали с моим ночным видением; звали его, как я потом узнал, Азинием Марцеллом — имя, не чуждое моим превращениям. Я не стал медлить и тут же подошел к нему; он и сам уже, разумеется, знал о предстоящем разговоре, так как, подобно мне, давно уже был предупрежден свыше, что речь пойдет о посвящении в таинства. Накануне ночью ему приснилось, что когда он возлагал венки на статую великого бога… и из уст его, изрекающих судьбы каждого в отдельности, услышал, что послан будет к нему уроженец Мадавры, человек очень бедный, над которым сейчас же нужно свершить священные обряды, так как, по божественному его промыслу, и посвящаемый прославится своими подвигами, и посвятитель получит высокое вознаграждение. Предназначенный, таким образом, к божественному посвящению, я медлил, вопреки своему желанию, из-за недостатка средств. Жалкие крохи моего наследства были истрачены на путешествие, да и столичные издержки значительно превышали расходы тех дней, когда я жил в провинции. Так как неумолимая бедность стояла у меня на пути, а внушения божества все настойчивее меня торопили, то я очутился, по пословице, между молотом и наковальней. Все чаще и чаще, побуждаемый божеством, я терял спокойствие, наконец убеждения перешли в приказания. Тогда я, распродав свой запас одежды, довольно скудный правда, кое-как наскреб требуемую небольшую сумму.[27]

В этот раз Луций призван быть не просто посвященным Осириса, но и одним из его жрецов, pastophore. Pastophoroi – это жрецы, которые носили священные барки в процессиях. Осирис являлся им во сне, призывая в жрецы:

И вот прошло всего несколько дней, как неожиданно, к великому моему удивлению, снова раздается зов свыше, приказывающий мне в третий раз подвергнуться посвящению. Обеспокоенный немалой заботой и придя в сильное волнение, я крепко задумался: куда клонится это новое и неслыханное намерение небожителей? что еще осталось неисполненным, хотя я подвергался дважды посвящению? …

Затем божественное видение — величественный мой увещеватель — возвещает мне обо всем, что необходимо сделать. Сразу же после этого, не откладывая и попусту не затягивая дела, я сообщаю своему жрецу обо всем виденном…[28]

Совершив ритуальные приготовления, Луций добавляет:

…не пожалел я о хлопотах и издержках: по щедрому промыслу богов, выступления в суде стали приносить мне изрядный доходец. Наконец, через несколько деньков бог среди богов, среди могучих могущественнейший, среди верховных высший, среди высших величайший, среди величайших владыка, — Озирис, не приняв чужого какого-либо образа, а в собственном своем божественном виде удостоил и почтил меня своим явлением. Он сказал мне, чтобы я бестрепетно продолжал свои славные занятия в суде, не боясь сплетен недоброжелателей, которые вызваны отличающими меня трудолюбием и ученостью. А чтобы я, не смешиваясь с толпой остальных посвященных, мог ему служить, избрал меня в коллегию своих пастофоров, назначив даже одним из пятилетних декурионов. Снова обрив голову, я вступил в эту стариннейшую коллегию, основанную еще во времена Суллы…[29]

Осирис – это божественный сын, муж и брат Исиды, потому новое посвящение означает, что теперь Луций стал божественным мужем и сыном великой богини-матери. Прежде он был негативно одержим богом puer aeternus, но теперь развитие достигло цели, так что он осознает себя богом, вечным сыном Великой Матери. Божественный аспект индивидуума здесь осознает в символической форме. Луций осознает внутреннюю божественную сущность.[30] Юнг называет это осознанием Самости. Символизм в культе Исиды означает осознание анимы, но теперь наступает время для осознания Самости, божественной внутренней природы. Ценность опыта, благодаря которому он установил положительные отношения с богиней, теперь видна в жизни. После третьего посвящения Луций осознает себя богом, а также слугой божественного начала; он и то, и другое, хозяин и слуга.

Уже упоминалось, что в христианстве есть аналогия с мифом Осириса в цикле легенд о Священном Граале.[31] После смерти на кресте Христос был погребен в гробнице, закрытой камнем. Когда женщины пришли помазать тело, ангел сказал им, что Христа здесь нет, он воскрес. Согласно легенде второго или третьего века, Иосиф Аримафейский в видении узнал о воскрешении Христа, который дал ему сосуд, наполненный кровью, и сказал, что избрал его, Иосифа, чтобы тот передавал тайную традицию и культ его погребения. Здесь, как и в культе Осириса, символ мертвого бога – это сосуд, в котором содержится его кровь, так сказать, жизненная субстанция. Позже легенда изменилась, и считалось, что сосуд был утрачен, пересек море и застрял в фиговом дереве в Марселе, где был обнаружен и перенесен в монастырь Фекан. Так Священный Грааль попал во Францию.

Здесь снова появляется аналогия с мифом об Осирисе, в том, что сосуд содержит божественную сущность. Это архетипический мотив воскресшего бога, который после краткой человеческой жизни оказывается убит, а потом продолжает жить в форме душевной субстанции, сохранившейся в сосуде, из которого невидимо исходит его дух. Согласно легенде, иногда из священного сосуда слышался голос, помогавший рыцарям. Можно задаться вопросом, зачем нужна была такая реликвия, чтобы исполнить предписания христианской веры? Если рассмотреть историю религий, мы увидим, что во многих религиях были фазы, во время которых религиозные символы, изначально переживаемые индивидуально, переходили в организации и коллективно признанные ритуалы и литании. Сам Христос изначально переживался как Богочеловек малым кругом апостолов. Святой Павел пережил столкновение с ним в видении.[32] Своим быстрым распространением христианство во многом обязано снам и видениями отдельных индивидуумов. Описания жизней монахов, мучеников и святых повествуют, например, о фигуре, облеченной в свет, с венком из роз на голове или огромного роста пастухе. Такие сны часто не уточняют, что речь идет о Христе, но всякая мужская божественная фигура немедленно толковалась именно так, и для мужчин она стала носителем видений Самости, а для женщин позитивным анимусом.[33]

Так Христос оставался живым архетипом, с которым многие люди были связаны посредством личного внутреннего опыта. Христос для них был божеством, с которым можно соприкоснуться на опыте, тем, кто жил среди них, действовал в сердце сообщества и влиял на жизни. Позже живой символ угас, потерял эмоциональное качество и нуминозность, и это привело к тому, что все больше людей знали только от бабушек, что был такой бог, но сами уже не имели с ним никаких отношений. Они молились как раньше, потому что были научены молитве, но уже не говорили о личном религиозном опыте. Вот почему Ницше в критический момент своей жизни сказал: «Бог мертв». Однако, он не мертв, только жизнь его стала невидимой, вернулась в лоно, из которого он родился, в бессознательную архетипическую изначальную форме; в этом состоянии он стал богом, обитающем в сосуде.

Таким образом, можно сказать, что круглый сосуд символизировал тайну человеческой психики, в которой скрывается живая божественная сущность, иными словами, вечная и нерушимая божественная реальность. Хотя человек иногда почитает Бога, а иногда не верит в него, в психике всегда присутствует вечная сущность Бога, который не может умереть. Фигуре Христа угрожает опасность стать мертвым богом, но пока он воплощает архетип, он вечен. Он воплощает опыт архетипической реальности, и в этом смысле бессмертен. Он выжил после смерти благодаря возвращению в лоно бессознательной психики, из которой появился. Сосуд и божественная сущность в нем – это символ психологического подхода и переживания, в котором все религиозное воспринимается изнутри, а не во внешних формах. Ничто больше не спроецировано на образы и ритуалы или организации. Это снова личный нуминозный опыт индивидуума. Это момент, когда мертвый бог возвращается в сосуд, из которого снова появляется тем, кем всегда был: вечной психической реальностью. Вот почему египетский символ сосуда с божественной сущностью в нем сохранился даже в христианстве. Когда возникли сомнения о фигуре Христа, ожили все те легенды о Священном Граале, которые могут придать новое направление. Церковь увидела в материале о Граале некоторую опасность из-за присутствующего в нем индивидуального элемента. Потому некоторое время боролась с этими идеями и называла их еретическими. Но они продолжали жить в алхимии и тайных обществах fedeli damore, к которым принадлежали Петрарка и, возможно, Данте. Но насколько хорошо в те времена понимали, что сосуд Грааля символизировал бессознательную психики индивидуума или индивидуума как сосуд для божества? Насколько хорошо понимали, что каждый человек на самом деле сосуд, вмещающий бога? Мы не можем судить. По крайней мере, об этом упоминали поэты, насколько это видно из некоторых сочинений.

Тайные пути мира светской любви, которые продолжали опыт античных мистерий, почти полностью исчезли в семнадцатом столетии. Их вытеснило Просвещение, рационализм и научно-техническое развитие, с которыми мы живем сегодня. Но поскольку архетипические ценности не умирают, в наши дни они повсюду появляются в изобилии сект, в наркотиках, в страстном влечении к эзотерике во всех мыслимых формах.

В то же время эти иррациональные ценности, с которые теперь исчезли из коллективного бессознательного, в неожиданной форме возродились в юнгианской психологии. Благодаря готовности погрузиться в себя и столкнуться с бессознательными силами («пред богами подземными и небесными»), Юнг показал нам, как работать с этими силами. Чтобы принять то, что бессознательное – боги – хочет нам сказать и осознать волю богов, того бога, который проявляется в нас, встать на путь служения ему, не забывая об индивидуальных ограничениях человеческой природы, требуется сильное сознание, достаточно гибкое и скромное.

Не зря Юнг начертал над дверью дома в Кюснахте слова древнего оракула: Vocatus atque non vocatus deus aderit («Званый или незваный, Бог будет здесь»). Даже если мы этого не осознаем, бог выживает после смерти в сосуде нашей души, как в сосуде Осириса или Граале.[34] От нас требует обратить на него внимание и позволить развиться тому, что изнутри стремится к целостности.

Для людей античности было проще найти этот путь, чем для нас, потому что, как мы видели на примере этого романа, у человечества были культы мистерий, которые наделяли его опытом столкновения с бессознательным и Самостью. У нас больше нет этих образов, и потому мы менее защищены от столкновения с силами бессознательного.

Я надеюсь, что эти попытки психологической интерпретации, которые зачастую были только неуверенными предположениями, донесли до читателя следующую мысль: роман Апулея – это крайне важный document humain, который можно поставить в один ряд с «Фаустом» Гете. Он ведет к глубочайшим проблемам западного человека и символически указывает на возможности развития, так и оставшиеся не осознанными.

Примечания

1. Cf. Griffiths, Apuleius of Madaura, 207.

2. Jan Bergmann, Ich bin Isis, p. 147.

3. О толковании этих видений см.Jung, Alchemical Studies, paras. 85ff.

4. Cf. Berthelot, Collection des Anciens Alchemistes Grecs, vol. 1, pp. 199, 220, 291;"Le livre de Komarios," p. 208.

5. В древних текстах сосуд преображения веществ сравнивался с могилой Осириса. Ср. Berthelot, Collection des Anciens Alchemistes Grecs, vol. 1, p. 95.

6. Cf. Griffiths, Apuleius of Madaura, pp. 228ff.

7. Он преобразился в Осириса Гидрейоса.

8. Cf. Jung, Memories, pp. 267ff.

9. Cf. Marie-Louise von Franz, Aurora Consurgens, passim.

10. Cf. Bernard Maupoil, Le Geomancie a Ancienne Cote des Esclaves, pp. 24, 89.

11. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xiii, p. 561.

12. Cf. Griffiths, Apuleius of Madaura, pp. 160 ff .

13. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xix, p. 155.

14. Cf. B. Buchsenschutz, 1raum und Traumdeutung im Altertum.

15. Cf. Erwin Preusschen, Monchtum und Serapiskult.

16. Лат. partesillas – буквально «те части».

17. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xx, pp. 571-573.

18. Ibid., pp. 573-575.

19. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xxiii, p. 581.

20. Митра – солнечный герой иранского происхождения, который воссоединился со своим отцом, солнечным богом.

21. Apuleius, The Golden Ass, ibid.

22. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xxiv, pp. 581-582.

23. Cf. Bergmann, Ich bin Isis, p. 281, note 2.

24. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xxvi, p. 587.

25. Cf. Berthelot, Collection des Anciens Alchemistes Grecs, vol. 1, p. 118.

26. Apuleius, The Golden Ass, book XI, xxvii-xxviii, pp. 587-591.

27. Ibid., xxix, pp. 591-593.

28. Ibid., xxx, p. 593.29. Ibid., p. 595.

30. Это напоминает мне высказывание Христа: «Вы боги» (Ин. 10:34).

31. Cf. Emma Jung and Marie-Louise von Franz, The Grail Legend.

32.Деян. 9:1-19.

33. Cf. Marie-Louise von Franz, The Passion of Perpetua.

34. Этиидеи, здесьзатронутыекратко, развитывработе von Franz, C. G.Jung: His Myth in Our Time, chapter 14.

Библиография

Abt, A. Die Apologie des Apuleius von Madaura und die antike Zauberei. Giessen, 1968.

Andreae, Jean Valentin. Les Noces chymiques de Christian Rosen-creUtz. Strasburg,1616. Tr. by Bernard Gorceix inLa Bible des Rose-Croix. Paris: Presses Universitaires deFrance, 1971.

Andreae, V. Chemische Hochzeit. Stuttgart: Neudruck, 1973.

Apuleius of Madaura. L'Apologie. Translated by P. Velette.Paris: Belles-Lettres, undated.

Florides. Translated by P. Valette. Paris: Belles-Lettres,undated.

The Golden Ass: Being the Metamorphoses of Lucius Apuleius. Translated by W. Adlington, 1566; revised by S. Gaselee. (Loeb Classical Library) Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1915.

The Golden Аss. Translated by Robert Graves. Edinburgh: Penguin Books, 1903.

Opuscules et Fragments. Translated by Beaujeu. Paris: Belles-Lettres, undated.

Aurigemma, L. Le signe zodiacal du scorpion dans les traditionsoccidentales. Paris: Mouton, 1976.

Bergmann, Jan. "Ich bin Isis." In: Studium zum memphitischenHintergrund der griechischen Isisaretalogien. Uppsala, 1968.

Berthelot, M. Collection des Anciens Alchemistes Grecs. 2 vols. Paris: Steinheil, 1897/98

архетипы и символы, мифология, индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"