Перевод

Глава 24. Дионис и Аполлон

Юнгианская психология и страсти души

Марвин Шпигельман

Юнгианская психология и страсти души

Глава 24

Дионис и Аполлон

Дионис III

«И теперь я буду говорить далее. Я, Бог Дионис, буду говорить с вами. До сих пор вы сопровождали меня как ребенка, как мальчика, который был вызволен из чрева умирающей матери и содержался в теле отца. Вы также знаете меня как мальчика, о котором заботились женщины. Давайте теперь вместе обратимся к моему второму аспекту, к моей молодости. Придите и увидьте меня в месте, которое ты, Йогиня Майя, зовешь Свадхистханой. Придите и увидьте меня в области Живота, как ты его называешь, Дочь Гвиневры. Придите и увидьте меня в месте, которое ты когда-то назвал Буддистским, Внук Рыцаря, а теперь ты знаешь его как пространство Вишну и меня в облике юноши. Явитесь ко мне туда. Испытайте его безумие, все вы. Ты, Человек с Картины, уже знаешь, ибо ты – мой посредник, но вы, все остальные, представьте теперь, если сможете, безумие, неистовство и вопли Менад, моих жриц. Вы… вы, женщины, поделитесь сейчас этим неистовым вожделением, этой страстью, хищной любовью, гневным рычанием. Познайте это как безумие и ярость. Ибо здесь находится желание – ни нежная материнская забота, ни жертвенная материнская любовь из центров ниже или выше. Здесь, женщины, вы приносите в жертву ребенка, вы разрываете его на части. Здесь вы становитесь разрушительными, если вы не поклоняетесь мне, не любите меня, не желаете меня, не наполняете меня и себя дикостью винной страсти, голодом вожделения, голодом прикосновения, голодом самого желания. Вперед, женщины, танцуйте в моей манере, танцуйте с бубном, танцуйте под флейты и барабаны. И не танцуйте величавый танец для меня с изящными поворотами. Танцуйте, запрокинув головы. Запрокиньте головы и кричите. Издавайте леденящие кровь крики страсти, желания, ярости. Подхватите свои длинные одежды и откройте их, открывайте вашу сексуальность, ваши страстные желания, покрытые волосами, ваши распутные движения плоти. Увлекайте себя и разъяряйте себя сладострастными движениями желания. И держите тирс, держите этот длинный посох и гордитесь этой шишкой пинии, которую он чествует. Ты, Рыцарь, ты знаешь этот конус*, теперь узнай его как плод пинии, дерева, которое служит мне. И знай, Рыцарь, что ты удостоен большой чести, встретив меня здесь, ибо мужчины не видят, когда женщины поклоняются мне. Они не могут. Йогиня права, мужчины не могут вынести этого. Но ты можешь, Рыцарь, потому что вы можешь быть феминным, быть сокрушенным, полностью отдавшись. Немногие мужчины способны на это. Так служи мне и принимай поклонение, как женщина, как Бог, как я. Так что, танцуй и неистовствуй. Знай, что ты приносишь в жертву ребенка, своего ребенка, но и ребенок – это я. Этот ребенок есть Бог в самом начале: зависимый, спокойный, когда мать рядом. Но теперь матери нет, есть только страсть. Делай это, делай это, делай это».

«Но мы не можем, Господь. Я, Человек с Картины, могу сказать следующее. Мы не может следовать за тобой в этом. Мы не можем, ибо кто может вызвать страсть, пробудить страсть, предаться страсти лишь по указанию? И как можно предаться, когда сам призываешь и контролируешь это? Твои легенды повествуют о трех женщинах, трудолюбивых и уравновешенных, что не поклонялись тебе, не покорились тебе. Ты свел их с ума и они зарезали своих детей, принося жертву. И были и другие. Мы готовы служить тебе, поклоняться тебе, но как мы сделаем это в обычном состоянии, в размеренном побуждении, в зажигательном танце?»

«Хорошо сказано, Человек с Картины. Вы предаетесь мне, поклоняетесь мне, но не одержимы мной. Но разве вы не знаете? Вы уже почитали меня, принесли мне жертвы, следовали за мной! Разве ты не помнишь, Внук Рыцаря, как ты бежали по холмам, раздираемый сумасшествием вины и боли в своей любви к двум и более женщинам? Ты не помнишь? Разве ты не ощущаешь в самих твоих костях память безумия ярости, боли, вожделения и желаний одновременно? Ты не помнишь этого? Ты киваешь, уныло киваешь.

* cone (англ.) – конус; шишка.

Теперь ты можешь вспомнить, как ты почитал меня, служил мне. И ты также забыл о лозе, как ты любил ее, обожал ее, и, таким образом, рискуя своей славой, репутацией, профессией, «хорошими манерами», которые написаны глупыми старыми «жено-мужчинами» и «муже-женщинами», как ты служил мне.

«А ты, Дочь Гвиневры, разве ты не помнишь, как ты страдала от мук твоей любви, твоей боли и голода? Как ты обезумела от горя, от страсти, от голода и жажды? Как ты терпела все это и не пряталась? Всем этим ты служила мне, почитала меня, приносила мне жертву.

«А ты, Майя, весь твой путь был моим. Ты ушла в одиночку в горы, в леса. Ты полностью отдалась страсти медитации, раздирающим силам. Мне не нужно тебе рассказывать, ты и так знаешь. Ибо ты поклонялась мне как Господу Брахме, ребенку, как Господу Вишну, юноше, ты поклонялась мне как Шиве! Мне не нужно говорить тебе что-то еще.

«А ты, Человек с Картины, ты знаешь. Ибо ты есть я в человеческой форме, и я есть ты. Ты знаешь это, я знаю это. Пусть твои друзья узнают об этом. Итак, теперь все трое знают, что ты уже исполнил мой обряд, мое служение, мою обязанность.

«И теперь вы должны знать, что это был также я в вас, кто страдал. Это я внутри вас был ребенком, разрываемым на мелкие куски. Инфантильное, слабое, незрелое, неумелое разрушается, когда происходит инициация ребенка в юношу, переход от нежной детской заботы и образа – к страстям юношеского вожделения. Это был я – тот, кто страдал, и это были вы. Ибо вы испытывали страдания Диониса, вы познали итоги жертвы Бога-ребенка: создание жидкого духа. Таяние вашей твердости (тебе ли не знать этого, Майя?), усиление вашей мягкости (тебе ли этого не знать, Дочь Гвиневры?), испытание вашей силы (разве ты не знаешь этого, Внук Рыцаря?), ваше становление образом Божьим, и исполнителем Бога (тебе ли этого не знать, Человек с Картины?). Создавая вино, вы творите преобразование крови Бога, совершенствование плоти, каление и воплощение духа. Ибо, разве, наряду с хлебом, не обнаруживаем ли мы переживание Бога в вине? В хлебе и вине? Вы уже познали это, Рыцарь III и Гвиневра II. Итак, скоро появится новая образность, новое переживание, а теперь – слушайте и ожидайте…»

Мы услышали слова Бога, и мы ждем. Но мы также продолжаем прославлять его, обозревая его историю, его легенду, какой она пришла к нам от отцов, дедов, тех, из прошлого, мужчин и женщин, кто познал его, взращивая виноградную, вкусив винограда.

Бог появляется юношей, стоящим на мысе, возвышающимся над морем цвета темного вина. Он стоит, с длинными темными кудрями на голове, королевская багряница покрывает его сильные плечи. Появляются пираты и, заметив прекрасного юношу, пришвартовывают к берегу свой многовесельный корабль, намереваясь похитить его и получить выкуп, потому что он, должно быть, сын царя, думают они. Но царственный юноша лишь улыбается. Оковы и путы, которыми они связывают его, спадают, а он лишь улыбается темными глазами, и спокойно стоит у мачты. Кормчий видит это и кричит своим товарищам, что это – не сын царя, а Бог. «Давайте освободим его прямо сейчас!» Но капитан не обращает внимания, ибо он хочет только богатства. А затем корабль был подхвачен сильным ветром, и сладкое ароматное вино начинает струиться по кораблю. Виноградные лозы с гроздьями плодов зазеленели на парусах. Сама мачта стала подобна дереву, обвитому лозой, и гребцам стало страшно. Но теперь юноша, не просто сын короля, принимает форму Льва, могущественно рычащего. И заставляет появиться ужасную медведицу, стоящую на задних лапах. Все сходят с ума от страха и изумления, все, за исключением кормчего, который сохраняет свой здравый рассудок. Лев захватывает капитана, в то время как остальные члены команды в смертельном ужасе бросаются в море и превращаются в дельфинов. Только кормчего пощадил Бог, проявив сострадание к нему. Этому кормчему Бог открывает, что он – Дионис, сын Зевса и Семелы.

Такова легенда, и таков образ Бога в его морском проявлении. Понятно, что Бог в облике юноши должен быть среди воды. Ибо разве не является вода стихией Свадхистханы? Подобно тому, как земля была в Муладхаре, и огонь – в Анахате? И разве этот прекрасный юноша не подобен вдохновляющему как ветер, переменчивому, как вода, Богу? Но в чем суть этой легенды в рамках Пути Диониса? Почему он иногда появляется как мальчик на дельфине, и почему лишь кормчий, который узнает его, избавлен от крайностей безумия и получает сострадание? Кто из нас может постичь это? Человек с Картины, ты – человеческий посредник Бога, поведай нам, расскажи нам».

«Я буду говорить, но лишь если Бог откроет себя мне, воспользуется мной как своим посредником. Тогда я стану говорить. Я слушаю и ожидаю. Бог говорит. Говоря медленно, он является мне, и поэтому я буду говорить и слушать, слушать и говорить.

«Он зарождается на земле, как ребенок, говорит он. Он берет начало на стадии земли, порядка, материнской любви и заботы, любимый женщинами. Как юношу его желают мужчины, но лишь ради прибыли и богатства, только ради выкупа и власти. И таким образом мужчины реагируют на Бога Страсти, Бога эмоций: не уважая энергий в нем, не обращая внимания на королевское одеяние их собственных чувств, их собственных страстей. Они хотят только власти и богатства. Но Бог лишь улыбается: он знает, что в водных глубинах психики, в неизвестных, неизведанных, вздымаемых ветром волнах моря цвета темного вина Богу страсти можно лишь поклоняться, лишь почитать его, он не может быть привязан к древу-мачте энергетических центров и удержан канатами, как простой объект. Кормчий видит это. Та часть души, которая следит за звездами и волнами, за судьбой и чувством, та часть психики, что приводит штурвал – круглую, подобную колесу со спицами, целостность – в равновесие, этот почитатель страсти, только он может взглянуть на силу. Капитан, правитель судна, который стремится лишь к личной выгоде, ничего не видит. И ветер усиливается, прорастают лозы. Ароматные, сладкие ощущения юности появляются первыми (не эти ли органы чувств относятся к первым двум центрам?) и ошеломляют наши юные души. Но они множатся и ширятся: дух, что не может распознать страстей, впадает в ужас. Бог становится львом, рычащим и рыскающим, и мужчина превращается в перепуганную жертву своих собственных желаний и страстей. Медведица встает на задние лапы и выглядит, как человек: мать-Богиня превращает мужчин в запуганных маленьких существ (славься, Шакти, Пожирающая!). Наконец, правящий принцип свергается, и мужчины становятся просто рыбами, превращаются в слуг Бога против их воли, в дельфинов, на которых Бог может ездить верхом. Только кормчий, тот, кто признает Бога, управляет судном, удерживает целостность. Лишь он обретает милосердие, получает благословение. Этот кормчий, этот человек с твердой рукой, зовется Акойтом – «мужем Бога». Он также звался Икарий, первый человек, проявивший гостеприимство по отношению к Богу вина, но убитый его крестьянами, потому что решили, что опьяневшие были отравлены. Разве это судьба того, кто почитает Бога? Он обручен с Богом, но отвергнут массой мужчин. Так, человек подчиняется Богу в той или иной форме: как его умный конь, как его охваченный ужасом и беснующийся сумасшедший, или как его супруг. Да здравствует Бог вина, чей дом – в море цвета темного вина!

«Да здравствует Бог! Он будет править нами из области диафрагмы; охватывать нас из области живота; поддерживать нас из области корневого центра-основы. Мы можем приветствовать, восхвалять и быть подобными кормчему, держа руку на целостности, следя за силами, и быть благословенными. Или мы можем самонадеянно пытаться украсть силы для себя и быть проклятыми собственным вожделением! Или мы можем быть просто маленькими умными игрушками Бога, просто кораблями для перемещения этих энергий и сил! Ибо для ребенка в нас естественно играть. И для периода молодости в нашей жизни еще допустимо быть одержимым Богом. Но в зрелом возрасте нам нужен наш Кормчий, или мы пропадем. Славься, Дионис, славься, Бог, мы приветствуем тебя. Мы приветствуем тебя в нашем детстве, в нашей молодости и в нашей зрелости, и мы есть все это вместе в нашей жизни. Мы приветствуем тебя и поклоняемся тебе: играешь ли ты с нами как с детьми, обнимаешь ли нас как прекрасных юношей, осознаем ли мы тебя как мудрые кормчие. Славься!

«И теперь – к следующему этапу пути, возможно, последнему сказанию в жизни Бога. Ибо сейчас мы приходим к Богу-победителю, триумфатору. Само слово «триумф» происходит от гимна к Дионису, великому Богу, «thriambos». Ибо в финальное явление Бога, после того времени, когда он был затравлен и гоним в детстве, после того, как он доводил менад до безумия и дикости, – это период трансформации, даже о преображения. Это время великого триумфального шествия. В период зрелости Бога появляется упорядоченный танец, в котором «бешеные» женщины превращаются в веселых спутниц. Бог больше не затравленный ребенок, не мужественно-женственный гермафродитный юноша, но бородатый мужчина, чья женственность обитает в его большом длинном одеянии. Теперь его последователи шествуют по всему свету, а животные приручены. Известно, что вино, дух Диониса, может приручать всех животных, даже леопардов и пантер. Дионисийские женщины даже держат таких усмиренных животных в своих домах.

«И больше всех связанной с триумфом Бога оказалась никто иная, как смертная женщина-Богиня, которой суждено было выйти за него замуж, Ариадна, святая и чистая. Ариадна была той, что спасла героя Тесея. Все знают, как она использовала нить или сияющий венок, чтобы вести его через Лабиринт, таинственный лабиринт, где герой убил Минотавра, ее дикого разъяренного брата-быка. Все также знают, что бедная Ариадна была покинута героем в одиночестве на острове Диа, не потому, что он был коварным и неблагодарным, но потому, что Бог явился ему во сне и приказал сделать это. Но Ариадна не знала этого. Она знала только, что она осталась одна на острове, плачущая, страдающая грешная, потому что она помогла герою убить своего собственного брата.

«Она осталась на острове одна, пока Бог ни явился к ней, придя, как ее спаситель и жених. И тот, кто явился, был Дионис. Он пришел как муж и любовник, в своей зрелости. И он вознес преображенную Ариадну к небесам, словно она была чистой и благородной Богиней, как сама Персефона. Или даже как Афродита, ибо некоторые говорят, что здесь ей поклоняются даже как Афродите-Ариадне. Это восхождение началось на «божественном» острове Диа, где Дионис становится мужем преобразившейся женщины, увенчанной золотым венком на небесах. Такова легенда».

«Да, такова легенда, и так наше понимание расширяется. Я, Внук Рыцаря, понимаю. В зрелости Бога, в то время, когда он действительно понят, действительно вступает в отношения с духом в лице кормчего, он вступает в период своего истинного правления, в свое истинное положение укротителя диких инстинктов, как осведомитель души, которая служит герою. Ибо Ариадна, действительно, как мать Диониса, нуждается в избавлении. Но теперь это – сама смертная женщина, бедная душа, что направляет и ведет героя. Бог был сломлен и ослаблен, будучи женщиной и феминным под предводительством великого фаллоса. Но теперь он берет в жены феминное, смертную женщину, которая сама является проводником смертного мужчины. Это тоже душа, которая помогает герою, которая использует и заботливость феминной нити, женское терпение в плетении жизни, и золотой светильник сознания в освобождении героического. И лабиринт – это запутанная спираль из центра живота, из которого человеку необходимо вознестись. Это пожирающее, опустошающее пространство Свадхистханы – места возможного безумия и горя, из которого происходят энергии, и душа вступает в брак в Манипуре. Душа соединяется с Богом и преображается прямо в небеса».

“Слова, слова, Сэр Рыцарь, слова! Я это почувствую, я это познаю! Я, Майя, переживу опыт восхождения из Манипуры к вершинам. Я познаю это!»

«И я тоже, Майя. Ибо разве не Дочь Гвиневры – именно такая женщина, нуждающаяся в искуплении? Разве я – не та самая женщина? И разве не Дионис – особенно близкий супруг для женщин?»

«Что ж, хорошо, дамы. Позвольте мне быть вашим Тесеем, и пусть Дионис будет вашим возлюбленным. Пусть это будет так. Пойте же тогда триумфальный гимн вашему великому Господу. Пойте, ибо я вдруг осознал, что я тоже, отказавшийся быть героем, утверждающий, что сделан из другого теста, нежели мой отец и дед, теперь утверждаю, что я тоже буду героическим. Но я хотел бы быть героем только в том смысле, в котором Тесей был героем, – в служении Богам! И я преклонюсь, покорюсь и прославлю Ариадн этого мира. И я, как и Рыцари, мои отцы, буду служить вам, Леди Гвиневра и леди Майя, ибо, хотя смертные женщины и полны недостатков, так же, как и я, вы – мои Богини! И ты, Дочь Гвиневры, ты лелеяла меня как твоего возлюбленного, и я преклоняюсь перед тобой, как перед Ариадной, героиней, сопровождавшей меня на моем пути, которая дала мне нить и свет».

«Хорошо, Рыцарь. Но я, Гвиневра, заявлю, что ты – не Тесей для меня, дорогой, но любящий брат и друг, ибо ты не оставишь меня в одну на каком-нибудь острове. Скорее, Рыцарь, ты для меня – смертный Дионис, и так я могу соединиться с тобой!»

«Но не для меня, Рыцарь и Леди, не для меня! Я, Майя, – не Леди, я с востока. Я из тех мест, которые Александр завоевал и распространил свое семя и свою культуру, и откуда вернулся с нашей мудростью. Я одинокая последовательница Бога, и узнала его как Брахму, Вишну и Рудру. Позвольте мне познать его, как вашего Диониса! Пусть он войдет внутрь меня и превратить меня в ту, какой я должна быть! Позвольте мне петь гимн!»

Обретает свой дом страсть в моей груди,

Как ребенок, ползет снизу вверх,

Покидая волшебный меридиан,

То сплетенье заботы,

Пещеру-гнездо.

Обретает свой дом страсть в моей груди,

Подпирая юнцом, в животе кипит,

Поднимается вверх, от голодной карги,

Из гонадного паха,

Гробницы утробной.

Обретает свой дом страсть в моей груди,

Триумфально взойдя к диафрагме,

Крепко держит штурвал, правит судном она,

В самом центре, в самой середине,

Где фиады испили вина.

«Я думаю, это плохой гимн, Майя, слабый, правда! Попробуй вместо него, молиться Богу и позволь ему говорить через тебя. Возможно, это то, что я хотела бы попробовать».

«Тогда сделай это! Меня не задело то, что ты говоришь, Гвиневра II, ибо это очень верно. Но, в конце концов, я не поэт. Я сочинила только одно стихотворение, к Кундалини, и у меня нет претензий на этот счет!»

«Хорошо, Майя, я попробую… О, Боже, ты, кого я познала в моих центрах основания, живота и диафрагмы, ты, кого я ощутила в своей дружбе и любви с Внуком Рыцаря, и в моей любви к другим, и моей страсти к другим, я умоляю тебя говорить, петь свой собственный гимн во славу себе и использовать нас, твои несчастные орудия, чтобы мы пели твои дифирамбы. Ибо мы можем петь о тебе и для тебя. И мы можем говорить и направлять, но лишь, если твои силы, твое сияющее лицо и свой свет преобразят нас. Помогите нам укротить наших животных и не быть сожранными ими. Помоги нам любить их и уважать их, но не превращать их в домашних монстров без когтей. Помогите нам следовать сквозь наши страсти, как это делал кормчий, глядя на твою звезду; с почитанием, с жаром, с осторожностью. Помогите нам сохранить целостность!»

«Что ж, хорошо, создания, хорошо. Я, Дионис, буду говорить. Я говорю к вашему состоянию, и я говорю к вашему времени. Я говорю к тому, что предоставлено мне. Вы размышляли над моей природой и деяниями, вы переживали о состоянии моего существа. Вы обдумывали энергии и мою плату. Что ж, тогда, гимн уже спет, деяния возвещены. Если ты еще не возвысилась, Майя, я сожалею. Если ты еще не исцелена, Дочь Гвиневры, я сожалею. Если ты еще не герой, Внук Рыцаря, я сочувствую! Вы знаете, о чем я говорю? Что страсть поднимается, трансформируется, движется выше даже диафрагмы, и восходит даже в сердце! Ибо сердце без страсти – это не более чем просто нежное отношение или пустая медовая сота. А страсть без сердца как разрушительное пламя одурманенных вином демонов. Итак, вы трое видите, что я изменился. Ибо вы изменились. Все трое. А ты, четвертый, Мужчина с Картины, ты – мой человек, ибо ты есть я в них. Ты – мой человек, мой смертный, я приветствую тебя!»

«Я, Человек с Картины, я оробел и ошеломлен. Я таю, я потрясен этим чествованием со стороны Бога! Я подобен ему, и я смягчился. Я стал золотым. И теперь, смотрите, я ношу золотое венок. Я, образ и человек, ношу венок триумфа Бога!

«И я заявляю, что это – не гимн, который исполняется, не подвиг, который провозглашается, не преклонение, которого желает Бог. Это просто бытие человека Медиумом, Посредником, ребенком, юношей и правителем, кормчим и целостностью. Дионис, мой Господь, я – Акойт, я муж и кормчий, и таковыми являются и они, Господи».

Внук Рыцаря

«Что ж, все улажено с Богом Дионисом, все разрешилось. Это истинно для вас, дамы, в вашем радостном подчинении этому великому Богу, этому страстному лидеру феминного, но я должен сказать, с грустью, что все не настолько прекрасно для меня. Вы, вероятно, помните, что совсем недавно я страдал от недуга «пустого центра». Я пережил опыт, когда центральное пространство правящего ока, локус различающего сознания был занят моим старым учителем, который был эмоционален и субъективен. Как вы помните, он спустился в Дионисийские центры, располагающиеся ниже сердца. Результатом стал «пустой центр» в руководящей области головы. Я, как и мои отцы до меня, имел Бога, Отца, управляющего посредством своего гневного и осуждающего третьего глаза, в центре лба. Но сейчас он низошел, и там образовалась пустое пространство. Я , действительно, могу доверять руководству Диониса как Рудры, как страсти темного моря. Я чувствовать себя единым с Человеком с Картины, подобного Акойту, который держит руку на штурвале этого судна. Я даже вижу то, о чем раньше не говорилось: что ветер, который надувает эти паруса, который волнует море цвета темного вина Диониса в области Живота, – это ветер Сердечного центра, Анахаты. Этого дымного пространства с его чувством и любовью, нежно и сильно колышет море, но также и успокаивает его. Так что Кормчий, человек, должен доверить свое судно, свою хрупкую природу полностью страстному морю Диониса, прочно связанному с ветрами из Анахаты, где обитают Иаков и Сестра Сердца, но и наблюдать за звездным или солнечным небом, ибо он должен направлять свой корабль по ним. И это – тот центр, с одним горящим глазом солнца или света множества звезд, который больше не служит мне. Рудра правил в неположенном месте, теперь он обрел свой дом. Но правящее око, небесное око – «пустой центр». Я знаю, Дочь Гвиневры, что ты нашла там подходящих правителей – великий Отца Зевса и его созидающую культуру дочь Афину. Я даже вижу, что ты признаешь Царицу Геру. На самом деле, я полагаю, Гера был женским вариантом Рудры-Диониса управляющего мной в этой области. Но у меня больше нет там правителя или лидера. Я могу полностью принять твой, Дочь Гвиневры, но это непросто для меня».

«Что бы ты сказал на то, чтобы принять мой, Внук Рыцаря? Мой центр Кундалини в области третьего глаза, между бровями, который мы называем Аджной, «Командным центром»? Это – высший центр, второй после наивысшего – Сахасрары. У Аджны вообще нет животного символа; словно этот центр подлинной сущности души не требует телесной реальности. Наши йогины в этом центре осознают, что они сами – сновидение Бога, что все мы участвуем в сновидении-пьесе великого божественного. Но это не просто мистический центр, Рыцарь, мы знаем его как Таттву Манаса, таттву умственных способностей. Ум – в этом центре. Знаешь, как выглядят Боги в этом центре? Шиву называют Шамбу, и он – сам Атман, сверкающий, как пламя, и он сам излучает вокруг искры золотого света. Ты знаешь, что это значит? Это подобно яркому сиянию золотого света сознания Самости, и все искры вдохновения, сознания, излучаются из этого великого центра. Таков Шива, Бог-Мужчина, в этой области.

«А Богиня? Шакти? Она – Хакини, с шестью лицами. Она держит четки, череп, барабан, книгу и сидит на белом лотосе. Она обладает молитвенным настроем, подобно тому, что испытывала Дочь Гвиневры в медитации на Марию, но она также знает реальность смерти, шум барабана призывает Богов, книга, которая увековечивает и распространяет эти призывы и опыт. Наконец, Богиня знает и опирается на чистый белый свет из центра лотоса. Такова наша область Аджны, таков наш центр сознания. Хотел бы ты узнать больше?»

«Я благодарю тебя, Майя, за твою мудрость, за твои слова и твою помощь. Все, что ты говоришь, кажется мне правильным и истинным. И я, действительно, хотел бы узнать больше. И все же… Пожалуйста, не сочти меня настолько шовинистичным, либо слишком маскулинным, или слишком прозападным, но, все же, мужчина и выходец с Запада, и я чувствую необходимость найти свой собственный центр ума, мое собственный центр управления. Может быть, действительно, Майя, суть в этом. Что мне нужно развивать мой собственный центр разума заново и обнаружить, что, в действительности, правит мной и думает за меня. Я знал, что, действительно, старый Учитель был не только эмоциональным судьей. По большей части, на самом деле, он не был таким. Он был таким тираном, что, когда другой центр, Эроса или Диониса, возможно, стал бы утверждать владычество, свою центральную позицию, он послал бы свои стрелы, молнии, возможно, подобно Зевсу. Но я не верю, что он был похож на Зевса, ибо он был больше похож на Геру, как я говорил, или, точнее, на Рудру-Диониса. Но теперь, когда у меня есть великолепный образ Кормчего в море, с благословения Бога, теперь, когда я сам стал подобен Мужчине с Картины, теперь я должен следить за Солнцем или Звездами, чтобы найти свой способ навигации.

«И теперь я интересуюсь своими собственными образами солнца и звезд. Небесное око как солнце, как свет, и множество небесных глаз небес как ночные огни: свет кажется моим символом, но я снова сталкиваюсь с дилеммой Одного и Многих, одного дневного светила и множества ночных светил. Возможно, что я ищу Бога Света? Если так, то, вероятно, он может быть представлен Аполлоном, ибо разве он – не Владыка света? Так же, как Дионис – Бог пышной растительности, виноградной лозы, вина и страстей, земной и водный дух природы, так же и Аполлон – Бог Света. Ибо его свет только солнце, как для Гелиоса, но свет в целом. Возможно, я должен медитировать на этого Бога, исполнить мое почитание этапов его пути, для того, чтобы понять мою собственную дилемму пустого центра света, ока или глаз Небес. Что вы думаете, дамы?»

«Я думаю, это было бы верно, Сэр Рыцарь. В моей собственной медитации на Афину я нашла женский путь к мудрости, к созиданию культуры, к сознательности. И я буду приветствовать твое собственное изучение. Возможно, я тоже могла бы помочь, ибо я не настолько самодовольно удовлетворена моим сознанием, что не стану искать ничего другого».

«И я тоже буду рада вашим размышлениям. Как я уже говорила, меня привлекли ваши западные способы медитации, ваши западные Боги, и я была буду рада учиться, и, если вы захотите, помочь моим собственным Манасом, моим собственным пониманием».

«Что ж, дамы, благодарю вас. Я не знаю, удастся ли мне найти тот опыт, который заполнит этот мой в настоящее время «пустой центр», но я должен попытаться. Мои размышления в прошлом очень помогли мне, поэтому я вновь буду пытаться делать то же. А какому еще Богу надлежит служить подобным образом, чем не сам Аполлон, который ничуть не менее великий Бог, чем Зевс и Афина!

«И потому, Аполлон, зовущийся так же Фебом, Чистый и Очищающий, ты – тот, кто является Богом Света, увижу ли я тебя? Явишься ли ты и примешь ли участие в беседе со мной? Поможешь ли ты мне заполнить эту область третьего глаза, это пространство ума, которое было оставлено твоей противоположностью, Богом Дионисом? Поможешь ли ты, с твоим сладчайшим благоразумием, с твоим даром умеренности, мне уловить сущность Бога Света? И как мне понять тебя? Посредством историй о тебе вас? Или того, что говорили ученые? Или через диалог с тобой? С помощью всего этого, я полагаю, но, думаю, даже чего-то большего. Да… думаю. Ибо как еще можно найти новый образ мышления, новый образ света? Как еще? Ты там, великий Бог?»

В ответ я вижу лишь эту знаменитую статую Аполлона Бельведерского. Я вижу прекрасного и великого Бога, но он не двигается. Он держит в руке предмет. Некоторые говорят, что это эгида, другие – что это оружие в битве против Пифийского Дракона. Но, на мой взгляд, он принимает форму змея, самого Пифона! Глядя на образ этого высокого и красивого Бога, я вижу, как крепко он держит змея, извивающееся существо. Движется только змей, Бог - нет. Но теперь камень Бога немного смягчается, а линии вокруг рта двигаются и губы образуют улыбку. Аполлон на меня недоуменно смотрит на меня, но благосклонно, словно говоря: «Кто этот смертный и почему он обращается ко мне? Разве он не знает, что никто больше не поклоняется Богам?» Он смеется в моем воображении и говорит: «Нынче модно верить, что Бог мертв, не так ли?»

Теперь я спрашиваю себя, на самом ли деле Бог говорит со мной? Или это просто мои собственные фантазии? Слова этого Бога звучат удивительно разумно, но и весьма скептически. Кто это – Бог или фантазия? Статуя смотрит на меня вновь и говорит:

«Эй, Рыцарь III, я знаю тебя. Я знаю таких, как ты. Вы встретите Бога, вы примите Бога, вы уловите Бога, вы даже будете служить Богу. Но вы будете сохранять ваше собственное господство. Вы будете вести ваше собственное служение. Вы будете беречь ваши собственные… знаешь, что? Ваши собственные фантазии. Ибо вы будете хозяевами мира, вы будете правителями вашего собственного ума! Что ж, тогда, если ты будешь правителем своего ума, то я волей-неволей должен остаться фантазией. Разве не так?»

Что ж, я должен поверить в то, что это статуя Бога говорит. Он проверяет меня, до самой сердцевины. Он говорит, что я покорюсь, я буду служить, за исключением того, что я останусь хозяином своего ума! Я останусь тем, кто будет определять отличие между действительностью и фантазией, между образом и реальностью, между причудами движений души и конкретностью мира материи. Все это я буду делать. Так, значит, я волей-неволей должно быть идентифицировался со своим собственным умом! Я, должно быть, подумал, что я и мои мысли были Одним! Ну, тогда, для того, кто боролся и страдал от Одного и Многих, это откровение его отождествления с Одним, и причем с Одним Умом, действительно, неожиданно.

«Хорошо, Аполлон, Бог Света, я признаю, что я идентифицировал себя, не дифференцировал себя от того, что я решил назвать моим «умом». Я признаю, что я поддерживал власть ведущего решения в том, что является фантазией, а что – нет, что свет, а что – нет, и, делая это, сам был Богом Света! При этом я неосторожно позволил Богу Страсти править мной, как отдельному от меня! Я бессознательно был Аполлоном, и, следовательно, боролся с противоположным правителем, Дионисом! Что ж, я отказываюсь от моих притязаний на но, чтобы быть Богом Аполлоном. Я отказываюсь от своей гегемонии, моего правления, моей веры в то, что я сам – Бог всемогущий, что я сам – правитель света моего разума. Я отказываюсь от этого принципиально, о, Владыка Света, я отказываюсь от этого прямо. Я буду утверждать, что я – дом Одного и Многих, и что я есть созидатель и созидаемое. Но я также преклонюсь перед твоими желаниями, Бог Сознания, света, и буду слушать. Я буду тем, кто благодарит света, а не обладает им, и тем, кто разделяет страсть, а не борется с ней. Словом, великий, я буду служить тебе путем медитации, путем диалога, и как ты пожелаешь!»

«Хорошо, что ты добавил «как ты пожелаешь», ибо ты опять устанавливал ограничения, условия, что ты будешь и не будешь делать. Что ж, тогда, Великий Рыцарь, Владыка Света, что может бедный Бог делать с таким великим и умным смертным, что, в самом деле?!»

«Достаточно, Аполлон, Повелитель! Я хоть и не великий Бог Всемогущий, я все же могу все обрубить, я могу бежать от тебя, служить другому. Или, как ты сказал, ты не слышал, что «Бог мертв»? Или то, что кто-то признает тебя и твое могущество, уже ничего не стоит?»

«Хорошо сказано, Сэр Рыцарь. Ты – почти грек. Жаль, что это не так. Но мир движется дальше. Греки и варвары уступают новым грекам и новым варварам. И если ты будешь служить свету, ты будешь служить мне. Достаточно. Обратись теперь к историям обо мне, моим «стояниям», как ты по-христиански любишь назвать их. Изучай их, поразмышляй о них, и тогда мы снова поговорим».

Статуя вновь обрела свое твердое, материальное, неживое, неподвижное, нефантастичное качество, и снова стало похоже на простой камень. Обычный камен, простой камень. И все же – камень Бога. Камень Бога, который говорит, что я, действительно, притязал на его власть и обманывал себя. Итак, теперь говорящий образ Бога отступает, и нова становится, как он сказал, «мертвым».

Я размышлял: живой Бог умирает и превращается в камень. Так люди провозглашают: «Бог мертв». Живой Бог, когда он больше не говорит, становится лишь мертвым Богом, а жалкое эго отождествляет себя с ним. Поэтому, когда человек говорит «Бог мертв», он также говорит «Я – Бог». Или, по крайней мере, что «я беру на себя функции Бога». Или, возможно, что мужчины берут на себя функцию Бога. Или что мы больше не почитаем эту функцию, но используем ее. Правда. Но, в ходе развития, когда функция терпит неудачу, когда она меняется, когда она умирает и должна быть пересмотрена, тогда вновь функция становится Богом. И, далее Бог, которому раньше непроизвольно поклонялись, подвергается релятивизации. Итак, я много сказал? Или мало? Я произнес мои слова так, как они пришли мне. Я подумал? Или я думал? О, Боже! Мой ум оборачивается внутрь себя. Я отказался от критической функции и теряюсь в вопросах. Итак, позвольте мне следовать за Богом, позвольте мне медитировать на его «стояниях», его истории, и тогда я смогу обнаружить, я думаю, или я есть измышляемый!

Аполлон I

Аполлон был рожден Лето, Богиней, внучкой Урана и Геи, Неба и Земли. Но она также была дочерью титана Коя, имя которого означает то же, что и сфера, «шар Небес» и «Небесная ось», и матери, Фебы, Лунной Богини, Чистой и Очищающей. Таковы прародители великого Бога, того, кто является третьим по положению после Зевса и небесной Афины. Говорят даже, что, когда Аполлон появился среди Богов на Олимпе, чтобы присоединиться к ним, натягивая свой великолепный лук, все Боги поднялись со своих мест в его честь. Только Лето, его мать, осталась спокойно сидеть рядом со своим супругом Зевсом. Одетая в темную одежду, но сладкая и мягкая, как мед, она приняла лук и колчан с плеч сына, ликуя в свете Бога и его сестры-близнеца Девы Артемиды.

Так рожден свет – потомок неба и земли. Он, в добавок, свет Неба, дня, и свет ночи. Но это не Солнце и Луна, как известно нашему обычному зрению, но нашему более глубокому видению. Он – свет дня, Бог сознания, которое подобно отцу самого Аполлона, Великому Зевсу. Он также свет ночи, очищающий свет феминного, мягкий свет другого полюса. Я уже видел, что великий Бог есть союз Света маскулинного и Света феминного. Я уже увидел это. Но позвольте мне не говорить о свете, восходящем на гору Богов, позвольте мне сначала увидеть его рождение, его появление в мире.

«День прошел, Аполлон. День между тем днем, когда я ощущал мое нетерпеливое желание медитировать на твое рождение, твою жизнь и твой смысл, и сегодняшним днем – временем отчаяния, апатии, безнадежного уныния. И в промежутке я вновь пал жертвой эмоциональных оргий гнева и ярости, навязчивых желаний, состояний, жертвой которых я не становился еще до моего столкновения с Дионисом, еще до моего осознания того, что правящий центр сошел из области третьего глаза в диафрагмальный центр страсти. Все пропало, кажется. Я вернулся к началу, где все началось. Я начал с того, что все мои изменения, все мои глубокие постижения были лишь интуитивными догадками, не соответствовали реальности моих нужд и моих эмоций, моих желаний и моих аффектов. И вот я здесь, снова. Поэтому я потрясен, Аполлон, я в смятении, Дионис, я в ужасе, Гефест и Гермес, Гера и Геката. Я огорчен, Боги. И опустошен. Поэтому я не могу с чистой совестью просто продолжить превозносить тебя, Аполлон. Мне нужна твоя помощь. Явись вновь, оживи себя в этой статуе, улыбнись этой улыбкой, схвати этого змея и помоги мне преодолеть это состояние одержимости-лишения, что охватило меня. Я молю тебя».

«Я пришел, Рыцарь. Это просто для меня. Твои слова верны: одержимость и лишение. Ты попеременно одержим желанием и эмоциями и лишен ощущений. Ты одержимы своими ощущениями и лишен разума. Позволь мне показать тебе, как держать этого змея, этого дикого питона твоих эмоций и желаний. Вот так: крепко, на небольшом расстоянии от тела. Ты не уничтожаешь его и не поддашься ему, ты не сражаешься с ним и не побежден им. Ты держишь его, и, удерживая, заставляешь его говорить, заставляешь его выплевывать свое желание, свою мудрость, свое прорицание. Это делается так. На некотором небольшом расстоянии, и с пытливым отношением».

«Я постараюсь, Аполлон, я попробую, Бог… Что ж. Я обращаюсь к тебе, питон: Змей моего голода, ненасытный; змей моих эмоций, неиссякаемый; змей моей холодности, которого невозможно согреть; змей моего демонизма, неприступный, скажи мне, скажи мне, чего ты желаешь, что, по твоему, есть истинная мудрость, каково твое пророчество. Мой Господь Аполлон так повелел мне, и я служу ему. Мой Господь, покровитель прорицания, хозяин треножника и храма, в котором ты живешь и в котором тебе поклоняются, так говорят. Говори же, Пифон, произнеси свою речь!»

«У меня нет слов. У меня есть лишь хитрость. Заползаю в каждый угол, каждую щель, каждое открытое место. Где нет понимания, там я. Где нет мудрости, там я. Где нет света, там я».

«Я, Рыцарь III, слуга Аполлона, схватил тебя. Я держу тебя крепко. Я ощущаю твою кожу, холодную и извивающуюся. Я чувствую силу твоих мышц, мощных и независимых. Вы похож на фаллос, пусть ты связан с голодом и эмоциями, животом и диафрагмой. Я держу тебя и приказываю тебе говорить, молю тебя говорить… Ах, ты смеешься, ибо я одновременно приказываю и молю. Это правда: как слуга Аполлона, я могу приказывать, как мое ничтожное, несчастное и отчаявшееся я, я прошу. И я могу быть обоими».

«Так же и я, Рыцарь III. Я, сын змея, известного твоему деду, могу быть одновременно повелевающим и мудрым, высшим из высших; и нижайшим из низших. Так же и я».

«Изреки же тогда свою мудрость, змей. Я ни приказываю, ни умоляю, но я прошу».

«Смертный говорит «пожалуйста». Это хорошо. Я отвечу. Что же есть моя мудрость? Что же есть мое желание? Что же есть мое пророчество? Моя мудрость заключается в том, что я свернут в животе и ниже. Майя называет меня Кундалини. Моя мудрость заключается в том, что я знаю на глубочайших уровнях, в бессловесных пространствах, в ведьминских волшебстве, в чудесах магии и в том, что я поднимаюсь. А мое желание, в чем мое желание? Мое желание – подняться, подняться из самой низкой области в живот, к пупку, к сердцу и выше. Мое желание состоит в том, чтобы подняться и быть удовлетворенным, чтобы быть подобным дыму, который поднимается от горящих ветвей, преобразованной древесины Древа жизни. Я поднялся бы к самым высоким плодам, самым совершенным круглым дыням, самым сочным яблокам. Я поднимусь».

«Тогда поднимайся, змей, говорю я, поднимайся! Если ты желаешь подняться, и твоя мудрость – это знать из бессловесных пространств магии и чудес, тогда поднимайся. Почему ты настаиваешь на удовлетворении, а не только на восхождении? Почему ты требуешь насыщения и конкретности, скорее, чем подъема? Ты говоришь, питон, о восхождении к высшим центрам, но ты требуешь удовлетворения на нижних!»

«Это правда. Но мое восхождение – это не только рост вверх, подобно тому, как дерево растет от своих корней в земле и тянется к небу. Мой рост – это также рост вниз, рост вниз от корней того же дерева, что растет на небесах и достигает инкарнации, воплощения, ощущений и их постижения. Я поднимаюсь вверх и расту вниз. Таков мой подъем, мой рост, и такова моя мудрость, и таково мое желание. И таково, несчастный смертный, твое мучение. И так, бедный смертный, твое знание ни вверху, ни внизу, удовлетворение или одухотворение, насыщение или аскеза. Поэтому, бедный смертный, ты «умерщвлен». Ибо умерщвление также означает стать смертным человеком и целостным».

«Я не могу вынести этого, змей. Этот процесс продолжается бесконечно, пока я не становлюсь только хуже, чем раньше, а не лучше. Я – не Иисус, я – не Будда, я – всего лишь бедный Рыцарь, и не очень-то героический в этом… А что на счет тебя, питон, проходящего эти подъемы и спуски, которые все являются «восхождением», «ростом»? Что ты чувствуешь, что ты испытываешь, что ты хочешь для себя?»

«Хорошо, что ты спросил, смертный Рыцарь, мало кто спрашивает. То, чего я хочу, я, великий бессмертный обвиватель «Я», состоит в укреплении «Я». Я есть эта энергия, я есть этот светоносец, я есть этот мрак света ночи, я есть этот брат Христу, я есть эта жизненная сила в руках великого светлого Аполлона, я есть Дионисийский брат, я есть то, что должно быть охвачено. Некоторые зовут меня женским, некоторые – мужским; некоторые зовут меня тьмой, некоторые – светом. Я всего лишь партнер… Сейчас я чувствую хватку моего Повелителя Аполлона, моего брата и моего хозяина, моего врага и моего друга. Теперь я чувствую его хватку».

«Я тоже начинаю чувствовать ее, змей. Возможно, этот Бог Сдержанности, рационального выбора, твердого решения, может начать улавливать тебя во мне, начинает удерживать тебя во мне. Я чувствую его в спине, в этих болях в основании позвоночника, откуда ты происходишь. Там, в основании ты свернут, о, змей! Там от основания, ты понимаешься вверх и, как ты говоришь, «растешь вниз»! Там, откуда исходит моя боль, мне нужна хватка, власть Бога, и одновременно там, в этом зияющем центра внутри лба, в области третьего глаза. Я ощущаю эту хватку. И теперь я ощущаю обе руки, правая лежит у меня на лбу, левая – на спине. Словно я должен держать руку, кулак, хватку на каждом месте: я должен ухватить и тебя, и Аполлона, быть охваченным одновременно и тобой, и Аполлоном. Ибо, если я силен, я ощущая силу своей хватки, если я слаб, я чувствую свою слабость в том, что я «охвачен». Нет слов, ты говоришь, змей, нет слов для твоей мудрости, но я сомневаюсь в том, что ты говоришь. Ибо слова ведут к двойным словам, к двойным значениям: одержимость – громкое слово, захват – громкое слово, полные противоположностей. И теперь я знаю тебя таким, каким мой дед знал тебя, и мой отец тоже, хоть и в другой форме, как Бинариуса, адского демона противоположностей, удерживаемого и удерживающего (held and being held). И как Кундалини тоже, ибо ты одновременно тот, кто придает форму, и то, чему придают форму, ты одновременно Бог Шива и Богиня Шакти. И все же, змей, ты будешь удерживаемым, ты будешь схвачен, Богом и Человеком, Аполлоном и мной. Схвати, схвати, я говорю себе, схвати и будь охваченным. Обладай и будь одержимым. Но, мой Бог Аполлон, я так сильно нуждаюсь в Тебе, Тебе, Боге сдержанности, чтобы умерить, чтобы помочь мне ухватить восхождение вверх и вниз, дух и плоть, Господь, скорей не в форме «сдерживания» слабых мужчин, но, Господь, чтобы помочь мне умерить борьбу, вмещать конфликт, пережить страшное испытание, смертоносную схватку, ужасный холокост, каким является бытие моей души, единство моего духа-плоти. Аполлон, я схватил Пифона. Помоги мне удерживать его!»

«Это, действительно, правильные слова, Рыцарь. Это правильное отношение. Я рад, что ты просишь меня «умерять», а не быть просто символом призрачной «умеренности». Как я уже сказал, и как ты сейчас начинаешь понимать: держи змею твердой хваткой, крепко в своей руке, на удалении от тела, но не вытянутой. Держи змея и сдерживай его, но проси об этом, уважай его, и скоро он будет делиться своей мудростью, давать свое пророчество… Достаточно, теперь ты ощутил пальцы моей руки, ты почувствовал остроту его языка; теперь размышляй об истории, что рассказывают обо мне».

«Боль, боль, Аполлон! Печаль, скорбь. Я стараюсь медитировать на твою историю, на твое рождение, с его богатством и величием, но я испытываю только боль. Я не могу начать размышление с рождения, как должно начать. Я лучше начну с тебя и твоих врагов. Я начну со страданий и борьбы с гигантом и змеем, потому что это то, что я чувствую сейчас. Так что, прости меня, Господь, я не могу начать с самого начала, но начну с историй о твоих врагов, которые появились сразу после твоего рождения. И, возможно, Господь, буду не очень далек от мерила правильного поклонения тебе, верного соблюдения обрядов, ибо уже, как только ты рождаешься, есть борьба, есть враги, есть война. Ибо великий Бог, Аполлон, которого обожали и боялись, как одного из трех самых высших Богов, есть сын, с которым придется считаться. Итак, первая битва, Титий.

«Гигант Титий, как говорится в легенде, был фаллическим сыном Зевса и Элары, который напал на несчастную Лето, когда она направлялась в Дельфы. Этот великий гигант вырос настолько огромным в утробе своей матери, что она погибла из-за него, и он был рожден Землей, внутрь которой его отец Зевс спрятал его. Этот же гигант напал на добрую и нежную Лето, и лишь Артемида смогла убить его своими стрелами, или, по другой легенде, это сделал ты, Аполлон. Но говорят также, что Титий был поражен молнией самим Зевсом за это. В качестве наказания, он лежал в Аиде в его полный рост девятьсот футов, а два коршуна рвали его печень. Или же змей поедал ее, и печень отрастала снова с ростом луны. Такова легенда.

«Что это символизирует? Что гигант, фаллический хтонический титан, который был слишком велик для своей бедной матери, и который убил ее во время своего рождения, – тоже твой брат, великий Аполлон. Ибо разве у вас не один отец? И не было ли твое рождение такой же большой мукой для твоей матери, которая страдала девять долгих дней и ночей? Это так, великий Бог. Твой брат, твоя порочная вторая половина просто слишком велика, слишком сильна, чтобы быть вмещенной доброй и нежной душой, женским началом, которому приходится долго и тяжело трудиться, чтобы сдержать плод Великого Бога, Отца. И когда он нападает и причиняет страдания бедной Матери-душе, он должен быть убит. Он убит Сестрой Девой, Артемидой; да, этот девственный аспект души не дает рождения, он – враг слишком примитивного, слишком конкретного, слишком маскулинного. Но он также убит тобой, Аполлон. Ты, Великий Бог Света, ты со своими стрелами так отличаешься от Эроса, другого твоего брата, твои стрелы уничтожают фаллического гиганта. Твои стрелы – искры света, понимания, сознания, проникающего видения, которое может всмотреться в тьму страстей, эту насилующую сила, которая уничтожит душу. И то же делает, Зевс, великий Отец, уничтожает титана своими молниями-вспышками интуитивного понимания, своим электрическим зарядом, который отправляет гиганта в Ад. Это кажется правильным.

«Но я вспоминаю рассказы моей мамы, которая была похожа на Персефону. Перед ней, несчастной, стояла задача спуститься в Преисподнюю, после того, как она пережила собственное изнасилование, и освобождения этих ужасных существ. Она могла слушать их с состраданием. Мой бедная, страдающая мать была героиней искупления. Интересно, смог бы я так? Интересно, более того, стал бы Аполлон сопровождать меня в этом предприятии?»

«Я, действительно, стал бы, храбрый Рыцарь. Ибо я известен как справедливый Бог, честный Бог, как показывает моя дальнейшая история, когда я был в услужении за свои убийства, и, как простой смертный, тоже понес наказание. Поэтому я готов спуститься в Тартар и вновь увидеть этого подлого гиганта, который напал на мою бедную мать. Ты право, однако, в том, что он мой брат. Действительно, я тоже непреднамеренно принес своей матери большую боль. Я не сделал этого, но тоже чуть не убил ее своей величиной. Давай навестим его».

«И так, Аполлон и я, Бог и смертный, спускаемся в Тартар, точно так же, как это сделала моя мать, чтобы увидеть огромного великана, страдающего от проклятия, согласно которому его жизненно важные органы постоянно разрывают. И луна, луна: он исцеляется луной; ночным светом Бога и истинным светом Богини.

“О, Титий, гигант и Бог, ты – внебрачный сын великого Бога, и я вижу тебя в твоем горе и ужасе. Я тоже, пусть смертный и не сын Бога, неоднократно был уязвлен в живот хищным голодом, моими хищными и ненасытными вожделениями и иррациональными желаниями. И они тоже, навсегда застрелены и убиты моими девственными притязаниями, моими рациональными ожиданиями и мои видениями высших истин. Словом, ты-во-мне навсегда убит Артемидой, Аполлоном и Зевсом. Потому что ты слишком большой, ты разрываешь душу, ты насилуешь добрую и нежную мать. О, гигант, как положить конец страданиям, которые ты причиняешь, и страданиям, которые причиняют тебе! Они бесконечны. Каждый день ты вновь пожираем, так же, как ты пожирал, и каждую ночь светом доброй-не-доброй Богини ты вновь исцелен. Будем оплакивать это вместе, гигант. Будем плакать, Титий. Я, смертный, понимаю тебя. Я, смертный, призываю моего Бога Аполлона, моего Господа Зевса и Артемиду, Повелительницу зверей, я призываю их всех быть свидетелями и разделить наши слезы. Больше всего я призываю Лето, против которой ты согрешил и, на самом деле, продолжаешь совершать грех. Ибо есть вечная рана души, которая пытается дать рождение новому и великому свету. Но, Боги, разве вы также не виноваты? Зевс, разве ты – не Отец этого чудовища? Аполлон, разве мы не видели, что Титий – твой брат? И, Артемида, разве ты не просто бежала от мужского, девственно избегая силы? Я думаю, вы киваете… Я не вижу вас четко, но я чувствую ваш кивок согласия. Аполлон, мой Бог, присядь со мной и посмотри на боль. Помоги мне с коршунами, помоги мне с гигантом. Я молю тебя!»

«Хватай, хватай, Рыцарь. Хватай».

««Хватай», говоришь ты. Хорошо, я держу коршунов в своей руке, и они клюют меня, терзают мои руки. Я беру свой голод, свои неуемные желания в руку и они кусают мою действенность, мое понимание, и мой образ соприкосновения с другими. Но теперь Титий встает и смотрит на меня доброжелательно. Он огромен, но он мягок. Теперь он держит коршунов; он, теперь, сжимает их. Власть с властью; голод с голодом. Что это значит?»

«Хватай, хватай, Рыцарь. Хватай».

«Я схватил и держу. Титий схватил и держит. Аполлон схватил и держит. И теперь Аполлон сливается с Титием, словно статуя, только камень, берет на себя плоть отделенного брата Преисподней. Он приобретает человеческие пропорции. Более того, он входит в меня. И теперь я, Рыцарь III, являюсь частью Бога. Это единство Аполлона, Тития и меня. Бог, единый в высшем и нижнем, свет и тьма, дух и земля, вливается в меня и смертен. И теперь я вижу центр внутреннего ока, третьего глаза в области лба, принимает в себя сияние. Так, словно глаз должен принять землю фаллического гиганта, чистоту девственной Богини и электрическое вдохновение Великого Бога. Все это смешано в проникающем, сбалансированном свете Бога Сына-Солнца-Света, Аполлона. Очень красивом, очень подходящем, но очень труднодостижимом.

«Я продолжу рассказ о твоих врагах, Аполлон, ибо по твоим врагам можно, на контрасте воспринимать и понимать твой свет. Итак, говорится, что твоим настоящим врагом был змей-дракон Пифон, который раньше преследовал твою мать Лето, стремясь помешать ей родить. Так, вскоре после своего рождения, великий Бог, ты отправился в Дельфы, где у Пифона – также сын Геи, Матери Земля – было логово. Говорится, что его логовом была пещера, а также он мог обвиваться вокруг Лаврового дерева.

«Но также говорят, Аполлон, что твоим врагом был не Пифон, но Тифон, дракон, который был зачат Герой без ее господина и мужа Зевса. Тифона она зачала одна в гневе из-за не-моногамных похождений своего супруга. Кроме того, говорят, что было два дракона, а не один, и что один был Пифон, или Тифон, дракон мужского пола, а другой была Дельфина, дракайна*. Говорят, что Гера дала одно злое существо на попечение другому, дракона дракайне. И часто говорится, что ты, Аполлон, убил не отпрыска Геры, но что Питон жил в большой дружбе с тобой. Действительно, изображения показывают его охраняющим Омфал, священный камень, олицетворявший «Пуп Земли», центр земли. Он, Пифон, великий вещий провидец, который говорил с твоей жрицей в Дельфах, Пифией, мирно и бережно окружил этот центральный камень.

«Итак, Аполлон, был ли Пифон твоим врагом, или это был Тифон, партеногенетический сын Геры? Или это была дракайна Дельфина? Легенды говорят, что ты был еще ребенком на руках твоей матери, что ты явился с нестрижеными волосами, сын своей матери, с луком и стрелами в руках. Ты выпускал стрелу за стрелой и убил его. Пеон прозвенел для тебя, твоя песня, ибо ты родился, чтобы стать защитником своей матери, и будучи еще мал убил огромную дракайну. Но говорится так же, что великий дракон, Пифон или Дельфина, был растворен сакральной силой Солнца, и после его разложения само место было названо Пифо**.

«Я считаю, что могу понять эту путаницу из легенд, великий Бог Аполлон. Путаница – не в сути, но в последовательности. Конечно, это темная угроза для тебя и твоей матери, которая пришла от Геры как ужасный дракон, как ее отпрыск Тифон, или ее собственная природа, Пифон или Дельфина, – это мощная сила природы, это змееподобная страсть темных желаний, черных интуитивных предчувствий, зависти-собственничества-жадности, всех этих

* драконица, змей (дракон) женского пола

** др.-греч. πύθω — подвергать гниению

темные зон, которые принадлежат Пупочному центру Диониса, области живота, которое одновременно запутанное и безвыходное. Они начинают как темный дракон, Бог, и ты побеждаешь их. Ты, с твоим ярким светом, с твоими стрелами ясности и понимания, твоей «хватки», когда ты держишь свой лунообразный лук, ты – тот, кто может схватить и преодолеть эти темные силы. И они умирают, они разлагаются, и под твоим командованием, твоей эгидой, они превращаются в пророчества оракула, темные и светлые интуитивные предчувствия. Ты трансформируешь их разрушительную силу в созидательную силу: страсть становится созиданием. И ты, Бог, можешь принять имя Пифона, и самого Повелителя Дельф. Только потом, Господь, змей обернулся вокруг пупка как центра Вселенной, только тогда Пифон, облагороженный и просветленный твоими стрелами, становится хранителем Центра, того места, откуда исходят пророчества. Ибо предсказания приходят не из головы, из третьего глаза. Мудрость Аполлона и подобные вспышкам молний идеи Зевса приходят оттуда, но предсказания? Невидимые и темные, неизвестные, но все же знаемые предвосхищения? Они, несомненно, приходят из осведомленного живота, пронзенного и дающего свет источника. Точно так же, как истинная любовь исходит от знающего сердца, сердца, пронзенного и преображенного другими стрелами, стрелами Эроса!

«Все это понятно, Аполлон, все очевидно. Что не ясно, так то, как это великое событие происходит, как ты в действительности вынес себя из ужасов твоего рождения, как ты, на самом деле, справляешься с драконом великой мстительной Богини, как ты преобразовываешь Пифона твоего брата Диониса, место эмоций, в своего настоящего брата и Бога-компаньона. Как, великий Бог, это происходит, и как это может произойти в моей жизни?»

Аполлон и Гера

«Рыцарь III, ты спрашиваешь, как я изменяю, сражаюсь и преодолеваю, как я стал Богом пророчества так же, как и света. Ты задаешь эти вопросы и я отвечу. Но рассмотри, прежде, историю о моем рождении, ибо я чувствую, будто я не надлежаще существую в твоем мире, пока ты не поразмышлял об этом».

«Хорошо, великий Бог.

«Написано, что все земли были в ужасе от рождения великого Бога, того, кто должен был стать третьим среди всех великих богов, уступив лишь своему отцу Зевсу и Афине. Несчастная Лето скиталась от места к месту, но, поскольку было сказано, что Лето может родить только в месте, на котором никогда не показывалось солнце, найти его было трудно, даже для богини. Ревнивая Гера повелела так, и мне придется самому иметь с ней дело, так же, как моей сестре, Дочери Гвиневры.

«Но история продолжается тем, что Делос, этот остров, который поднялся, только когда Богиня пришла к нему, этот остров, который был окутан тьмой, потому что он не был создан, пока она не пришла, этот жалкий и убогий краб лежал во мраке, он был тем местом, куда пришла Богиня. Девять дней и ночей она мучилась в полных страданий родах. Девять дней и ночей она рожала в муках. И почему? Потому Что Ревнивая Гера пожелала этого. Все Богини были там, за исключением лишь Геры, и из-за приказа Геры, Богини Илифии, которая помогала в божественных родах. Такова была эта боль.

«Но, наконец, Богини послали посланницу Ирис, чтобы вызвать родовспомогательницу Илифию, пообещав золотое ожерелье девять локтей длиной. С этим обещанием, обе Богини смягчились и явились как две горлицы. И как только родовспомогательница явилась, Лето родила. Она держалась за две пальмы, которые росли там, наклоняясь к земле. Почва засмеялась под ней, и Бог родился. Когда он появился, появился солнечный свет. То, что было ночным светом, сумерками, рассветом, стало золотым от солнца. Золото, золото. Основы Делоса превратились в золото, лебеди кружились и пели, золотились листья оливкового дерева, как и сама река Иноп. Даже петух, который присутствовал при рождении Бога, засвидетельствовал золото рассвета.

«Аполлон появился запеленатым золотом. Он не был вскормлен, этот Бог-ребенок. Фемида дала ему нектар и амброзию, и он выскочил вперед, говоря Богине: «Дорогими для меня будут лира и лук, и моими пророчествами я обязан открыть людям неумолимую волю Зевса».

«Это история твоего рождения, великий Аполлон, и кое-что из них я могу понять и постичь. Я вижу, что Бог света рождается только после великих мучений. Я вижу, что ты порождаешь и провозглашаешь твои великие дары лиру и лук, музыку, семиструнный инструмент и средство лучника. Я вижу, что твоя рука правит и центрами в эвокации, и центрами в действии, в виде лиры и лука. Я знаю, что как Аджна, ты рожден прийти из «командного центра». И, подобно Индусам, тебя кормят нектаром и амброзией из вышележащего центра, и что ты служишь воле Бога Отца. Все это понятно. Даже ясно, что все урны светятся в твоем присутствии, все, что было темным, превращается в свет солнца, и что петух, который возвещает свою радость по поводу появления света, свой экстаз и танцы на восходящей луне и свое гордое свидетельство восхода солнца, должен быть твоей птицей. Точно так же как пальма – твоим деревом, и лавр тоже, венки героя и победителя. Все это я понимаю, великий Аполлон. Но то, что связано с Герой, мне не понятно. Мое существо не может понять то, как она преследует твою мать и тебя самого, как ревность, собственничество, жадность, все эти темные эмоции постоянно имеют свое влияние. Ты борешься с драконом, но во имя тебя самого, Бог, почему ты не борешься с Герой?

«Почему ты сам не борешься с ней, Рыцарь III?»

«Хорошо, великий Аполлон, я буду. Дочь Гвиневры смогла сделать это, и я тоже должен попробовать. Но я чувствовал это великую Богиню меньше внутри себя, чем снаружи. Я испытывал эту тьму от женщин, как и ты, Аполлон, я бы предпочел быть молодым богом в служении Богине против Богини. Я предпочел бы быть слугой Матери, Лето, нежной и любящей, и против Царицы Матери, Геры, требовательной и коварной, мстительной и ревнивой».

«Разве ты не знаешь, Рыцарь III, что одна – тень другой? Что Сама Великая Мать, источник их всех, есть прародительница любящего благородства и ненавидящего насилия? Разве ты не знаешь, что я сражался с одним, служа другому?»

«Я знаю, великий Бог, но я не могу этого сделать. У меня не получится. Я не справлюсь с подобной задачей. Я – простой смертный, слабый человек, несчастный парень, который даже не может выбрать, чего он хочет, чтобы пуститься в одиночку бороться с великими драконами женской деструктивности. Мне нужна твоя помощь».

«Она есть у тебя, используй ее. Думай. Говори сам с великой Богиней и думай».

«Хорошо, великий Бог… Гера, могущественная Богиня, враг Аполлона, враг множественной любви, множественных отношений, действительно, враг мужчины, я обращаюсь к тебе. Гера, могущественная Царица, я – простой смертный мужчина, жертва пифонов, которых ты регулярно насылаешь, тех темных страстей, порожденных тобой в своем одиночестве, и я, в отличие от Бога Аполлона, убит ими. Я умоляю тебя прекратить, перестать, сделать меня меньше твоим врагом, и больше твоим другом».

«Вы говоришь о смерти, Рыцарь III, но ты кажешься мне довольно живым. Ты, великий лицемер, говоришь о боли, смерти, но выжить, но ты прекрасно выживаешь, как я вижу! Лучше подумай о смерти, эмоциональной и духовной, женщин, которые любили тебя! А еще лучше – думай о них, а не так много о себе! Тогда, возможно, я уделю внимание твоему несчастному и потрепанному состоянию. Ты был любим в избытке, любим больше, чем большинство. Ты был любим матерью и дочерью, женой и любовницей, ты был любим и предъявляешь претензии! Я считаю это отвратительным! Ты скорей должен бы был быть благодарен за эти любви, склониться перед ними, признать их, чем просить еще любви. И он хочет ее от меня! От всемогущей Геры, которая любит только Зевса, моего великого Повелителя, он желает любви и от меня! О, Аполлон, могущественный сын моего великого Повелителя, как ты можешь поддерживать такого глупого ублюдка? Как ты можешь терпеть это? И ты, Дочь Гвиневры, как ты можешь называть братом и возлюбленным такого алчного глупца?»

«Гера, всемогущая Царица, ты говоришь правду. Меня, бедного Рыцаря, любили чрезмерно. Я был любим своей женой глубже, чем любой мужчина имеет право просить. Я был благословлен такой любящей дочерью, на которую любой отец имеет презумпцию лишь надеяться. Я был любим такой преданной любовницей, на которую любой любовник может лишь претендовать. Я был любим женщинами-подругами, и даже врагами, больше тех, кого я знаю. И со всеми этими дарами, я все равно ненасытен. Я все еще жажду большей любви. Как и ты, Гера, я хочу больше! Больше, больше, больше! И разве ты – не такая, великая Гера, Богиня, которая никогда не удовлетворена? Разве не ты всегда требуешь больше, больше, и только, только от своего Божественного Супруга? И чем же я отличаюсь? Я прошу больше, у большего числа людей, но я также даю, как мне кажется. Или так говорят. Говорят, более того, что я много даю. И я знаю из моей встречи с Доном Хуаном и его друзьями, с Магом и Эросом, что я способен любить. Итак, Богиня, я признаю свои великие дары от женщин и Богинь, как ты и говоришь, но заявляю, что я тоже любил».

«Это правда, Рыцарь III. Я должна улыбнуться после моего сердитого порыва. Ибо я часто гневаюсь, как ты знаешь. И, как говорят, мой гнев безграничен. Но ты забываешь, что история о рождении Аполлона гласит, что я в итоге сопровождала Илифию, родовспомогательницу, что я тоже была горлицей, что я тоже смягчила свой гнев».

«Это правда. Но я неблагородно напомню, что легенда гласит, что это Зевс забрал твой гнев? Буду ли я несправедлив, когда говорю, что ты не отказалась от своего гнева по собственной воле?»

«Это правда, Рыцарь III… Но скажи мне, Рыцарь III, ты мог бы терпеть зрелище супруги, или любой возлюбленной, резвящейся со Многими? Ты мог бы терпеть собственную ревность, собственничество и жадность молча? Мог бы?»

«Я бы не мог и не терпел. Я признаю это. Что еще я могу сделать? Как я могу победить? Как я могу получить твое расположение, а не твой яд?.. Тишина исходит от тебя, Богиня. Ни звука. Ты уже вернулась к своей Уединенности, своему Одиночеству? Ты уже оставила меня в одиночестве, которого я не хочу?.. Нет ответа. Аполлон, великий Бог, что ты скажешь? Нет ответа. Нет ответа.

«Что ж. Вы, великие Боги, не отвечаете. Позвольте мне тогда лишь вздохнуть и покориться. Позвольте мне заявить, что у меня тоже нет ответа. Я тоже могу отступить. Я призываю вас обоих к диалогу; я прошу вас обоих рассмотреть ваши претензии. Я хочу, чтобы вы урегулировали ваши разногласия между собой и оставили меня, бедного смертного, каким я являюсь, принять любое решение, которое вы примете… Ах, я слышу вас?»

«Он прав, ты знаешь, Гера, этот смертный прав. Ты, действительно, – слишком настойчивая, мстительный и гневная для этой новой породы людей, для этой породы новой эры. Он тоже прав на счет себя, разве не так?»

«Его я презираю, Аполлон. Я не уважаю его. Я удивляюсь, почему ты тратишь свое время с ним. Он – ничто. Я беспокоюсь, волнуюсь лишь об этой бедной девушке, Дочери Гвиневры, и всех этих женщинах вокруг него. Глупые, они должны отказаться от него. Тогда он ощутит ценность единого союза! Тогда он узнает одиночество!»

«Я думаю, этот раздор – твой спор с супругом, а не с этим простым человеком. Ты страдаешь из-за твоего Господина, моего Отца, я думаю, а не из-за этого бедного Рыцаря. Чего мы, Боги, хотим от смертных, думаю я порой? Почему мы так беспокоим их? Почему мы с ними не можем просто идти своим путем и не требовать от них, чтобы сотрудничали с нами, служили нам, и даже помогали нам измениться. Я думаю, что мы слишком требовательны к ним, словно они – тоже Боги! Которыми они, конечно, являются! И я думаю, этот несчастный смертный Рыцарь, как и его предки, знает это! Возможно, поэтому ты презираешь его, Гера. Возможно, поэтому те женщины так походят на него, потому что они знают это через него, и ты это знаешь!»

«Тихо, Аполлон, тихо! Хоть ты и великий сын твоего великого отца, моего супруга Зевса, замолчи! Ты обращаешься со мной с недостаточным уважением. Ты не понимаешь, что я – Царица Небесная…»

«Нет, великая госпожа и Богиня, не Царица Небесная. Я полагаю, ты – Госпожа и Жена моего Господа, Отца Зевса, и его супруга… Но Королева Всего? Я думаю, нет!»

«Да, да, да, Ты прав. Я знаю. Я так же сожалею об этом. И это общеизвестно. Но как ты думаешь, каково это, быть такой темной и унылой? Такой злой и ревнивой? Вовсе не хорошо. Не забываешь ли ты о других моих сторонах? Что я родила двух дочерей: Илифию, помощницу в родах, и Гебу, «цветок юности»? Что я была также матерью Гефеста, «созидающего»? Почему все помнят только мои страдания, мою печаль, мой гнев и чувство собственничества? Кто может помочь мне с ними?»

«Возможно, я могу, Гера. Ибо разве мы живем вместе на Олимпе? И разве это также не желание смертных, что бы мы жили в мире? И разве ты, так же, как и я, не являешься естественным обитателем Командного Центра? Разве ты, так же, как и Зевс, твой супруг, Афина и я, не являешься частью этого властного пространства? Можешь ли ты тогда жить с этой множественностью?»

«Я не могу. Я могу терпеть это, несомненно, должна терпеть. Но я не могу принять этого».

«Так и быть, тогда смертный прав. Никто не может переубедить тебя. Ни смертный, ни Бог. И, конечно, не я. Но я буду тем, кто будет вечно убивать твоего дракона. Я буду тем, кто будет вечно посылать стрелы против твоей тьмы и смягчать ее. Я буду вечно брать из твоего царства, и делать своим!»

«К этому у меня нет страха, великий Аполлон, к этому у меня нет ненависти! Разве я не смилостивилась над твоей матерью? Разве я не прекратила гневаться во время твоего рождения? Я не борюсь с мудростью или светом; я не изгоняю радость или удовлетворение. Но я и не дарую их также. За них нужно бороться, меняться!»

«Я слышу тебя, Гера. Я, бедный Рыцарь, слышал твою беседу с моим Богом Аполлоном. Я слушаю и я потрясен. Я проклинаю этот день, за себя, за мужчин. Ты бессердечна, хотя ты утверждаешь, что нет. Аполлон использовал стрелы, чтобы преобразовать тьму и стать ее повелителем. Но что станет с твоим бездушием? Что станет с твоей беспощадностью? Что станет с мужчинами? Воинственность Афины преобразуются в защиту. Дионис превращается в покровителя кормчего. Даже Геката – носительница шляпы-конуса и преобразовательница косвенного, непрямого воздействия. И где же ты? Что положительного ты делаешь? Ты говоришь о Гебе и Илифии, твоих дочерях, ты говоришь о творце-Гефесте, твоем сыне. Они, действительно, преданны человеку. Но как на счет тебя, Гера, чего ты хочешь от нас? Что ты дашь нам?»

«Модель, Рыцарь. Модель. Будете ли вы любить своего супруга, как я люблю своего? Дадите ли вы такую же преданность великому духу, как я? Дадите ли вы рождение цветку юности, поддержке творению и самому творения, как я? Будете ли вы завидовать творению? Будете ли вы?»

«Я стараюсь, Гера. Я люблю свою супругу, внутри и вовне. Я люблю свою творческость, внутреннюю и внешнюю. Я люблю свой дух, внутри и вовне. Да, да, да».

«Тогда делай это. И ощущай мое благословение, когда оно приходит. Чувствуй мое тепло в любовном союзе. Чувствуй также мою заботу».

Эти последние слова Богини, эти краткие и пронзительные слова той, кому будут повиноваться, той, кто будет вечно служить духу, вечно служить творению, вечно служить цветку юности, эти слова заставили меня замолчать. Я чувствовал только прикосновение ее любви и заботы в них, но я почувствовал силу ее преданности, силу ее самоотдачи. Это, и впрямь, великие силы во Вселенной, думал я. Очень большие. И все же, я был озадачен. Гера, конечно, делает то, о чем говорит, но она кажется очень эгоистичной. Она служит творчеству, правда, давая одна рождение Богу творчества Гефесту, но она часто очень враждебна и не демонстрирует своей любви к нему. Она, действительно, служит великому духу Зевсу, в своей абсолютной преданной моногамии, но она демонстрирует не любовь к нему лично, а лишь к духу, который он представляет. И она, действительно, дает рождение «цветку юности» Гебе и помощнице в родах, но она скрывает их от других. Другими словами, у нее есть все эти силы преданности, творчества, красоты, молодости, служения духу, но она, как я уже сказал, «эгоистична». Итак, Аполлон, мой Господь, это я узнал о природе мощного женского начала: она эгоистична во всех этих проявлениях. Возможно ли, что она является прототипом для нас, бедным эгоистичных смертных? Возможно ли, что она заявляет о служении во всех этих прекрасных делах, но в действительности является репрезентацией наших маленьких эго, наших эгоистичных личностей? Кажется очень правдоподобным. Но не являются ли все Боги эгоистичными? Разве сами они не похожи на людей, сконцентрированные на собственных потребностях, желаниях, своих специфических принципах? Кажется, да. Что ты скажешь, Аполлон, Бог понимания и света? Что скажешь ты относительно моих выводов?»

«Я говорю, Рыцарь III, что ты слишком быстро делаешь выводы. Ты как мой Отец Зевс, имеющий интуитивное прозрение вспышки молнии и потому решающий, что это – вся правда. Это слишком быстро, слишком мало, слишком несущественно. Гера, на самом деле, предана себе, и потому, видится ограниченной, эгоцентричной. Но разве, как ты говоришь, мы не все таковы? Разве не все мы сфокусированы на нашем собственном пути, нашем собственном центре, нашем собственном принципе? Это абсолютно верно. И это соответствует тому, чтобы правитель, область управления занял такой как я, который понимает свет, но светлый и темный свет, который заботится о разумном, но заботится так же и о музыке. Верно и то, что я – не единственный правитель этого центра, но в том же самом руководящем месте живет мой отец Зевс, великий созидающий, многообразный, руководящий, интуитивный дух, который ходит взад и вперед во Вселенной, туда и сюда, вверх и вниз, в рай и в ад. Это, как я говорю, верно, чтобы он также был правителем, ибо он не может быть вмещен, не будет вмещен, удержан, будет вечно стремиться выше и дальше, ниже и назад, туда и сюда. Мой Бог, мой Отец, равноценен мне и является моим Господом, и я с удовольствием присоединяюсь к эго правлению. И так можем мы разделить эту власть и с Афиной, дочерью великого Отца. Ибо, не является ли она слугой цивилизации? Не она ли – правительница величайшего города-государства из всех? Разве она не совершает своего служения и поклонения, воспевает и украшает все эти черты в Боге и людях, которые приведут к общему обогащению духа и души, красоты и понимания? Достаточно, ведь очевидно, что она разделяет правление этого великого центра. Как я уже сказал, власть дух Отца, и власть души в Дочери, в сочетании со мной, властью разума Сына, кто может связать разум с искусством, ум с чувством, я тоже отношусь к этому пространству. Ибо разве не я известен как предводитель Муз? Как музыкант, играющий на лире? Нежно правящий всеми семью струнами центров, верхних и нижних? Очевидно. Но подумай теперь, является ли наша троица Духа, Души и Ума неполной? Нуждаемся ли мы в нашем правлении в этой зарождательнице конкретности, плоти? Кто может это быть, как не сама Гера, Госпожа моего Господа, который является вечно ищущим и вечно движущимся? Ибо Гера служит всему этому и является ограниченной и злобной и тяжелой, дорогой Рыцарь, поскольку реализация во плоти – это всегда сложно. Видение всегда больше исполнения, как для Богов, так и для людей. И так в Гере Зевс встречает своего Кроноса, Юпитер встречает своего Сатурна, но в женском воплощении. Противоположность безграничной возможности сталкивается с потребностью в конкретной реализации в пространстве и времени, во плоти, в сложности и ограниченности времени, пространства, в одной любви в один временной период, в одном ребенке за один раз, одном творении за один раз. Такова моя госпожа и Королева Гера! Такова жена моего великого отца, представленная в самых верхних правящих областях, ибо она есть твой представитель здесь, о, Человек! Великая Гера, в ее эгоизме, ограниченности, эгоистичности, есть представитель этого самого сосуда слабой смертной человеческой конструкции, из Многих, ставших Одним, из Множественности, ставшей Единственностью, Возможности, ставшей Фактом! Это, О, Рыцарь, есть Гера. Это, о, Рыцарь, Гера Оклеветанная. Гера, которую должно поклоняться, любить, ибо она нуждается в твоей любви, ей нужно все это, как она сказала».

«О, мой Господь Аполлон, твои слова удивляют и радуют меня, они усмиряют и возвышают меня, ибо я понимаю. Я слышу тебя и понимаю. Теперь я сопереживаю Великой Царице, могущественной Гере, которая есть сосуд, как я, и эго, как я, бедное, неприятное, злобное создание, как я, ибо плоть такова – жалующаяся, такова материя – оказывающая сопротивление, реальность такова – ограничивающая. Я буду испытывать ее и дорожить ей, как ты, великий Сын Великого Отца. Я буду держать в своем сердце и голове, в своем разуме и теле правящую Четверицу, о которой ты говоришь: Бог-Отец, Бог-Дочь, Бог-Сын и Бог-Мать, руководящая четверка духа и души, разума и плоти, и им я буду кланяться, им я отдаю Правящий центр.

«Лишь за одно это, великий Аполлон, за этот взгляд на глубину и необходимость Геры, Царицы, я бесконечно благодарен тебе, навсегда признателен тебе».

«Будь признателен Гере, Рыцарь, ибо она нуждается в твоей любви. Мне нужна не твоя любовь, а твое внимание и увлеченность моей историей, моей легендой».

«И так, я продолжу, мой Бог Аполлон. Но из уважения к твоим словам и к могущественной Царице Гере, позвольте мне обратить свои скудные слова к ней.

«О, Гера, могущественная Царица Небесная, прости меня за то, что не понимал тебя. Прости за то, что обращался с тобой без должного уважения. Прости за мою нелюбовь к тебе. Ибо я не достаточно любил и заботился о моих собственных ограничениях, моем собственном смертном тебе, которое вечно преследуемо все возможностями духа, всеми потребностями души, всем напором требований к созданию и порядку. Я лучше понимаю тебя теперь, благодаря Аполлону, который действительно ценит тебя. И я постараюсь понять тебя настолько хорошо, насколько могу. И, пожалуйста, Богиня, прими, что если я люблю тебя недостаточно, то это потому, что я так же отношусь к своим собственным ограничениям. Это – тоже ограничение, которое я хотел бы разрушить. И в разрушении принимать; принимая, преодолевать; в любви к тебе, о, Моногамная, любить себя; принимая Тебя, принимать себя, став «Самост-ным»*. Богиня, я преклоняюсь».

«Твои слова хороши, о, Рыцарь. Поднимись и продолжи твое поклонение Аполлону, могущественному Богу».

* игра слов: «selfish» - «эгоистичный», «Self» может быть переведено как «Самость», отсюда «Self-ish» - «Самост-ный»

Аполлон II

Легенда повествует, что после того, как Аполлон завладел скалистой местностью Дельф, он искал своих первых своих первых жрецов. Несколько мужчин с Крита были на корабле, плывущем в Грецию, когда Аполлон прыгнул в него в форме дельфина, распластавшись на нем, направляя его прямиком в Дельфы. Затем он взошел как мерцающая звезда, прямо с корабля на храм, из которого затем появился как длинноволосый юноша перед испуганными критянами, обращая их в своих священников.

«Аполлон, эта история показывает тебя очень похожим на твоего брата Диониса. Ты захватываешь моряков и привлекаешь их к служению тебе. Ты также являешься в форме дельфина – самой человечной из рыб, а так же в форме звезды. Я думаю, что понимаю: критяне, эти наследники традиции Великой Матери, изначальной религии Средиземноморья, будут твоими людьми. Ты захватываешь их корабль и направляешь их. Но, в то время как Дионис, с его могучей страстью и ветром, напугал морских разбойников и превратил их в рыб, ты сам, Господь, являешься рыбой! Ты сам преобразовываешь себя, ты, как Господь Бог более поздних времен, великая рыба, Христос, который превращается в лидера и в пищу людскую. Я думаю, действительно, это больше подобает Сыну верхнего уровня, каковым ты являешься; брат Христа свыше, а также брат Диониса ниже. Ибо ты, Аполлон, есть тот, кто направляет, тот, кто убеждает, связь между силами великого духа ниже. Без тебя Иисус и Дионис воевали бы вечно, и ты, великий Аполлон, связан с обоими. Ты звезда, которой нужно следовать, лидер, на которого нужно взирать, подобно тому, как Кормчий, служа Дионису, направляет корабль и смотрит на звезды, среди которых ты – самая яркая. Ты также звезда, как та, что извещает о твоем высшем брате, звезда Востока. Я понимаю. И, как юноша, ты – прекрасный, мужественный, атлетичный Бог плоти настолько же, насколько и духа, и в таком виде вы являешься нашим посредником.

«Есть много историй, Аполлон, о том, как ты построил свой знаменитый храм в Дельфах, и какие формы он принял. Некоторые говорят, что его построили пчелы из воска и перьев. Да, старания Царицы Богини принадлежат тебе, ведь Лето обожала тебя, и даже Гера смягчила свое жало. Застывающий воск и парящие перья, религиозная верность и парящий дух –тоже твои. Но говорится также, что ты каждый год прилетаешь в колеснице, запряженной лебедями, подобно твоей матери. Ибо ты, действительно, – сын своей матери, ее защитник. Могло ли быть иначе? Может ли великий Повелитель Правящего Центра не оборонять и не защищать женское начало, даже если защищать его самое от него же самого? Сын великого отца и брат великих братьев выше и ниже, должны быть также сыном великой матери, и, да, даже двух матерей, иначе как смог бы он править?

«И теперь я должен рассказать тебе о моих дальнейших размышлениях, великий Аполлон. Мне пришла мысль, что центр, который ты занимаешь вместе с Богом-Отцом, Богом-Матерью и Богом-Дочерью, должен быть также центром Бога-Мужа и Бога-Жены, ибо разве Зевс и Гера не таковы изначально? И он также должен быть центром Бога-Брата, каковым ты являешься, потому что ты – не только брат твоим братьям выше и ниже, но и твоей сестре Деве Артемиде, и что она тоже здесь подразумевается или предполагается. Далее, великий Бог, без ехидства или самонадеянности, я бы стал утверждать, что наивысший из всех центр, Сахасрара, это пространство, что располагается выше даже твоего, где обитают Иисус и Мария, – это центр Бога-мужчины и Бога-женщины! Таковы мои мысли, великий Господь, внушенные тобой, привнесенные тобой, озаренные тобой».

«Это так, добрый Рыцарь, это так. Продолжай свое созерцание моей истории».

«Итак, великий Владыка, говорится, что какие-то люди подожгли твой храм, руководимые кощунственным Флегием, отцом женщины, которой суждено было стать матерью твоему великому сыну Асклепию. Ты поразил его своими стрелами, и он должен был искупить свою вину в Подземном мире. Некоторые говорят, что он страдал от вечного мучения, другие – что он лишь покаялся и был пощажен. Должно быть, верно последнее, великий Господь, ибо ты не злопамятный, не мстительный. И разве это не правда, что несчастный Флегий, на самом деле, не святотатствовал против тебя, он, скорее, был просто взбешен, что ты так недостойно обращался с его дочерью? Разве мы все не знаем эту историю?

«Несчастную Корониду, «деву-ворону», имеющую твое чистое семя внутри, влекло к другому – Исхию, сильному мужчине, «подобному сосне». И так, будучи смертной, с ограничениями и желаниями, она возлегла с ним, изменив тебе, великий Аполлон, но в тайне. Ты требуешь такой абсолютной преданности тебе, великий Повелитель? Бедная Коронида обручилась со своим смертным возлюбленным, в то время, как ты просто явился к ней, оплодотворив ее этим великим богом исцеления, который должен был появиться. Почему ты впал в такую ярость, почему ты так сурово обошелся с несчастным отцом Флегием, который был просто зол, что ты и Артемида были так жестоки к его дочери? Ведь Артемида направила свои стрелы во Флегия, которые принесли с собой много огня и чуму.

«Я знаю, великий Бог, что в последний момент, когда Коронида горела в погребальном костре, ты вырвал своего сына – великого целителя Асклепия – из нее и пощадил его, передав его Кентавру Хирону для обучения искусству исцеления. Я знаю, что ты пощадил сына, но как же мать? И почему так жестоко с отцом? Ах, великий Повелитель Аполлон, я надеялся, что ты будешь менее мстительным Богом, что в тебе будет меньше глупой гордыни, меньше требования абсолютной преданности тебе единственному от несчастной феминности. В этом жестоком деянии ты был больше подобен самой Гере. И, действительно, говорится, что, когда белый ворон принес тебе новость об измене Корониды, ты, как и твоя гневная сестра Афина, сделал ворона черным. Твой гнев проклял приносящего весть, так же иррационально, так же жестоко, как и гнев любого иного Бога. Что скажешь, великий Аполлон? Что ты скажешь на мое обвинение? Я обвиню тебя в иррациональности, в жестокости, в отсутствии сострадания, в мстительности, в меньшей, чем ты утверждаешь, сдержанности. Что ты скажешь?

«Рыцарь, я принимаю обвинение. Я принимаю вину. Но продолжай размышлять над моей историей, над этапами моего пути, над тем, что говорят легенды обо мне, и посмотри, останусь ли я и впрямь таким несправедливым, принуждающим, мстительным, жестоким Богом. Я полагаю, ты говоришь о ранних этапах моей жизни, моего пути, моего служения. Хоть я и Бог, я рос. Даже Боги могут расти и меняться, добрый Рыцарь, или ты не понял этого?»

«Я понял это, конечно, великий Бог, и по этой причине я продолжаю мои поклонения, мои размышления, моя работу трансформации. Как ты говоришь, Аполлон, я продолжу».

«Говорится, что другим твоим врагом, прекрасный Аполлон, был сам Геракл, герой, сын Зевса и Алкмены, который, таким образом, является твоим сводным братом. Сказано, что бедный Геракл, окровавленный и больной, пришел в твой храм в Дельфах и просил об исцелении, но не получил никакого ответа. Тогда он украл твой священный треножник у вещей Пифии. Говорится, что ты сражался с героем, Аполлон, и что Зевс разрешил спор: Геракл вернул треножник и получил помощь оракула. В другой раз вы боролись, кажется, из-за оленя – животного, священного для тебя и твоей сестры. Является ли Герой твоим врагом, Господь?»

«Только тот, кто украдет мой треножник. Мое треугольное основание, моя тройственная природа, как ты уже знаешь, – это мой собственный конус, так же, как у тебя есть твой. Я не позволю его похитить. Ни человеку, ни Богу».

«Это правда, Аполлон. Сам Зевс требует, чтобы ты воздержался от уничтожения смертного Геракла, твой отец знал, что его смертному сыну суждено быть среди Богов, что человеку, произведению смертного и бессмертного, предначертано быть обожествленным однажды. Твой отец знал это. И так он, действительно, вверил и вернул тебе твое исключительное право пророчества, но также он проследил, чтобы Геракл удовлетворил свою потребность. Это поражает меня, великий Бог. Это означает, что человек обладает правом на исцеление и пророческие предсказания от Бога, так же, как Бог имеет право быть их повелителем. Человек пытается вырвать свое исцеление и знание будущего и терпит неудачу. Но у Бога тоже есть необходимость дать нам их. Разве это не так, великий Аполлон, управляющий и дающий закон? Разве не это – обязательства Бога перед человеком и человека перед Богом?»

«Это так, о, Рыцарь, это так. И именно это – то, что я узнал от своего отца, великого Зевса-громовержца. Я узнал также о справедливости и равновесии, не так ли? Продолжай и посмотри, как каким образом я узнал об этом и страдал. Ибо я, в конце концов, с моей сущностью рыбы и моей сущностью света, страдал так же, как другой Сын, который пришел после меня».

«Хорошо, тогда я продолжу. Возможно, я тоже буду учиться, совсем как Бог, что в своей скромности утверждает, что он учился на протяжении своей жизни. Теперь, когда я задумываюсь над этим, это само по себе кажется удивительным: что Бог признает, что он сам учится, претерпевает изменения. Я не припомню по своему опыту, чтобы Бог часто признавался в этом. Очень хорошо, тогда, Аполлон, великий Господь, я не разочарован в тебе, и я продолжаю познавать твою тайну, твою мудрость.

«Говорится, что, для того, чтобы искупить вину за убийство змея – драконицы Дельфины, которую он убил сразу после своего рождения, – великому Богу Аполлону пришлось служить обычному смертному, царю по имени Адмет, «неукротимый». Это искупление длилось «великий год», то есть на протяжении девяти лет. Лишь после этого великий Бог смог вернуться в Дельфы и свой храм как «Непорочный», Феб и чистый свет, с венком и ветвью священного лаврового дерева. Да, великий Бог, я вижу, что ты имел в виду: ты очистил себя от жестокого убийства, которое само по себе было необходимо, выполняя службу обычного смертного. Из-за того, что у тебя не было никакого сострадания к смертной Корониде, твоей возлюбленной, и ты не дал Гераклу того, в чем он нуждался, тебе необходимо было прийти и служить человеку, чтобы увидеть, как человек страдает. За отсутствием в тебе заботы последовало справедливое возмездие, заключавшееся в том, что ты служишь человеку, не важно, заботливо или нет. И этим ты вернул свой свет, свою неоскверненную чистоту округлого небесного светила. Ты вернул лавры, свою победу, и, по правде говоря, твое заслуженное руководство людьми, твою власть над центрами. В этом, великий Бог, я восхищаюсь тобой; ибо для того чтобы быть лидером, сначала нужно быть последователем; чтобы быть победителем, нужно быть проигравшим; чтобы человек служил тебе, нужно самому служить ему. И я вижу, это верно для Бога и человека.

«Говорится также, что во время твоего «великого года», пасторального времени твоего служения Адмету, «неукротимому», ты впряг в царскую колесницу вместе льва и вепря, таким образом, помогая ему завоевать Алкестиду в жены. Таким образом, ты, великий Аполлон, помог смертному мужчине обуздать противоположности в себе: великого правящего льва Зевса, отца, величественного, славного и могучего, обладающего мощным ревом духа, вместе с вепрем Диониса, Сына низших центров, ненасытного живота и страстной диафрагмы. Эти центры, дикие и неуправляемые, впряженные вместе, неся сосуд смертного человека, помогли ему соединиться с его собственной душой, его мягкой феминной природой, которая смогла сделать его поистине целостным. И это ты помог человеку достичь этого. И так ты помогаешь так же и мне, великий Аполлон, объединить дикого и властного огненного Льва-молнию твоего отца Зевса, с дикой и властной водной страстью Диониса-Вепря. И ты делаешь это. Ты, Дельфин, ты, Лебедь, ты, Олень, ты Звезда, ты делаешь это.

«И ты также спас Адмета от смерти, напоив Мойр, «тяжелых участей», допьяна. В этом ты познала винную, пьянящую природу твоего брата, ты служили страстям брата ниже, так же, как ты служил твоей собственной страсти к порядку и балансу, впрягая вместе животных до этого. И ты спас человека от смерти! О, великий Господь, это не мщение! Не «око за око» недовольства! Это «око за око» как жизнь за жизнь, раскаяние! Ибо ты спас жизнь, отпустив. Ты исцелил душу там, где ты отверг ее! Я понимаю, великий Бог, как ты учился.

«И когда пришло во второй раз время для Адмета умереть, его жена заняла его место, и была возвращена назад Гераклом. Этим, великий Бог, то, что ты дал, было возвращено: мужчина пас мужчину – и женщину – от смерти, и то, в чем ты отказал человеку, было достигнуто человеком. Тем самым человеком, который должен был стать Богом. Это значительно глубже, сложнее и больше, чем мой бедный разум может постичь во всей полноте. Но я вижу это, я вижу это так: это – образец справедливости для человека и справедливости для Бога, возвратно-поступательное равновесие, когда сначала один управляет другим, а затем – наоборот. А это, в твоей форме, о, Аполлон, есть правящий принцип, Карма, божественная взаимосвязь, на которую ты бросаешь свой чистый, непорочный, победоносный взгляд, луч света.

«Но говорят также, Аполлон, что причиной твоего служения Адмету стало твое убийство Циклопов или их сыновей, и что ты совершил это, потому что хотел отомстить своему отцу Зевсу. Ведь это Зевс поразил твоего сына, Асклепия. Говорится, что Асклепий был спасен тобой и воспитан кентавром Хироном, стал великим врачевателем. Возвращенный с самого края гибели отцом Богом, вскормленный собакой и козой (спутницей Гекаты в Преисподней и животным Диониса), он стал таким великим целителем, что даже воскрешал героев среди мертвых. Так великое исцеление, настолько серьезное вмешательство в исключительные права самого великого Зевса, вызвали негодование этого Бога, и он уничтожил целителя своей молнией. Тогда ты, Аполлон, в отместку своему отцу, вслед затем убил немало Циклопов – тех Титанов, которые дали твоему отцу гром и молнию, этих одноглазых существ, которые носят свое мировоззрение на лбу!

«Что все это означает? Что сын Аполлона стал целителем, преступает пределы. В своей смертной сущности, он не только исцеляет людей, но нарушает великий закон Божественной жизни. Только Богу может быть позволено разорвать нить жизни и воссоединить ее. Зевс убивает, он отправляет в Преисподнюю того, который был спасен и искуплен Аполлоном. Перевод: дар исцеления, даже возрождения умерших, находящийся в руках человека, с его искусством и науками, вызывает гнев правящего интуитивного божественного, когда этот дар слишком дерзкий. Именно так цивилизации и способы исцеления и познания возносились высоко, вплоть даже до вершины нового творения, и тогда были разорваны гневом самого божественного. В отместку бог умеренности забирает одноглазые первоисточники грома и молнии у отца. Интуиция в качестве повелителя; мышление в качестве повелителя: оба черпают свою силу снизу – из силы титанических нижних центров и от усилий человека. Война продолжается, на небесах и на земле. Было ли это Прологом на Небесах, где Бог держал пари с Сатаной? Не на небесах ли также Бог сразил Бога? Битва продолжается, пока не появится драгоценный мир, единство, которое сделает его братским.

Алхимик сказал, что впрягание противоположностей, достижение единения приносит не гармоничный мир, но противоборствующий мир, не мучительную рану, но приятную рану, не постоянное исцеление, но постоянное исцеление-ранение. Раненый врач исцеляет других и самого себя. Это правда. И это истина легенды: Аполлона и Асклепия, Зевса и Аполлона, Отца и Сына.

Аполлон III

«Аполлон справедливый, Аполлон-целитель, Аполлон светоносец, – со всеми своими именами и эпитетами, великий Бог, ты еще и любовник. Не такой любовник, конечно, каким любовником является Эрос, ибо он, как Афродита, есть сама любовь, но ты, все же, все равно Бог, который много любил. На этом «стоянии» в моих размышлениях о тебе и твоей истории, я попытаюсь понять природа твоей любви.

«Говорят, великий Аполлон, что у тебя было много возлюбленных, и что многие из этих отношений были трагическими. Кроме того, говорят, что ты любил юношей обоих полов. Я не понимаю этого, ни трагедии, ни бисексуальности. Один мудрый человек объяснил причину, почему мальчики были среди твоих возлюбленных: потому что ты часто был представлен в том возрасте, в котором мальчики покидают материнское гнездо и живут вместе с другими юношами. Это не кажется мне очень убедительным. Итак, позволь мне медитировать на одну или две истории твоей любви к этим юношам.

«Самым известным из них был Гиакинф*, сын от кровосмесительной связи Музы Клио и ее отца Пиера. Афродита учинила это за то, что Клио бранила великую Богиню за ее любовь к Адонису. Она демонстративно ругает инцест, и ты вовлечешь ее в это. Так и случилось. И в результате появился божественно красивый Гиакинф, рожденный Клио, которую я очень хорошо знаю как Музу Истории и «приносящую славу». Говорится также, что этого же Гиакинфа желали певец Тамирид и Эрато, «Пробуждающая Желание». Но правда заключается в том, что Гиакинф напоминал самого великого Бога Аполлона не только внешне, но и в том, что имел девственную сестру по имени Полибоя, с которой у него были очень близкие отношения. Иногда, встречаются даже изображения его как существа с четырьмя ушами и руками. В любом случае, Бог любит его и играл с ним. Они играли в спортив-

* Гиацинт

ные игры, особенно метание диска. Однажды в полдень Бог случайно сразил Гиакинфа камнем. Из крови прекрасного юноши вырос гиацинт, прекрасный полевой цветок с темно-синими цветами.

«В чем смысл этой любви, великий Аполлон? Я вижу, что ты любишь плод кровосмесительного союза отца и дочери. Разве сам ты не славишься как предводитель Муз, Бог Музыки? Разве союз Духа Отца с Творческой Душой – не то главное, чему я научился, пока изучал сказку о Синей Бороде? И разве твоя область – Центр руководства – не расположен непосредственно над пространством МУЗ, где правят речь и поэзия? И где ты, вместе с твоим отцом, руководите? Да, все это понятно. Кроме этого, твой собственный центр ты делишь с союзом Отца и Дочери – Зевса и Афины, разве не так? Да, я понимаю это. Но зачем этому отпрыску нужно быть юношей, и прекрасным юношей? Зачем тебе желать его? Почему ты должен случайно «убить» его, хотя мы знаем, что такие Боги не умирают. Почему, собственно, вообще должен произойти этот «несчастный случай»? Я не понимаю.

«Возможно, великий Бог, твоя любовь к юношам является символом твоей привязанность к божественному и молодому духу в юноше, когда он, на самом деле, покидает свое гнездо. Разве, действительно, эти молодые мужчины, как правило, не прекрасны? И вдохновенны, и оптимистичны? Разве, на самом деле, они не глубоко привлекательны в своей юности и перспективах их духа? Возможно, ты любишь все начинания духа, великий Аполлон. Возможно, ты хочешь просвещать, обучать и играть со всеми этими новыми обнажениями красоты и грации, которые могут вести к еще более великому духу в будущем. Это кажется вероятным. Я даже вижу, что ты указываешь на другой вид любви, чем та, которую заключают в себе Эрос или Афродита, любовь мужчины к юноше, отца к сыну, мужчин друг к другу. Не эту ли любовь христиане называют «Агапе»? Любовь-дружба, теплая любовь, любовь мужчины к мужчине? Да, это кажется вероятным, возможно даже точным. Но тогда для чего в ней разрушение, боль? Почему символ цельности, круглый камень, разбивает голову юноши, и почему цветет гиацинт? И почему особое значение придается полдню?

«О, возможно, это я тоже могу понять. Новый дух всегда разбивается жизнью, не так ли? Разве я в своей юности, как и мой отец и дед до меня, как и все мужчины, не имел так много идей и планов, амбиций и целей, устремлений и идеалов? И разве эти идеалы и цели, планы и вдохновение часто не разбиваются жизнью, жестоким и горьким холодом фактов, которые нарушают их? И разве сама Разумность нехотя, «случайно» не уничтожает так много этих цветущих ожиданий? Я думаю, да. И страсть и тепло крови этих милых душевных вдохновений возвращаются в землю, возвращаются с животного на растительный уровень, с высших областей к нижним, от верхних центров к нижним, от сознания назад к бессознательности природы, чтобы там вновь расцвести мистическими синими центрами, чашами грааля нежной надежды. Жаркая «полуденность», зенит света крушит эти юношеские идеи, и они падают, рассыпаются. Да, многие мои идеи и амбиции пали таким образом, несмотря на любовь Бога. Это так, Аполлон? Верно ли я рассуждаю? Ты киваешь, но не говоришь, поэтому я перейду к обзору второй твоей любви к мужчине.

Среди мальчиков, которых ты любил, Аполлон, есть Кипарис. Кипарис, кажется, был твоим двойником, как, пожалуй, и все эти красивые мальчики являются копиями тебя. И в этом может заключаться смысл. Являются ли эти юноши человеческими и полубожественными копиями твоей собственной архетипической сущности? Проживают ли они, на уровне человека, участь, ожидающую молодость и рост божественного разума, переплетенного с музыкальным чувством, милосердной справедливостью, целостность, которая разрушается в полдень жизни, когда каждый узнает, что мышление разрушает, что оно отделено от чувства, что справедливость редка? Да, Аполлон, я вижу, что это – некоторые из твоих посланий. Но позволь мне продолжить рассказ о Кипарисе, твоем близнеце. Этот юноша также непреднамеренно убил создание, которое он любил, в данном случае оленя, священное животное для тебя и твоей сестры, богини Артемиды. У этого оленя были золотые рога и серебряные украшения на лбу. Он был ручным и охотно катал верхом прекрасного Кипариса. В один жаркий полдень Кипарис принял этого оленя за обычного и метнул копье ему в голову, убив свое любимое животное. После случившегося он хотел умереть или скорбеть вечно. И ты, великий Аполлон, в своей мудрости, превратил его в Кипарис, опечаленное дерево, вечнозеленое, и священное в областях, где обитает Персефона.

«Что же, Аполлон? На самом ли деле, как говорят, все мужчины убивают объект своей любви? Кажется, что это так, ибо даже Бог убивает своего возлюбленного. И убивает свой собственный образ. Каждое новое воплощение любимо и умирает, от Бога к человеку, от человека к животному. И все живут вечно в растении, будь то синий мистический гиацинт или зеленый кипарис вечной смерти и рождения. О чем это говорит? Что Боги и человечество вверху более изменчивы, чем нижние центры; что бессмертие находится на уровне растений. Я смутно понимаю это, Аполлон, недостаточно хорошо. Будешь ли ты говорить со мной, отвечать мне, направлять меня в понимании этой твоей истории любви?»

«Я буду говорить, Рыцарь. Но ты должен слушать внимательно, насторожив свои уши, как олень, и глазами, как у Гиацинта, синими и открытыми, яркими и глубокими. Сможешь ли ты слушать подобным образом?»

«Я могу слушать ушами, конечно, но как олень? Своим животным умом? Хорошо, думаю, я смогу. И голубыми глазами? Глазами небес и моря? Могу ли я слышать-видеть? Думаю, да».

«Что ж, Рыцарь, если ты способен видеть и слышать подобным образом, тогда ты уже знаешь, ты уже знаешь. Ты уже узнал, что молодой Бог всегда умирает. Ты узнал это раньше, как ты сказал. Но теперь ты видишь, что то, что умирает – это просто красивое, просто возможное, просто юноша-Бог подающий большие, но не достижимые надежды. Это не просто случайность, как ты уже догадался, что такие удивительно прекрасные дети уничтожаются. Это происходит благодаря еще более мощной силе: твердому камню круглой земли, как ты сказал, и резкому свету полудня – они совершают уничтожение. Но не навсегда: они несут новые формы. И если можно, как ты утверждаешь, научиться размышлять так, словно обладаешь ушами оленя с золотыми рогами, тем лучше. Ибо тогда происходит проникновение (благодаря копью) его золотой мужской животной мудрости, украшенной женскими серебряными украшениями. И потому олень – священное животное для моей сестры и меня, женщины и мужчины. Ибо разве моя мудрость – не золотого света, но разве не украшена она цветущим серебром Муз? Душа, пронзенная духом, ты, кажется, сказал. Взгляни теперь: она вдохновлена животным, не так ли?

«И подумай также о том, как слушать с лазами Гиацинта: синева небес и синева моря. Приток божественных вод, которые приходят из пространства вне моих пределов, из центра выше, из Сахасрары, как Майя называла его, и дальше, из вечно непроявленного, вечно проявляющегося духа нового творения. И снизу, из области моего Господа Посейдона, Мага, из вод Аида, и из глубоко таинственного и недолговечного духа нежного цветока.

«Потому слушай ухом животного и глазом цветка. Слушай, и Божественная мудрость будет преобразована из просто игривой красоты в глубокую и возвышенную, которая вечна. И это я люблю даже больше: вечность творения. Достаточно».

«Я слышу твои слова, Аполлон. Я слышу и соглашаюсь. Я принимаю и осмысливаю, и знаю, что мудрость в согласии с природой есть ответ. Животная мудрость, пронзенная человеком, пронзенная его усилием, приносит печаль, но и вечную преданность и любовь. И чудо юности, пронзенное камнем целостности, приносит, вслед за кровавыми страстями, нежную таинственную радость, любящий дух высшей-низшей мудрости, который вечен. Я вижу и слышу; я слышу и вижу: я понимаю».

«Но ты так же любил девушек, великий Аполлон. Агапе и мудрость, знания и товарищество не были твоими единственными целями, ты любил и дев.

«В твоей любви к девам, великий Бог, ты не был Повелителем и Господином, Единственным и Неповторимым. Но великий Гомер говорит нам, что в твоей любви у тебя часто был соперник, и что любить тебя было опасно, не только для юношей, о которых я уже размышлял, но так же и для этих девушек. Я буду говорить о твоей первой любви, Дафне, той, что носит то же имя, что и лавровое дерево, священное для тебя. Божественная Дафна была дочерью Бога Рек и Богини Земли. Она была дикой девой, такой же, как твоя сестра Артемида, для которой так же являются священными лавровые деревья. Что ж, Дафна была дикой девой, обитавшей в лесах, и потому вдали от мужчин, но ее также любил другой мужчина, прекрасный юноша Левкипп, «белый жеребец». Левкипп переоделся в девушку для того, чтобы быть рядом со своей возлюбленной, но был разоблачен ее спутницами во время купания. В результате он был убит либо исчез. Дафна, преследуемая тобой, великий Аполлон, умоляла Мать-Землю спасти ее, и превратилась в лавровое дерево. После этого лавр стал твоим любимым деревом, его ветвь ты носил в качестве венка, округлого символа победы, который ты завещал мужчинам и женщинам, юношам и старикам.

«Такова легенда о твоей первой любви, великий Аполлон. Сродни моей первой любви, великий Бог: фрустрация, желание, любовь… и утрата. Я задаюсь вопросом, что ты чувствовал; такой великолепный, такой прекрасный, такой талантливый во всем, и низведенный до того, чтобы иметь в качестве соперника простого смертного. А несчастный Левкипп, красивый и подобный чистому молодому животному, не мог сопровождать дочь реки и земли, он был раскрыт. Другая яростная феминность, неистово непорочные части нашли его, и он умер или исчез. И, конечно, это так. Когда мы, смертные, всматриваемся в божественную девственность – твоей ли сестры Артемиды, или даже Афины, и, конечно, Дафны, возлюбленной Бога, – мы не можем вынести этого. Мы погибаем. Мы теряем себя и свою жизнь. То, что естественно непорочно и девственно, нетронуто и божественно, чрезмерно, невыносимо для нас. Разве библейская история, рассказываемая моими отцами до меня, не повествует о первозданном рае, чистом и непорочном, невыносимом для человека? Мы жаждем его, пытаемся остаться в нем, но умираем, так же, как Адам и Ева. Мы пришли от образа бессмертия к чистому переживанию смертности. Мы умираем. Но тебя, даже тебя, великий Аполлон, не желает это создание, этот божественный плод реки и земли. Она призывает свою мать спасти ее от тебя. Это должно ранить тебя, даже не смотря на то, что ты – Бог. Или Богам невозможно причинить боль? Они не страдают от чувств любовного разочарования, отверженности, неудовлетворенности? Я знаю, что некоторые страдают, ибо таким также был мой опыт. Я узнал, дорого поплатившись, что Боги проходят страдания и преобразование так же, как и мы, смертные, и изменение одного приводит к изменению другого. Я обнаружил, что мы представляем собой пару, соединение Бога и человека, нерушимый союз. Ибо единство сохраняется, даже когда происходит разрыв, разделение, обособленность и порок, но Бог и человек вместе, как горошины в стручке, как, кажется, Йогиня однажды сказала. Итак, если это правда, что Боги страдают, тогда ты, великий Аполлон, безусловно, скорбел об утрате своей первой любви.

«Потеряна ли она для тебя потому, что она подобна твоей сестре, вечно сущему табу инцеста? Ты все же желал ее, я думаю, так же, как тебя тянуло к прекрасному Гиакинфу – плоду кровосмесительного союза Музы Клио со своим отцом. Но, я думаю, Богам позволительны кровосмесительные союзы, так же, как и царям, поэтому я не понимаю… Я должен еще подумать, великий Аполлон, ибо таким было бы твое послание. Мне нужно думать оленьими рогами и синими глазами гиацинта, как ты учил меня. Ты жаждал союза с сыном Музы славы и истории, рожденным от кровосмешения, и дочерью союза реки и земли. И тебе было отказано в союзе, так же, как в нем отказано смертному человеку. Вместо него появляется цветок или дерево.

«Ах, великий Аполлон, дерево! Дерево, дерево, дерево! Разве не оно было великим видением моего Деда Рыцарь и всех его друзей? И разве сам я не имел этого же видения дерева, растущего вниз в глубины земли и вверх в небеса? Разве конус – верхний, нижний – не является всего лишь абстракцией подобного дерева? И разве я не узнал уже, что все Центры, которыми ты управляешь, сами по себе составляют дерево? Все центры сами по себе подобны Древу Человека, или Древу нервной системы со всеми ее ветвями, или Древу кровеносной системы, и, наконец, Древу Кундалини - дереву, вокруг которого обвивается твой друг змей. Так, значит, растение и дерево являются теми растительными, природными, вегетативными, принадлежащими земле центрами внутри нас, которыми ты наслаждаешься, великий Аполлон. В истории говорится, что ты радовался дереву Дафны, Лавру, оно было твоим любимым! Теперь я понимаю, теперь я вижу, благодаря рогам-копьям и глазам-гиацинтам, благодаря золоту ума и зрению небес, прорастающих из земли: ты жаждал самого союза, великий Бог. Ты страстно любил и поклонялся этому Древу жизни, которому также поклонялся Мой Дед, ты боготворил его бисексуальную природу, ибо деревья, подобно людям, содержат в себе и мужское, и женское одновременно. Ты боготворишь свою сестру, близнеца твоей души, будь она внутри или вне тебя, ты обожаешь ее и дорожишь ею. Ты страстно желаешь соединиться с ней, но принимаешь ее в форме дерева, великого, потрясающего Древа Жизни, посредством которого ты обретаешь жизнь в человечестве. Великий Аполлон, я понимаю. И я понимаю также, что ты носишь венок из ветвей этого дерева на голове, и ты даришь его мне в минуты победы: ибо ты – правитель, победитель, твоим является место власти, и то, что ты даешь, есть освоение, осознание, понимание того, что Древо Жизни есть венец ума, что постижение и объединение всех центров есть достижение, великая награда. Ибо ты добровольно отказываешься от своего кровосмесительного союза – в плоти – ради более великого союза. Но этот более великий союз – не только «духовный», как утверждают некоторые; нет; это союз высшего и низшего, духа и плоти, синевы глаз и земли, воды-земли в облике Дафны, с воздухом-огнем твоего образа. И потому Лавр, дерево Аполлона есть сакральная сестра-возлюбленная для него, любящего, боготворящего и соединяющегося с Древом Жизни. В этом, великий Бог, я понимаю тебя. В этом я узнаю тебя как предводителя Муз, как единого с деревом и, прежде всего, как ищущего слияния, как служителя соединения, как того, кто ценит свет, высший и низший.

«Ты улыбаешься, Аполлон. Ты вознаграждаешь мое понимание улыбкой. Как Мона Лиза, как тот, кто знает и может направить, но спокойно радуется, будучи понятым. Я радуюсь с тобой, великий Бог.

«Есть много легенд, Аполлон, о твоих любовных отношениях с девушками. Есть истории, в которых ты превращаешься в черепаху, чтобы завоевать свою прекрасную возлюбленную, затем вновь превращаясь в змею и пугая ее. Так ты поступил с Дриопой, дочерью Дриопа, «Дубовидного». Эта игривая нимфа, подруга других нимф дубов, Гамадриад, забеременела от тебя и тайно вышла замуж за другого, нося твоего ребенка.

«Таков ты, великий Бог, с женщинами и душами мужчин? Дафна, дочь воды и земли, бежала от твоей любви и была обращена в твое любимое дерево, Лавр. Теперь Дриопа, сама дочь духа, может стать твоей, но лишь тайно. Ты являешься к ней кротким, как черепаха, чтобы завоевать ее любовь. Какая нимфа, какая душа могла бы устоять перед очарованием Бога, явившегося в облике безвредного и неторопливого существа, покрытого сверху и снизу защитным панцирем круглой целостности? Разве Бог Израиля не пришел также в образе черепахи, с голосом его? И пел нежно и радостно? И, великий Бог, когда ты так явился к этой душе, уже рожденной духом дерева, воплощением многих центров, тебя радушно встречают. Но ты превращаешься в змею, в свою лукавую, провидческую и холодную сущность, фаллическую и своекорыстную, не добрую, и женственная душа приходит в ужас. Конечно же. Но потом она рожает в тайне твоего ребенка. Хотя и выходит замуж за другого, она тайно носит твое семя.

«Мне кажется, я понимаю, великий Аполлон. Это второй этап твоего служения, твоего воплощения. Первый этап – это встреча с Дафной, которая должна сначала стать деревом. Душа, плод соединения воды и земли, двух нижних уровней, должна сначала осознать, что она – сосуд, древо целостной души человека. Лишь после этого наступает второй этап. Теперь душа, дочь самого дерева-духа, может принять тебя, сначала игриво, а потом – в твоем змееподобной провидческой сущности. Но она должны вынашивать твое семя втайне.

«И теперь я должен сказать о более позднем этапе, истории твоего союза с Киреной. Но сначала, в завершение рассказа о Дриопе: говорится, что Гамадриады пленили ее после свадьбы и сделали ее одной из них. Душа еще не была достаточно сильна, чтобы быть свободной, чтобы содержать твое семя и при этом вступить в брак. Нет, она скатилась назад и была охвачена душой природы.

«Но Кирена, Господь, была другой. Она была прекрасной девой-охотницей, очень напоминающей твою сестру Артемиду. Она была дочерью смертного царя Гипсея, который происходил от божества и водной нимфы. Таким образом, Кирена была слиянием воздуха и воды, более высокого уровня, так же, как твоя первая возлюбленная, Бог, была плодом соединения земли и воды. И эта Кирена была лучшей партией для тебя. Ибо Артемида дала ей двух охотничьих собак, с которыми дева-охотница охраняла стада ее отца от хищников. С копьем и мечом стояла она, охраняя их, и даже без оружия могла победить льва.

«Ты был поражен, великий Бог, ты был глубоко впечатлен этой дочерью смертного и нимфы, воздуха и воды. Ведь она может победить львиный жар, страсть летнего зноя, которую ты познал слишком хорошо. Бог, думал ли ты о твоей собственной собаке-звезде Сириусе, которая восходит в самый разгар лета? Думал ли ты о своей собственной природе, слишком горячей, слишком светлой, слишком жаркой, вероятно, для простой смертной души? Был ли ты впечатлен этим плодом творения соединения смертного с природой, человеческого духа и души природ? Думаю, да, Аполлон, ибо Бог, я знаю, всегда ищет союза с человеком, всегда жаждет, чтобы человек был достаточно силен, чтобы объединиться с ним. И теперь, на уровне Кирены, на третьем этапе, после Дафны, которая становится деревом, после Дриопы, которая не может вынести тайну и вновь попадает в плен природы, после этих двух появляется Кирена. «Кирена», – думаешь ты, великий Повелитель Аполлон, – эта смертная душа не потерпит крах и не обрушится назад в природу, в бессознательность; она выдержит мой дух, потому что она сильна, как моя сестра Артемида, и может бороться со львами, может вынести жару. И она служит своему отцу, человеку, и защищает его стада. С ней я должен соединиться». Так ты думал, Аполлон, я уверен.

«Но история продолжается тем, что ты вызвал мудрого кентавра Хирона из его пещеры неподалеку. Этот самый Хирон, целитель и отец целителей, посоветовал тебе тайно взять Кирену в жены. Так, великий Бог, ты обращаешь свой вопрос к плоду союза лошади и человека, тому, кто уже появлялся раньше в облике твоего соперника Левкиппа, но теперь является твоим другом и доверенным лицом; теперь ты просишь свою собственную мудрую и исцеляющую животную природу о помощи. Ты наклоняешься, чтобы объединиться с животно-человеческой душой и обратиться к своей собственной. Так ты и сделал. Ты унес Кирену, дикую деву, в своей золотой колеснице, запряженной лебедями. О, Аполлон, в твоей колеснице ты, должно быть, был подобен великому Колесничему, виденному моим отцом, Сыном Рыцаря. Ты, должно быть, был велик и прекрасен, улетая на лебедях со своей невестой. Полагаю, мой отец видел тебя в этом образе. И это сделало его поэтом, испытавшим касание Муз. Ты унес свою невесту на север Африки, и завершил бракосочетание, свое с ней соединение на золотой кушетке.

«И Хирон предсказал, что Кирена родит божественного сына. Это сын будет доставлен Гермесом к Хорам, этой троице Богинь «правильного момента», которые говорят правду, не обманывают и не предают, и приносят славные плоды земли. Так Гермес, посланник богов, коммуникатор, доставляет плод твоего союза со смертной душой к Хорам, а также к Гее, матери земле. И они, изумляясь, капнули каплю нектара и амброзии между его губ, делая его бессмертным.

«Разве эта история не похожа на историю Майи и ее Богов? Разве эта легенда – не о падающем сверху великом нектаре и амброзии, которые смягчают божественное, делают его мягким и плодотворным? И разве это также не христианская история, где божественно-человеческое дитя рождается у смертной женщины, девственницы, которая способна вынести такое невероятное событие, как принятие великого Бога? Так мне это видится, Аполлон, и так это должно видится тебе, тому, кто видит так много, знает так много.

«И этот твой сын, Аполлон, этот второй Аполлон, как его зовут? Ах, он зовется не меньше, чем Аристей, «лучший из богов». Разве это – не признание всего того, что я сказал? Разве это – не предзнаменование, предсказание рождения младенца Христа, этого божественно-человеческого существа, которое будет также самым лучшим из богов? И разве это не указание на то, что твое объединение области третьего глаза, правящего центра, с областью древа человеческой души Кирены, даст результаты в центре, что лежит даже выше твоего собственного? Это область Сахасрары – пространство в черепе, где обитают Христос и Мария, всегда открытое для нектара и амброзии вечно трансцендентного Бога. И так, Аполлон, твой собственный Аристей есть никто иной, как божественное дитя, ребенок Иисус, Христос-ребенок, тот, кто должен прийти и придет, и кто есть «лучший из Богов».

«Итак, ты перенес второго Аполлона, второго Зевса Аристея в пещеру Хирона, где он был воспитан Кентаврами. Они обучили его целительству, но его также обучали Музы, которые также наделили его иными формами искусства исцеления и прорицания. Так Аристей, избранный, стал любимцем Муз и Кентавров, в Хор и Геи, и он стерег скот, стада. Аристей защищал людей от чумы, от летнего зноя, потому что ветры дули для него во время летней жары. Он изобрел улей и пчеловодство, этот Бог-человек создал также маслобойный и сыроварение. Это сделал он.

«Возможно, он создал образ сообщества, пчелиный улей, как Богочеловек, который пришел после него, говорил нам об объединении мужчин и женщин, братьев и сестер через любовь. Возможно, он показывает нам маслобойный пресс – способ извлечь добро из давления противоположностей, и плотную полезную приятную суть из молока Великой богини. Я не знаю, Аполлон, это мне не ясно. Но я знаю, что он был первым, кто установил капканы для волков и медведей, и освободил Сардинию от диких птиц. Он, таким образом, мог справиться с твоим диким естеством, великий Аполлон, ты, кто все еще носит сущность твоей матери в образе волка, и твоей сестры Артемиды, зовущейся медведицей. Этот смертный нашел способ поймать в ловушку, захватить и сделать менее опасными эти дикие, капризные, пожирающие черты Божественных брата и сестры, твои, Аполлон, и Артемиды.

«Странно, Аполлон, что такой Богочеловек, столь значительная фигура не должна была стать более известной. Он, действительно, так сильно похож на Иисуса. Я думаю о моем Деде, Рыцаре, который знал о подобных вещах. Ибо он знал, что такие Боги были предвосхищениями, предвестниками. И я тоже знаю, что твой сын Аристей был настоящим и, при этом, предвкушением будущего Бога-ребенка Иисуса, так же, как Кирена была предвосхищением смертной Марии. Мне кажется, я понимаю, великий Аполлон, великий Бог, что ты постоянно ищешь смертных мужчины и женщины, восприимчивых к твоему духу, открытых для тебя настолько, что совместно может быть рожден еще более великий Бог и еще более и высокий центр. И я вижу, что этапы твоей жизни, сменяющие друг друга любовные отношения, показывают тебя как вечно жаждущего этого союза, вечно служащего Древу Жизни, желающего соединиться с душой, и с нетерпением ожидающего и служащего этому событию. Пока Дух, которым ты являешься, ни соединяется с Душой, которая есть психика, во плоти, которая есть Материя, посредством Древа Жизни, этих центров в человеке. Такова твоя история, Аполлон, таковы этапы твоего пути».

Другие главы перевода

29
1. Предисловие

7 мая 2016 г.

2. Глава 1. Внук Рыцаря

7 мая 2016 г.

3. Глава 2. Дон Жуан

7 мая 2016 г.

4. Глава 3. Дон Жуан II

8 июня 2016 г.

5. Глава 4. Внук рыцаря II

8 июня 2016 г.

6. Глава 5. История Волшебника

8 июня 2016 г.

7. Глава 6. Синяя Борода и музы

8 июня 2016 г.

8. Глава 7. Иисус

8 июля 2016 г.

9. Глава 8. Афродита

8 июля 2016 г.

10. Глава 9. Эрос

8 августа 2016 г.

11. Глава 10. Дочь Гвиневры

8 августа 2016 г.

12. Глава 11. Сестры: Сердце и Живот

8 августа 2016 г.

13. Глава 13. Отец и Дочь

30 сентября 2016 г.

14. Глава 14. Сестры

30 сентября 2016 г.

15. Глава 15. Муж и Жена: Гера

30 сентября 2016 г.

16. Глава 16. Мать и Сын: Дева Мария и Розарий

30 сентября 2016 г.

17. Глава 17. Мать и Сын II: Радостные Тайны

8 ноября 2016 г.

18. Глава 18. Мать и Сын III: Скорбные тайны

8 ноября 2016 г.

19. Глава 19. Мать и Сын IV: Славные Тайны

8 ноября 2016 г.

20. Глава 20. Внук Рыцаря и Дочь Гвиневры

8 ноября 2016 г.

21. Глава 21. Рыцарь III и Гвиневра II

8 ноября 2016 г.

22. Глава 22. Йогиня Майя

8 ноября 2016 г.

23. Глава 23. Путь Диониса

8 ноября 2016 г.

24. Глава 24. Дионис и Аполлон

8 декабря 2016 г.

25. Глава 25. Союз

8 января 2017 г.

26. Глава 26. Кронос, Рея и Зевс

8 февраля 2017 г.

27. Глава 26. Области Центров

8 марта 2017 г.

28. Глава 27. Восточно-Западное Древо Жизни и Гимнов

8 марта 2017 г.

29. Глава 28. Гимны

7 апреля 2017 г.

духовный кризис

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"