Перевод

Глава 6. Синяя Борода и музы

Юнгианская психология и страсти души

Марвин Шпигельман

Юнгианская психология и страсти души

Глава 6

Синяя Борода

Произнеся эти слова толкования и наставления, Маг, чей образ был уже лишь смутными очертаниями, и вовсе растаял в зеленых и желтых, коричневых и красных красках леса, темневших и смягчавшихся. Свет померк и, когда тьма накрыла все видимое, я начал чувствовать различные вещи, слышать их и, даже, прикасаться к ним. Короче, другие органы чувств были пробуждены настолько же, насколько и зрение. Я думал: это правильно; ибо подобно тому, как этот демонический Бог Любви давал почувствовать свое присутствие через «прикосновение», достигая самого мозга костей, мне, соответственно, так же придется не только «видеть» с помощью света Логоса моего сознания, но и чувствовать, и ощущать, воспринимать через прикосновение и ощущать прикосновения, если я хочу узнать о его реальности. Поэтому я предоставил себя любому опыту, всему, что могло произойти.

Я ощущал вечернюю прохладу как влажный ветерок, который приятно пощипывал капельки пота на лбу и вызывал волны мурашек по телу. Но затем похолодало. Я вдохнул запах прохлады с ароматом фризии, и зеленый запах природы, но потом он стал тяжелый и мускусным, словно от истлевших цветов и чрезмерной сырости. Я услышал мягкие звуки ветра в деревьях, движений мелких животных, радостные звуки водного потока. Но затем я услышал звуки призраков и диких животных, и я испугался. Ощущения давали мне меньше приятных посланий и больше болезненных. Я воспринимал все меньше и меньше света. Наконец, наступила полная темнота. Призрачные звуки стали ужасными криками; ароматы превратились в вонь скунса, уборных, дегтя; холод стал болью и уколами ущемленной плоти, болью в носу и ушах. Мои внутренние рецепторы так же начали посылать дурные сообщения: мои мышцы болели и ныли; мой живот урчал от голода и страха одновременно; к остаткам высохшего пота, к немытой плоти прибавились следы моих собственных фекалий, мочи, метеоризма. Я вонял. Так, изнутри и снаружи воспринимались плохие звуки, плохое самочувствие, плохие запахи. И, ко всему прочему, дурные мысли и фантазии, страх.

Так я подготовился к живому присутствию демонического Бога Любви. Теперь я увидел его. Вдруг, посреди тьмы, возник огненный круг, окружавший темную фигуру, упавшую на землю, скорчившуюся, словно раненое животное, отступническая и изъятая душа. Он не пострадал от огня; наоборот, в отличие от адского пламени, которого я ожидал, я увидел фигуру, защищенную и обогретую огнем. Он, по крайней мере, не испытывал холода, от которого я страдал.

Я приблизился к огню и почувствовал себя согретым им. Я заметил, что существо было карликом, а не огромным, темным человеком из моего воображения. Верхняя часть его тела была большой, но его конечности были маленькими, особенно ноги. Он казался мощным в области плеч и груди, но слабым в области голеней и ступней. Он не смотрел ни вверх, ни наружу. Скорее он был настолько закрыт, что, казалось, был полностью внутри себя. Когда я позвал его, казалось, будто он не услышал меня. То ли из-за улюлюкающего гула призрачных звуков вокруг нас, то ли из-за его глухоты, я не знал.

И я не знал, как связаться с этой фигурой, этим карликом, этим демоном. Я знал, что Маг, который был моим другом и проводником, назначил мне встретиться с этим демоном, но я не знал, как. Тогда я улыбнулся, потому что уже в который раз почувствовал духовную связь со своим дедом, Рыцарем. Не был ли он призван и ведом Ангелом, как я – Магом? Не обнаружил ли он себя противостоящим Богам и Демонам, так же как и я? Не пришлось ли ему использовать свой ум, свои чувства, все его силы, чтобы справиться с ними? Не пришлось ли ему найти и ощутить свою индивидуальность, свою целостность, своего Бога? Также, конечно, должно поступить и мне, желающему понять, что такое любовь и жизнь. Но я осознал, что моя целостность и индивидуальность будет отличаться от целостности и индивидуальности моего деда, Рыцаря, и моего отца, Сына Рыцаря. Я должен был найти свой собственный путь, хотя, в отличие от них, я не был героем.

Поэтому я решил приблизиться к этому демону-Богу, если он был таковым. Мне нужно было лишь выдержать огонь. По правде говоря, это не был геройский поступок, поскольку огонь был не шире изгороди, а пламя – не выше большой собаки. Я мог даже перепрыгнуть через него без особых трудностей. Я так и сделал. Я отошел назад, пробежал несколько шагов, перепрыгнул через пламя и очутился внутри круга вместе с демоном-Богом.

Самой неожиданной переменой стала тишина. Как только я проник в круг демона, все звуки, все призрачные шумы, все завывания ветров, крики боли исчезли. Тут была тишина. Теперь я заметил, что огонь был очень согревающим. Мои уши и нос быстро отогрелись. Застывший грязный пот растаял, и я почувствовал только свое теплокровное тело. Я ощутил себя нормально и как дома. Даже неприятные запахи исчезли. То, что было вонью скунса, теперь казалось лишь приятным и несколько резким мужским запахом. Все, что осталось от вони фекалий, мочи и пота, теперь исчезло или скрылось под приятным запахом горящего дерева, как в очаге или камине.

Я знал, что оказался в волшебном круге демонического Бога Любви и, точно, здесь не было того ужаса, который я испытывал, скорее превращение ужаса в нечто приятное, зла в добро.

Карлик посмотрел на меня. Он казался печальным, взгляд его был глубоким, знающим многое.

«Это всегда было так», – сказал он. «Люди думают, что любовь принесет боль и разрушения, что любовь во плоти содержит в себе семена ужаса и кошмара. Правда в том, что, только достигнув полного предела любви, человек освобождается, ужасы развеиваются, зло трансформируется».

«Ты говоришь правду, Демон Любви, если ты являешься таковым, ибо я испытывал такое искупление, такие трансформации, в любви. Но я также испытывал ад, ужасы, страдал от расчленения. И если мужчины думают, что любовь – это также и ад, то они тоже правы».

Демон опустил голову и будто свернулся сам в себя. Он более полно и плотно завернулся в темный плащ, которого я не замечал до этого момента. Он закрылся от меня, но ненадолго. Пару минут спустя он распахнул свой плащ, явив передо мной фигуру смерти, череп, что изображается в сказке о Синей Бороде, которую Маг поведал мне. Череп сохранил свою форму лишь на мгновение, а затем превратился в самое жестокое и устрашающее лицо темного человека, больше подобное тому, как предания представляют Синюю Бороду, лицо, полное насилия и жестокости, злобы и горечи. Я остался на месте, не сбежав перед этими преобразованиями, и окончательное лицо явило себя. На этот раз я увидел образ страдающего от сильной боли, переживающего адские мучения, идущие изнутри него самого. Он не испустил – или не смог – ни единого вскрика, не издал ни звука, но его глаза были сама агония. В очередной раз отвратительные запахи, ужасающие звуки, жуткие ощущения побороли меня, и все они, казалось, исходили от этого демона. Я сжался и ретировался.

Удалившись, однако, я понял кое-что. Я понял то, что, возможно, этот Демон Любви пытался сказать мне. Не пытался ли он сказать, что здесь были, действительно, – хотя он не был первым, кто говорил об этом, – агония любви, ужас и страх, ад и расчленение, так же, как и всем, чья любовь была глубокой и конфликтной, было известно? Это понимание не требует слов, ибо это был опыт любви во плоти, в жизни и бытии, в огне жизни. Не сказал ли он так же в словах, что есть еще и искупление, красота и самореализация в любви, и что также знает каждый. Это то, в конце концов, ради чего ищут любви и ценят ее. Но я также понял, что никто не хочет быть тронут темной стороной любви, ревностью, собственничеством, местью – всеми этими зловонными, болезненными, конфликтными частями любви, и что душа бежит от этого как от чумы.

Все это я понял, пока смотрел на эти преобразования карлика-колдуна, черепа, ужасного лица. Я понял, по крайней мере, как это пришло ко мне, что означают эти изменения. Карлик с его большой грудью и руками, маленькими ногами: разве это не любовь как переживание в груди, переживание сердца, с его величием чувства? Не основывается ли она всегда на бедной и уязвимой основе, сомнительной реальности? Не являются ли руки любви, охватывающие и содержащие, всегда больше, чем формы, сосуды и контейнеры для нее, будь то институты или человек? Вот такая любовь карлика!

И череп. Не является ли любовь головой смерти? Когда кто-то любит, разве не желает он любить вечно, ощущать ее как вечность, знать ее как вечность? И еще не боится ли он, что смерть придет, к нему самому или к возлюбленному? Не это ли самое странное, что только можно вообразить: остаться в живых, когда любимый человек умер? Вспомните скорбящих во всех церквях и храмах! Вспомните, как они выглядят, когда оплакивают потерю своих любимых. Разве это не ужасно? Разве не слишком уязвима любовь к смерти?

И ужасное лицо. Подумайте о жестокостях, совершенных во имя любви. Подумайте, о том, как любящие ранят друг друга. Подумайте о том, как, когда любовь велика, потребность велика, любовь причиняет боль, а также лечит, разрывает на части и восстанавливает. Не знакомы ли мы все с этим ужасным ликом любви?

Это я понял. Но я понял их с моей точки зрения, того, что любовь сделала со мной. Я вдруг понял, что был чуток только к себе, или больше к себе, чем к другому, к самой любви. Я был тем, что больше всего ненавидел: эгоцентричным. Я с сожалением понял, что тем, кто страдал, была сама любовь. Любовь была унижена, отвергнута и ранена. Любовь была смертью, и умирает каждый раз, миллионы раз, когда ее отвергают и предают. Любовь была ужасом, рожденным от горечи, от разочарования из-за невозможности ее удовлетворения в каждой бедной душе, которая любила безответно, или, еще хуже, никогда не любила и не была любима.

Так я теперь осознал не только мои собственные страдания от любви и не страдания других от любви, но боль самой любви, страдания демонического Бога Любви, который странствует, пытаясь участвовать в жизнях людей, стараясь коснуться их, чтобы питаться от них. Поступая так, он действительно приглашает нас в большой замок, полный богатств, к исполнению всех наши желания. Но мы не повинуемся ему, мы идем против любви, миллионами способов. И, возможно, мы должны принять факт, что любовь так же и убивает, расчленяет, причиняет боль, что любовь ужасна. Больше всех, пожалуй, нам нужно принять это не для самих себя, а во имя страданий самого демонического Бога.

С этими чувствами, я двинулся вперед и обнял этого карлика, этот ужас, этого демона. Я ощущал огромную нежность к нему и его страданиям. Я знал, что он чувствовал, являясь наследником великого дара и удачи, готовый поделиться этим с людьми, нуждающийся также в том, чтобы быть накормленным ими. Я обнял Любовь и коснулся Любви, так же, как я сам был так много раз обнят и тронут любовью, расчленен и отвергнут ею, трансформирован в рай и ад.

Я обнял Бога Любви, и почувствовала его юным, херувимом, даже маленьким и умиротворенным, и я понял, что были и те, кто знали любовь как ласкового ребенка. И он заплакал. Я чувствовал, что Бог Любви стал мне словно сыном, как обиженным и отверженным сыном, которому нужно все мое тепло и любовь. И тогда я улыбнулся. Ибо я понял, что Любовь нуждается в моей любви! Прозрение пришло ко мне! Вы можете представить? Бог Любви нуждается в любви человека! Осознание этого переполнило меня, и я зарделся! Я позвал своего деда, Рыцаря, и сказал, что узнал что-то, открыл что-то, так же, как и он. Мой Дед узнал, что Бог, Бог Света, Сознания, Логоса, нуждается в человеческом свете и сознании, а теперь я узнал, что Бог, Бог Любви, Родства, Эроса, нуждается любви и родстве человека! Все это было так естественно и спонтанно, и правдиво. Как будто в этом действительно был порядок вещей, а не просто хаотичная вероятность.

Мне так же пришло, что этот порядок должен быть похож на то, что младшая дочь, должно быть, чувствовала, когда она могла с сочувствием смотреть на расчлененные конечности, на кровь и горе. Она внимательно посмотрела, расположила их естественным образом, и цельность была восстановлена. Так я ощущал сейчас это прозрение о Боге Любви.

Я был глубоко тронут и вознагражден этим чувством наполненности в груди, этим затмевающим опытом любви. Я был заполнен до отказа, и ощущал свою ничтожность в сравнении с грандиозностью того, что Бог Любви нуждался в любви людей. Этого было достаточно, подумал я, но только почти. Это «почти» не было продолжением условия, о котором я уже говорил, что человек всегда жаждет больше, больше любви, больше света, больше всего, пока не умрет. Даже жаждет большего просветления до последнего. Это не то «почти», о котором я говорю. Нет. «Почти», о котором я говорю не имеет ничего общего с переполненностью в области груди, ничтожностью, или даже с болью от любви. Я был недоволен насилием любви.

Сказка о Синей Бороде показывает любовь как скотобойню, с ее расчленяющим насилием, разрывающим на части, кровью, свежей запекшейся, горячей яростью и холодной яростью. Маг объяснил – и я вряд ли нуждался в словах объяснений, когда моя собственная жизнь научила меня этому во плоти – что любовь и ее конфликты долга, страсти, были расчленяющими, были как адским кошмаром, так и райским удовольствием. Маг сказал это, и я, конечно, верил в это, знал это. Но было что-то большее в этом насилии, ярости, разрывании на части, борьбе за власть в истории с демоном, требовавшим подчинения, дочери, хитро и бесчувственно отомстившей демонической любви. Было во всем этом что-то более бессердечное, жестокое, бездушное и зловещее. И я не мог быть успокоен таким поверхностным объяснением этого ужаса. Я видел слишком много насилия, предательства, бессмысленной смерти, безжалостных обид, полученных человеком от человека, чтобы расслабиться от этого неглубокого объяснения этого насилия как со стороны Синей Бороды, так и девушки, которая одолела его.

Я снова повернулся к фигуре в кругу огня. Я был в медитации, размышлениях, обращенным в себя, казалось, долгое время, но в безвременном месте близости к демону это длилось, возможно, всего мгновения. Когда я хотел обратиться к демону, чтобы спросить его, он исчез. Он совсем исчез. Даже намека не осталось там, где раньше я видел Волшебника. Куда он делся? И каково было значение этого исчезновения обоих – Мага и Синей Бороды – после того, как я воистину постиг и ощутил их реальность? Являются ли любовь и магия такими мимолетными, настолько скоротечными, что видеть их можно лишь мгновения, а затем быть обреченным – или, возможно, удачливым – быть вне поля их зрения?

Я посмотрел на круг огня вокруг меня. Он тоже исчез. Я сидел один на земле в лесу. Ночь сменил день. Дождливый, холодный, тусклый день. Но тихий. Никаких призрачных звуков, только нежный звук падающего дождя и легкий, ласковый ветерок. Никаких неприятных запахов, только влажный чистый запах свежести от деревьев и цветов. Никакого страха, ужаса, кошмара, лишь тихое вневременное чувство присутствия без мыслей, в медитации тишины. Вне голода потребностей, только свободная открытость фантазии или жизни.

В этом спокойном состоянии мои мысли возвращались к воспоминаниям о рассказах моего Деда, Рыцаря, как он пришел такой же лес и медитировал, как услышал там мягкое пение Дочери Богини и Внучки Великой Богини, и как он и они подверглись насилию и были захвачены именно в таком месте. Бедного мужчину и несчастных женщин связали, унизили, разорвали на куски люди и демоны, насилие и сама жизнь. Но, в конце концов, не были ли они испуганы гневом Великой Богини, самой Матери Природы, разгневавшейся на верховенство мужчины, мужских законов мышления, власти, науки? Так это было для моего Деда. Но он жил в безвременный век, в героическую эпоху, эпоху Рыцарей и странствий. Мое время – другое, в нем нет такого легкого доступа к Богам и Богиням – за исключением, конечно, демона Любви. И мне было известно о любви, ее демонизме, ее насилии и ужасе. И я тоже подвергся насилию, но не такому, как мой Дед.

Сидя и размышляя в этом месте, таком похожем на лес моего Деда, я вновь подумал о насилии. Что это была за борьба за власть?

 

Синяя Борода и Музы:

Клио

Пока я сидел так, размышляя над этим опытом насилия, зная, что жизнь и люди совершают очень бессердечные и жестокие поступки, я осознал, что остается без ответа вопрос о жестокости и бесчувственности, совершенных даже во имя любви. Размышляя об этом, я обнаружил себя свернувшимся, повернутым внутрь себя. Я был одинок и безучастен под моросящим дождем; я был слаб и глуп на холодном ветру; я обнаружил, что сам стал карликом, гномом. Я взглянул на свои ноги и увидел их слабыми и неустойчивыми. Я посмотрел на свою грудь и увидел ее большой, но способной только вздыматься, делать глубокие вдохи. Я увидел свои длинные, словно обезьяньи, руки и обнял себя. Я завернулся в себя, как Бог Любви. И я спросил себя – не Бога, не других, только себя: Зачем этот ужас, совершенный в жизни другими, мной? Почему?

Я ответил себе лишь слезами и всхлипами. В ответ я лишь заплакал. В ответ я ощутил лишь муки боли, вздымающуюся грудь, влажные глаза, растерзанное сердце. В ответ у меня не было ответа.

Я раскачивался и плакал. Я обнимал себя и напевал. Я пел себе колыбельную, словно я был отцом-матерью самому себе, будто я утешал себя от боли и ужаса, жизни и любви, одновременно давая и принимая. Тише, тише, Внук Рыцаря, говорил я себе: тише, тише. Ты живешь, этого уже достаточно, ты любишь, этого уже достаточно.

Раскачиваясь и успокаивая самого себя, напевая, я услышал еще чье-то пение. Это был женский голос, словно в созвучии с припомненным отрывком из детской песни, которую я пел. Голос вторил моему голосу, окружал его, проникал в мой голос, делал мой голос глубже и богаче, словно это был орган. Голос был слаще, потом громче, потом более гулким. В удивлении я прекратил песню. Голос тоже прекратил. Я оглянулся, чтобы увидеть, где могло находиться это поющее существо. Я никого не увидел. Я спокойно ждал. Голос не появился. Я снова начал петь, голос возобновился. Я перестал, он перестал. Головоломка.

И снова появилась фигура Мага. Он был большим и богато одетым. Он посмотрел на меня и рассмеялся – не насмешливо или оскорбительно, но с определенным удовольствием от моего недоумения и изумления. Я вздохнул, вспомнив еще раз положение моего Деда с его Ангелом, всегда бывшего каким-то образом брошенным, озадаченным, униженным. Какая доля у нашей семьи, подумал я. Потом я тоже улыбнулся и засмеялся.

Маг негромко заговорил со мной нежно и мягко, как если бы он знал, что я многое пережил и что ласковые и добрые слова нужны, чтобы притупить боль от призрачных криков, ведьминых воплей и разрывающих рыданий, звучавших в моих ушах.

«Внук Рыцаря», – сказал Маг, – «Ты знаешь это голос. Ты слышал его. Так же, как и твой Отец, Сын Рыцаря, и твой Дед, Рыцарь. Это тот же, что слышал Рыцарь в своем лесу, она так сладко пела на многих языках, во многих регистрах. Это тот же голос, который говорил с твоим Отцом, Сыном Рыцаря, как и с Пастухом и Свинопасом, голос, который заставил его говорить как поэта. Это тот же голос, что пришел к нему от Ланселота из Песни, о Рыцаре на озере, где «птицы не поют». Ты знаешь этот голос, ты слышал его через них. Но теперь, так много страдав, ты услышишь его сам. Ты сам будешь слышать и говорить с этим голосом, как это делали они. Но ты будешь знать даже больше, чем они, чей это голос, что это за голос. Благодаря твоей борьбе с любовью, твоей боли, твоему упрямому упорству, как и у них, и, более того, из-за твоей человечности, твоего страстного желания любви, а не только знания.

«Голос», – продолжил Волшебник, – «это не просто один голос. Это иногда два, чаще три, а, в действительности, восемь или девять. Потому что голос – это то, что называется Музой. Это голос души, психики, которая поет в ответ на боль и глубокую рану. Это голос, который поет и говорит, когда тронут любовью. Теперь узнай тайну: голос – это голоса жен Синей Бороды! Эти девы, эти девушки, эти три и восемь, и девять жен демона-мужчины-Бога суть никто иные, как Музы, известные каждому человеку, чьей души «коснулся» демон-Бог! Дочери – это девы, ораторы, которые были пойманы и разорваны Богом, но и вдохновлены им. И они, в свою очередь, вдохновляют человека на то, чтобы говорить, петь, провозглашать. Поскольку такой человек должен говорить и провозглашать. Он – как ты – затихает и сходит до невнятного плача. Отсюда, из разбитого эго, личности, человека, приходит вдохновение Бога. И душа говорит. Услышь ее голос. Услышь голос и следуй за ним!»

Маг закончил говорить. Его красивый и улыбающийся образ снова растаял, пока не от него не остались лишь смутные очертания, а затем и вовсе ничего. Вместо него появилась стройная молодая женщина со светлыми волосами. Казалось, она была родом с севера, невозмутимой и холодной, серьезной. Очень красивой, спокойно-серьезной, с глубоким, зорким взглядом. Она заговорила лаконично и кратко.

«Клио мне имя, «дарящая славу».

Но я – не поэт

Я – слава сама

Я – история

Все знают меня:

Поэт, музыкант ли,

Писатель, художник –

Все, кто признания алчет,

Все, кто бессмертия жаждет,

Все ищут меня.

Лишь только дотронется Бог темно-синий,

И слово иль музыка, образ польются,

Меня вспоминают.

История я, эта повесть о прошлом,

Молва, что в грядущее тянется – слава.

Все жаждут меня».

Я услышал, как представила себя Клио, и поверил ей. Я знал, о чем она говорила, не могу это отрицать. И она была, действительно, привлекательной. Как добиться ее, как завоевать ее любовь, ее внимание? Она, первая из Муз, первая из образов души приходит, когда коснется синий Бог любви-страсти. Что мне делать с ней? Как завоевать ее, как ей понравиться?

«Не спрашивай, Внук Рыцаря», – сказала Клио, естественно, знающая мои мысли. «Слава приходит незваной, слава приходит непрошенной. Она приходит и как темная слава тоже, знаешь ли. Ты знаешь, что у слава – это история? Что история все время переписывается? Подумай об этом. Разве ты не переписываешь факты твоей жизни с каждым десятилетием? Разве ты не понимаешь, и поэтому вспоминаешь по-разному каждое большое событие детства и молодости, зрелости и старости? Не переписывается ли история с каждым вдохом?»

«Это правда, Муза Клио», – сказал я. – «Но все же, есть факты, есть неизгладимые из памяти события, незабываемые люди, неизменные трансформации. В них вечность, пусть и переосмысленная. И в этом слава, незаслуженная порой. И в этом безвестность, тоже незаслуженная».

Я не знал, зачем мне нужно было спорить с музой. Я улыбнулся, поскольку понял, что я, вероятно, делал именно то, что не нужно было, если хотел добиться этой Музы истории и славы. Спор с историей, спор с дарующей славу, вероятно, даст результаты, противоположные тем, к которым я стремился.

«Но, возможно, ты получаешь именно то, к чему стремишься», – сказала Клио. – «Возможно, ты хочешь, чтобы слава отвергла тебя, прошла мимо тебя». Клио произнесла эти слова как само собой разумеющееся, не напористо, но как нечто «просто возможное». Я порассуждал: возможно, она была права. Если так, то почему я подрывал себя, спорил с историей и славой, так, словно хотел избежать принятия и признания с ее стороны? Было ли это оттого, что я догадался, как говорят известные, что, как только человек обретает славу, он жертвует личной жизнью? Или оттого, что я втайне знал, что не был достоин славы? Или потому, что я знал, чего стόю, и что не заслуживаю ничего подобного? Или было это оттого, что Я наслаждался, переделывая историю в своем уме, как я наслаждался, переделывая свое прошлое, и что эту игру воображения забрали бы у меня, если бы я был знаменитым? В конце концов, известные люди должны быть серьезными и ответственными, не так ли?

Но Муза отвернулась от этих расуждений. Она сказала: «Ты еще не готов». Теперь я спросил ее прямо. «Почему, Госпожа Муза славы, Клио, почему я не готов?»

Но Клио не ответила. Она отвернулась. Ее светлые волосы скрыли ее лицо, и она закрылась, как это сделал Бог Любви в виде карлика, как это сделал я, в своей боли и нужде в матери-отце, что утешили бы меня. Она закрылась и не говорила. Я сидел рядом с ней некоторое время, а затем отошел. Я не мог смотреть на это создание, на это прекрасное существо, словно она была каким-то камнем, лишенным чувств или любви. Я не мог сидеть и страдать. Мне нужно было пройтись, чтобы увидеть деревья и цветы, сырые участки, где прошел дождь. Пока я шел, я думал о том, что именно таким было то место, где ходил мой Дед. Я знал, что он встретил эту Музу, или кого-то вроде нее, и подвергся насилию Богини. Я знал так же, что он сидел с рядом с Богиней, в тишине, в тихой боли. Он впитал ее боль, так же, как и свою собственную. Но это был мой Дед, Герой. Это был Рыцарь, человек вне времени и пространства и, одновременно, любого времени и пространства, ибо он был вне времени и вечности, хотя и был реальным и конкретным, мой предок. Но я не хотел больше жить в боли. В моей жизни было достаточно боли. У меня было достаточно боли в моих множественных любовных отношениях. Я испытал достаточно боли отвержения, непонимания. Я не хочу последовать примеру моего Деда и кланяться боли, насилию и жестокости.

Не был я похож и на моего Отца, Сына Рыцаря. Он, несчастный, не знал матери, не был любим, как должен был быть, и ему пришлось бродить и искать себя, кто он есть на самом деле. Я не был таким. Я был любимым, любил. Мне нужно было только, наверное, любить себя лучше, чтобы обнять себя, как это сделал карлик-Бог, как это сделал я, в свей печали и теперь… я подумал в очередной раз о Музе… как теперь она принимала себя. Я ускорил шаг и вернулся на место, где я видел Музу Клио.

Она сидела там, скрестив руки на груди, обняв себя, но теперь глядя прямо на меня, и улыбалась. Я тоже улыбался, но не так широко, поскольку не знал, чему она улыбалась, или, в самом деле, чему улыбался я.

«Улыбайся, Внук Рыцаря», – приказала она. – «Улыбайся!» – Затем она начала смеяться в голос. – «Ты думаешь, что славу заслуживают? Что история – это справедливая награда? Что только то, что истинно и прекрасно, выживает?» Она снова захохотала, теперь буйно. Я не знаю, почему она так сильно смеялась, как будто это была ее тайная шутка. Я только подумал, что знал, что были и те, кто были великими, и имели славу, и были те, кто не имеет величия, но тоже имели известность. И наоборот. Но к чему этот разговор? Почему со мной конфронтировали, почему я чувствовал себя озадаченно и немного глупо? Я почувствовал некоторую болезненность в животе. Я сел и начал плакать, не имея ни малейшего понятия, почему я это делал. Я также пытался обнять себя, как это делала она. Это объятье показалось мне пустым, не приносящим удовольствия или утешения… Я не мог обнять себя с удовольствием…

Некоторый свет начал снисходить на меня. Я повторил свои собственные мысли в словах: Я НЕ МОГУ ОБНЯТЬ СЕБЯ С УДОВОЛЬСТВИЕМ. Это была глубокая мысль. Я не любил себя, не нравился себе, не наслаждался собой. Какая странная и правдивая идея. Я знал, что это было то «просто возможное», о чем она намекала раньше. Со всеми моими разговорами о любви, всеми моими поисками и вопросами о любви, всеми моими боями, столкновениями, борьбой с любовью, я не мог любить себя. И поэтому я нуждался в славе. Имея славу, я мог бы, возможно, решить, что достоин любви, даже обожания. Ибо, если столькие могут любить меня, обожать меня, ценить меня, тогда я, конечно, достоин любви, не так ли? Как грустно для меня! Как печально для всех, кто оказался в таком трудном положении! Но, я думал, это положение всех, кто ищет славы? Все ли, кто ищет аплодисментов всего мира, в глубине души не любят себя? Я подозреваю, что это так. Признание – да, это естественно; каждый хочет его от другого или многих других. Но слава? О ней мечтают, кто не любят себя. «Клио», – сказал я, поворачиваясь к Музе, которая сидела, глядя на меня с широкой улыбкой, такой же, как и мгновение раньше, – «Клио, это правда? Те, кто ищет славы, кто стремится твоей помощи, кто даже ищет твоего благословения, ограничиваются только теми, кто не любит себя?»

Клио кивнула, сохраняя ту же широкую улыбку, что казалось мне странным, в связи с темой, неестественным… Я не знал слова, которое можно было бы применить для этой странной улыбки. Она была просто неуместной, подумал я.

«Верно, Внук Рыцаря», – сказала Клио. – «Неуместная. Это верное слово. Такова моя улыбка. Это улыбка славы. Это то, что побуждает людей ломать голову с музой, описывать Музу, рисовать Музу, бороться с Музой, обнимать Музу, любить Музу: Неуместное. Безумное, Сумасшедшее, Иррациональное. Те люди, которых коснулся Бог… или Богиня… вынуждены делать это. Они просто обязаны. Как делал твой Дед, твой Отец, как ты должен. Но ты, несчастный Внук Рыцаря, бедный, милый, милый человек, ты достиг того, чего они не знали. Ты выяснил, что славы ищут из-за не любви к себе, не имеет славы в собственном доме, так сказать. Странно, не так ли? Странно. Можно сказать, «Неуместно», не так ли? Твой Дед потерял своего Бога, у него не было Бога, был вынужден искать своего Бога, но только потому, что он был такой цельной личностью, таким полным материнского-отцовского, и таким целостным человеком. А ты, Внук Рыцаря, тебе пришлось искать смысл любви, качества любви, просто потому, что ты любил так много, так много был любим, но не любил себя. «Неуместно», даже парадоксально. Но таково проклятие Музы, Бога. Добро пожаловать, Внук Рыцаря! Я нарекаю тебя Рыцарем номер III, наследником поколений, Искателем, как Отец и Дед, и близким другом Музы!

Обними меня, Рыцарь III, ведь ты – мой друг, мой супруг и мой любовник! Я смеюсь, я обнимаю тебя, я люблю тебя и принесу тебе славу! И ты узнаешь, достаточно хорошо, что любовь и слава на самом деле различны!»

Я тоже засмеялся, но не так свободно, как это сделала Муза. Я был рад быть в ее объятиях, хотя и не был так уверен, что тем самым стану знаменитым. Я был, однако, поражен осознанием идеи, что поиск славы ведется оттого, что человек не любит сам себя, и что Муза – Богиня «Несоответствия», чья улыбка заставляет стремиться глубже, дальше, лучше! Этого было достаточно. Итак, я подался вперед, чтобы обнять эту Богиню истории, Клио. Она обняла меня, но повернулась своей щекой к моей, и отстранив нижнюю часть своего тела от меня, все еще смеясь. «Не сейчас, мой дорогой, не сейчас», – сказала она. – «Сначала ты должен встретиться с моими сестрами».

Сказав это, она по-сестрински чмокнула меня в щеку и исчезла. Поцелуй в щеку, которым она одарила, так же дал мне своего рода неспешное просветление. Я понял, что Клио, Муза Истории, также коснулась меня в моем желании исследовать прошлое, идти в Чистилище и в Рай и Ад Мифа, Воображения, Истории, так же, для того, чтобы узнать правду, чтобы выявить всю полноту правды, как ученый, или как поэт, или как… – и тут я тоже улыбнулся так, как это делала Муза, – как Искатель, которыми были мои Отец и Дед. Искатели следуют за Музой, я знал. Искатели истины, после примирения парадокса, исправляют неуместную улыбку. Клио, моя дорогая Богиня, моя сестра, носительница Неуместной Улыбки! Я вспомнил сейчас, как сделал бы любой с подобными мыслями, картину да Винчи, и понял, кем, на самом деле, была Мона Лиза: Музой Неуместной Улыбки; Музой-Богиней, что подтолкнула и вдохновила этого мужчину стать художником, ученым, поэтом. И я понял, что все, что он пытался сделать – это исправить Неуместную Улыбку!

Я вслух рассмеялся и приветствовал себя в братстве Искателей для глупых мужчин Неуместной Улыбки! Я обнял себя как Рыцарь III и рассмеялся. Что ж, подумал я, если я не люблю себя, я могу смеяться над собой и называть себя братом Искателей!

 

Музы II: Эвтерпа

Будучи поцелованным Клио, Музой славы и истории – поцелованным, заметьте, а не полностью обнятым – я испытал некую радость и удовольствие, принятие себя. Я даже был готов довольствоваться малой славой до тех пор, пока не смогу любить себя лучше! Я улыбнулся так же от осознания, что прикосновение Музы принесло мне просветление, но отличное от того, что я испытал с Доном Жуаном или с самим Синей Бородой. Впрочем, теперь я обнаружил определенную уверенность в себе как брат ищущих и достойный потомок моего отца и деда.

Поэтому неудивительно, что мне не пришлось очень долго ждать появления второй Музы, даже без вмешательства или помощи Мага. Вторая Муза, Эвтерпа, «Дарующая Радость», появилась как раз в том месте, где исчезла Клио. У нее тоже были светлые волосы и кожа, но глаза были темнее. Если Клио казалась северянкой (из Скандинавии, или, возможно, Германии), Эвтерпа казалась родом с Северо-Запада (англичанкой или, возможно, ирландкой). Она явилась, светлая и радостная, держа свою флейту, но не играя на ней. Потом, так же, как и появилась, она исчезла. Просто так. Без очевидной причины или повода, которые я мог бы заметить. Так же, как радость, подумал я, она появляется на мгновение, дарит вам вкус хорошего, а потом исчезает, не оставляя и следа осознания, как она пришла, почему ушла, куда она ушла, или когда вернется. И тогда я засмеялся. Эти Музы, думал я, делают меня больше философом, чем поэтом! Их приходы и уходы заставляют меня думать, а не слагать песни. Мой отец мог бы сделать это куда лучше, я знаю. Возможно, ему нужно было быть поэтом, а мне – философом. Но неважно, я не буду ждать, чтобы посмотреть, вернется ли Радость в виде Эвтерпы. Нет, я займусь своими делами. Разве не сказал кто-то из мудрецов, кажется, что радость не ищут, она просто приходит сама, незванно? Я думаю, он был прав. В любом случае, я сделаю это – займусь своими делами, пока не вернется Муза.

Не успел я решить заняться своими делами, чтобы уделить внимание всем обязанностям и ответственности, что есть у человека в повседневной жизни, как был выдернут обратно на место в лесу. Во мне появилось раздражение, и я задумался, не было ли это именно тем, что доводило моего деда до его приступов ярости. Если Бог, с его требованиями и сложностью, был помехой, то то же самое можно сказать и о Музах, подумал я.

Выдернутый обратно в лес гужами, тянувшими прочь от моих обязанностей, я выжидающе огляделся в поисках Эвтерпы, Дарующей Радость. Но Эвтерпы не было. Я глубоко вздохнул. Сейчас это была не шутка. Разочарование приводит к осознанию, что Радость, как улыбка славы и истории, улыбка Клио, иррациональна. Радость тянет человека прочь от обязанностей и ответственности, а потом бросает одного. Или, возможно, это потребность в радости толкает и тянет, но не обязательно удовлетворяет. Так я сидел и ничего не делал… Разве не так это бывает порой? Человек отрывается от привязей ответственности и долга, но потом не может преуспеть в радости. Или это так, как сейчас со мной, что радость притягивает, но не приходит к человеку? Ба… Я просто становился унылым от своих мыслей, а вовсе не радостным. «Тогда иди, ищи радость среди друзей», – подумал я. Муза покидает тебя, тогда ты не будь таким пассивным! Есть радость в дружбе, в браке, во всех этих глубоких отношениях души; я могу пойти туда, а не просто ждать Музы, ее вдохновения!

В тот момент Муза Эвтерпа вновь появилась и скакнула в воздух с чем-то наподобие быстрой ирландской джиги, говоря: «Браво! Браво, Рыцарь III, Браво, Браво!» С этим небольшим одобрением она вновь исчезла. И так, я принял ее исчезновение и отправился искать радость среди моих друзей.

Радости, которую я искал, однако, не предвиделось. Я пошел к подруге, которую любил, в надежде просто побыть вместе, гулять вместе, в надежде найти теплоту в компании друг друга. Вместо этого я получил от нее литанию неприятностей и повторяющийся перечень обид, в которых я был повинен. Я слушал это какое-то время, и чувствовал, что начал слабеть, мои мышцы ноют в напряжении и боли, ощущая животом и сердцем кровотечение из вновь открывшейся раны. И это было тем более так, поскольку за предыдущие несколько раз, что я видел ее, я уже выслушал этот перечень и пытался исправить, рассеять страдания, были ли они вызваны мной или нет. Но в этот раз я больше не мог этого вынести, и я ушел, сказав, что чувствовал, будто мне в лицо вывалили большое ведро отбросов. Теперь я сильно ощущал однобокость этих отношений: мы говорили о ее боли и потрясениях, о ее чувствах, и, как мог, я давал ей свое утешение и понимание. Она хотела сразу и родителя, и друга, но отвечала лишь ограниченными дозами, лишь на которые у нее хватало сил. Я осознал это, но я был ранен, истекая кровью, и вернулся в лес, где я видел Музу.

Я сидел на пне, держался за живот и плакал. В этом не было никакой радости. Эвтерпа не встретилась мне вместе с моей подругой в тот день. И всякий раз, когда такая радость была, она была дорого оплачена последующей болью и потерей. «Ну, Эвтерпа», – сказал я вслух, - «где ты? Где радость в разгар такой боли разочарования, отчаяния, когда снова открываются старые раны?»

«Ты ищешь радость в неподходящих местах», – сказал голос откуда-то из-за деревьев. «Ты знаешь, что здесь есть тьма, и что радость – не завсегдатай для этого места и этого человека. Это всегда так было».

Я предположил, что это был голос Эвтерпы, хотя я не видел ее. Я кивнул головой в знак согласия с тем, что она сказала. Эти отношения, правда, принесли мне много тьмы и испытаний, но мало радости. Возможно, я, действительно, искал Эвтерпу в неподходящих местах.

«Где тогда, Эвтерпа, если это та, кто говорит со мной из-за деревьев, – где тогда я могу найти радость?»

«В себе, Рыцарь III, в себе».

«Но как, Эвтерпа?»

«Просто так, Рыцарь III».

Голос затем принял материальный облик, и я вновь увидел фигуру Эвтерпы. Ее белокурые волосы были длинные и распущенные, ее темные глаза были мягкими и влажными сейчас. Она держала флейту и начала играть на ней. Она исполнила, импровизируя, грустную мелодию, печальную и меланхоличную. Была ли это Эвтерпа, Муза Радости? Чтобы петь так печально? Она пела эту песню:

Радость – мое имя,

Эвтерпой зовут.

Все ищут меня.

Все находят меня.

Но в мгновения одни.

Одни.

Мне не понравилось ни ее слова, ни слова ее песни, я чувствовал лишь свою боль и кровоточащие раны. «Я испытываю ужасные страдания и не могу выразить себя или слушать твою песню… Помогите!» – позвал я.

В этот момент пришел другой друг и постучал в мою дверь. У этого друга, мужчины, была печальная и горькая жизнь, он часто был подавленным и разочарованным. Он часто советовался со мной по вопросам своей печали и неудач. Ранее в тот же день я шел по улице с другим знакомым и увидел своего печального друга, шедшего нам навстречу. Вспомнив, как он был обижен в прошлую встречу, когда чувствовал себя ущемленным и оскорбленным из-за моего менее чем сердечного приветствия, я открыто и бурно обнял его, смеясь при этом, зная, что мы оба были осведомлены о его прежнем недовольстве. Но теперь мой печальный друг стучал в мою дверь. Он пришел, чтобы сказать, что он не знал почему, но что мое доброе и игривое приветствие заставило его почувствовать себя очень хорошо, более того, дало ему много радости, и что он пришел, чтобы выразить свою благодарность! Я ответил, что очень рад этому, что волновался, что заставил его чувствовать себя неловко, и что его беспокойство о том, чтобы поблагодарить меня, подарило мне, в свою очередь, большое удовольствие. Затем он ушел, и я почувствовал, что моя боль значительно уменьшилась. Я получил ответ на свой крик о помощи от него, от человека, которому я помог.

Что это значило? Помощь пришла от того, кому я помог. Должен ли я попытаться получить утешение своей боли от той, которая ранила меня? Я посмотрел на Эвтерпу, надеясь на ответ. Но она лишь смотрела на меня своими большими темными глаза, мягкими и влажными, совсем не веселыми. Страдание в ее глазах огорчило меня, и я потянулся к ней, чтобы утешить. То, что радость должна быть опечалена, казалось странным и даже неестественным, но это было так.

Я взял флейту Радости и попытался сыграть на ней. Я думал о полотне Рембрандта, на котором Давид играет на арфе перед царем Саулом, в то время, как последний плачет и вытирает глаза краем портьеры. Насколько великолепна была эта картина! Я пытался играть на этой свирели печальной Эвтерпе, но обнаружил, что не могу. Я старался изо всех сил, но мелодия так и не вышла из флейты, пока я играл. Видимо, я не мог быть Давидом для этой Царицы Радости, которая была печальна. Я сам был печален, как тот Царь, и не мог дать утешения.

«Эвтерпа», – сказал я, – «я не могу дать утешения, я не могу дать радость. Я нуждаюсь в них. Радость пришла ко мне на мгновение там, где я дал радость и заботу. Но этого недостаточно. Я не знаю, где найти ее внутри себя. Я не знаю, где».

В ответ Эвтерпа только смотрела печально, ничего не говоря. Я положил голову ей на колени и заплакал, чувствуя ее физическое тепло, но не ощущая успокоения. Я не испытывал никакой радости от Радости. Я обнял себя еще раз и очень старался утешить самого себя. Я крепко сжал себя. К моему удивлению, после этого из моего рта вышло очень маленькое существо. Это была полностью сформированная женщина, очень близкая копия, по сути, самой Эвтерпы, но не больше моего среднего пальца.

Эта маленькая фигурка, как я уже сказал, вышла из моего рта, будто поднялась из моего живота, и прыгнула на мою протянутую руку. Она посмотрела на меня и улыбнулась, потом зевнула.

«Я только что родилась», – сказала она, – «вот почему я зеваю. Это была тяжелая работа, родиться изнутри тебя этим путем, и мне жаль, если я причинила тебе много боли. Но роды таковы, как знает любая женщина – и некоторые мужчины тоже – и с этим ничего не поделаешь. Во всяком случае, вот я, и мы можем повеселиться».

После этого маленькое создание, которое было только моей, личной, маленькой и новорожденной способностью испытывать радость от самого себя в одиночестве, исполнила маленький танец радости для меня. Она улыбалась, пела и танцевала. Она заскакала вокруг, залезая ко мне в ухо, в нос, в рот. Она заставила меня и меня улыбаться, просто своим присутствием. Просто нет слов. Теперь я стал свидетелем рождения Радости в себе! Я посмотрел на бόльшую Музу, Богиню Эвтерпу, которая был большой, как жизнь, и вновь улыбалась и была счастлива. Она кивнула мне, и ничего не нужно было говорить. Я понял, что она была мучительно тихой и не помогала, потому что мне нужно было дать рождение Эвтерпе радости в самом себе, и не зависеть от нее. Она была со мной в своем молчании и делила со мной боль. Так что Радость была хорошей матерью и сестрой, она позволила мне найти и родить радость внутри самого себя. Великий подарок самости, великий дар радости. И я был удивлен Радостью, и знал, что она приходит вот так, неожиданно, извне, и что теперь я дал ей рождение изнутри. Ей придется расти, этой маленькой Эвтерпе, явившейся изнутри, но только ее присутствие заставило меня улыбнуться.

 

Музы III: Мельпомена, Терпсихора и Эрато

Моя встреча с Радостью и рождение маленькой «радости» внутри меня были приятными, но я знал, что должен двигаться вперед. Теперь я понял, что должен буду встречаться с Музой, или Музами, и что встречу каждую из них, одну за другой, пока я не смогу чему-то научиться от них, или примириться с ними, или полюбить их, почувствовать их, соединиться с ними, как это сделал Синяя Борода; но нет, лучше, чем Синяя Борода, потому что мне придется спасти их/быть спасенным ими, как Синей Бороде нужно было спасти меня/быть спасенным мною. Я интуитивно чувствовал, что эта встреча с Музами будет подобна кругосветному путешествию, чередой румбов, точек на окружности компаса, определяющих направление. Я ходил на север с Клио за славой и историей, и на северо-запад – с Эвтерпой за радостью. Поэтому теперь я ожидал, что отправлюсь на Запад и встречу Музу Комедии.

Поэтому я был удивлен, когда в лесу появилась красивая женщина с темно-каштановыми волосами, зеленоглазая и явно из средиземноморского климата, из Испании, или, скажем, Италии. Но ее красивое лицо было омрачено грустью в глазах и еще более опущенными уголками рта. Здесь были линии, которые говорили о печали, горечи, даже несчастье. Теперь я узнал Музу, с которой встретился: это была Мельпомена, «Певица», Муза трагедии.

Мельпомена посмотрела на меня печально, с горечью. Мне показалось, или был упрек в ее глазах? Сочла ли она меня виновным? Был ли я, были ли все мужчины, была ли жизнь виновна? Всегда ли так выглядела трагедия? В ответ Мельпомена начала петь эти глубоко печальные и трогательные песни Фламенко, с этими цыганскими вскриками, идущими из горла и живота, которые сочетают в себе лиричность мавров, крики стенаний вечно гонимых евреев, страсть Испанцев и цыганское бормотание с бесконечными мантрами Индии. Что это были за стенания, пение, зовущие крики! Так трагедия выражала себя, знала себя, кричала в этом осознавании, но не ждала ни окончания страданий, ни помощи, ни облегчения. Вечная боль, питающая сама себя.

Я сидел и плакал, зная этот голос Трагедии, зная его пламя Фламенко в своей душе и своей жизни. Что еще можно сделать с Трагедией, Музой Жизни?

Душа выкрикивает свои стенания в трагедии жизни, разыгрывая те драмы, что заканчиваются отчаянием, ожесточением, одиночеством старых людей, потерей жизненности, истощением силы, увядшей красотой, растраченной жизнью, кончающейся сухой ломкостью и пустотой, печалью и смертью. Жизнь – это смертельная болезнь, говорят пессимисты; ты умираешь понемногу каждый день. И они правы, конечно.

Но жизнь больше, чем это, – сказал я себе. Я высказался против моего собственного пессимизма. В жизни есть не только лишь трагедия, есть и радость и удовлетворение. Есть веселье, рост и углубление. В каждый момент своей жизни я рад, что я там, где я есть; я не хотел бы вернуться в любой момент и пережить его снова. Это должно означать, что я жил своей жизнью, примирился со своей трагедией, что я понимаю, что еще бόльшая трагедия – это просто непрожитая жизнь, ставшая кислой и мрачной от неудовлетворенности. Так говорю я трагедии, Музе, Мельпомене, певице, душе, что живет на юге и юго-западе.

Мельпомена оглянулась. Она посмотрела на меня. Ни слова – в ответ. И она больше не пела. Она просто смотрела на меня печальным, полным горечи взглядом. Без слов я подошел и коснулся языком этих печальных, полных горечи глаз. Я слизал слезы. Я коснулся языком тех темных, словно выгравированных, линий, что спускались от носа ко рту, и слизал линии возраста и горечи. Не столь важно, кто был их причиной, я или другой. Мою душу не волновало, сам ли я наложил заклятье трагедии на себя, или в моих огорчениях нужно винить другого. Главное, что я лизал слезы своих собственных страданий; что я принимал и смягчал линии гнева, горечи и разочарования моей души, появившиеся то ли от моей собственной руки то ли от чужой. Я внутренне принимал свою Музу, свою трагедию, свою Мельпомену. Ты во мне, великая Богиня, великая Муза! И хотя я не пою твоим голосом, я слышу тебя. Хотя мои слова не вплелись стенаниями в пламенное арабо-иврито-хинду-испанское великолепие твоей фантастической цыганкой сущности, я знаю, ты – внутри меня! Я лижу твою боль и боготворю тебя. И теперь я открою тебе – и себе – тайную радость трагедии: Трагедия, действительно, питает сама себя. Я кормлю свою боль, я превращаю ее в песню, в глубину, в рост. Я становлюсь более красивым с ней; я становлюсь привлекательней с ней; я становлюсь более глубоким; я расту! Это тайна трагедии, о, Муза! Мы оба это знаем!

Говоря эти слова Музе – и себе – и слизывая слезы боли, линии гнева и горечи, я почти ожидал увидеть, как меняется ее лицо. Я думал, что черты смягчатся, глаза заблестят, слезы превратят жесткость в мягкость. И они сделались такими на мгновение, но лишь на мгновение. Но затем, когда я думал, что Трагедия может измениться, в мою жизнь вернулась та самая подруга, который обходилась со мной так грубо и жестоко, та, с кем я был вынужден искать Радость внутри себя. И теперь все было так же: она была сфокусирована лишь на себе, не отдавая ничего в ответ, оставляя меня раненным, взбешенным.

Как теперь справиться с моей собственной горечью и яростью, с моей собственной трагедией жизни? Как теперь зализать свою боль, свои собственные опущенные книзу скорбные уголки губ, свои собственные влажные или яростные глаза? Я делал это для других так много раз в прошлом. Я делал это для себя, но такими способами, которых было достаточно, которые не приводили к успеху. Почему? Всегда есть те, кто создан помогать. Так было всегда: человек теряет самого себя, помогая в несчастье другому, утрачивая собственную потребность в помощи и заботе; или он теряет другого, заботясь о самом себе. Трагедия: человек либо одновременно един с кем-то, но потерян, либо отделен и одинок.

Это Трагедия жизни – или/или: я потерян в моем единении с другим или я одинок в единении с собой. Это твое послание, Мельпомена? Это то, что твое молчание хочет сообщить?

Нет ответа. И внутри себя я ощущаю молчаливое противостояние ярости и нужды, любви и ненависти, воюющих друг с другом. Они сражаются, а я, несчастный я, являюсь полем битвы. Я, несчастный я, являюсь трагедией. Дайте мне стенать, как цыганке, позвольте мне голосить и петь песню фламенко!

Какое-то время я стенал, какое-то время был злым, то был жестким, то сентиментальным, то сухим и едким, то сладко жалостливым к самому себе, пока – наконец-то – не сказал сам себе оставить трагедию. Мне хватило трагизма, отчаяния, выслушивания жалоб, моих собственных и чужих, слушания о невозможности жизни, хватило искаженного рта темноты. Хватит этой маски, сказал я, довольно!

И тогда, словно в ответ на мою молчаливую команду, мой молчаливый отказ от бесконечных размышлений о Трагедии, окончательного «Нет», сказанного Мельпомене, мне явились, поистине, очень разные создания. Мне не нужно было объяснять, я сразу понял, что это была Терпсихора, «Наслаждающаяся Танцем», Муза лиры и лирической поэзии ритмичных движений тела. Я знал, что это была Терпсихора, не в результате какой-то сильного интуитивного понимания с моей стороны, а просто потому, что любой бы понял это, каждый, кто имел вкус к танцу, движению, к чувственным вращениям тела в движении. Здесь, передо мной было великолепное создание из настоящей южной страны, потому что она была черной и хорошенькой, темноволосой, темноглазой, темнокожей. Она двигалась с природной грацией, не только как леопард или пантера – хотя, конечно она двигалась так же хорошо, как они, – но больше как человеческое существо, женщина, в конце концов, которая знала и наслаждалась своей жизненностью, потоком жизни, удовольствием от жизни.

Она не говорила со мной, да и я не нуждался в этом. Я чувствовал, что ответ Трагедии, ответ Мельпомене, находится в ее сестре, Терпсихоре. Ответ на боль и горе, и на отсутствие слов, на окончание жалоб и горечи – в движении вместе с движением жизни, в удовольствии от лишенных слов движений жизненного потока. Итак, я поднялся и танцевал Терпсихорой, молча. Не имело значения, хорошо ли я танцевал или нет; не имело значения, выражал я себя прекрасно или уродливо. Важно было то, что я шел с потоком жизни, что я двигался вместе с ним, что мои собственные жесты исходили из меня естественно. Итак, я тоже стала как леопард, или пантера, или даже еще лучше, как человек, чьи движения исходили изнутри его самого, кто танцевал танец жизни, слушая свои внутренние ритмы, свой внутренний поток, и жил оттуда, из костей и мышц, из кожи, и танцевал с Музой. Конец размышлений, начало танца с Музой. Конец размышлений о Трагедии, начало бытия, активного проживания жизни.

Терпсихора продолжала танцевать, но теперь под ней в этом умытом дождем лесу появилось то, что выглядело, как компас или карта мира. Круг проявлялся сам собой, и Терпсихора начала менять форму и цвет. Она перемещалась из ее Южной области африканского жара и чувственных наслаждений, из естественного танца выразительности жизни вверх и дальше. Она танцевала туда и обратно между Грецией и Израилем, и, наконец, остановилась в самой Святой Земле. Эта остановка трансформировала ее: цвет кожи Терпсихоры изменился с черного до оливкового, волосы – с черного до темно-рыжего, глаза – темно-темно карие – остались прежними. Но теперь Терпсихора уже не была больше Терпсихорой: Муза изменилась. Просто как трагедия уступила дорогу радости самовыражения, Терпсихору сменила Эрато, «Пробуждающая Желание», – также Муза танца. Но это был другой танец. Не танец экспрессии, движения жизни в костях, мышцах и коже, теперь это был Танец Желания. Тропический лес тоже изменился. Теперь тут была сухость, пустыня, жара. Исходит ли желание всегда от пустыни, жары, тоски по воде? Но нет, здесь также были деревья со сладкими ароматами: апельсины и лимоны, финики и гранаты. Появилась сладость и сухое, мягкое тепло ночного воздуха, луна с нежной прохладой. И теперь танец Эрато был другим. Ее движения были пробуждающими, а не выражающими. Она не была жива для потоков внутри нее, она не двигалась вслед за движениями жизненной силы внутри нее, нет. Она стояла неподвижно и пристально смотрела на меня. Она направляла движения своих рук в мою сторону, магнетически, словно для того, чтобы пробудить меня, разбудить во мне желание, но для чего? Для жизни? Для любви? Но я… Я был сух. Суше, чем любая пустыня. Я был опустошена трагедией, измучен Терпсихорой, и теперь я был сух. Я не мог пробудиться. Нет, я не хотел пробуждаться. Позволь мне быть мертвым, думал я, для жизни, пробуждения и желания, что означают боль. Они настолько же означают разочарование, как и удовлетворение, агонию, как и удовольствие, бессилие, как и мощь. Лучше, наверное, быть непробужденным, быть мертвым девственником в жизни желания, чем переживать все противоположности, будучи полем битвы жизни… Я был измучен. Я сопротивлялся жизни, я сопротивлялся желанию, я сопротивлялся пробуждению. Так и будет. Эрато, пробуждающая желания улыбнулась. Она могла ждать. И так она ждала. Она остановила свой танец и стояла, прислонившись к дереву, наслаждаясь запахом лимонов и ожидала моего движения навстречу ей или, по крайней мере, моего позволения двигаться навстречу мне.

Я, со своей стороны, двигался от нее, прочь от этого места, вообще, занявшись своей повседневной жизнью и делами. В этом я был похож на своего Деда, в поисках себя неспособный справиться с теми силами, которые появились из моих встреч в пустыни и в лесу, но отличался от него в том, что я решил найти свой путь в обоих мирах, объединить их и не считать, что один важнее другого.

Я ощутил свою мертвенность и потерянность; я пережил пробуждение от музыки, которая заставила меня плакать и снова чувствовать боль. Музыка – царство Муз, конечно. Но музыка, которую я слышал, была другой, рожденной из их боли и страданий, и радости, и только напомнила мне мою собственную. Я не мог и не хотел слышать Музыку моей собственной встречи с Музами. В ответ была сухость. В ответ были жар и злость: вулканические вспышки ярости, бессильной досады, жажды. Тогда я понял: Муза Эрато была здесь, звал я ее или нет, хотел ли я ее или нет. Она была здесь, Пробуждающая желание, безо всяких побуждений с моей стороны. Я чувствовал ее в своем желании, и в своем отсутствии желания; я чувствовал ее и в своем бегстве от желания, и в своем стремлении к нему. Я чувствовал ее в своей сухости и своей влажности. Что же делать, что делать? Я держался за голову; я держался за сердце, я держался за живот. Делая это, я познал опыт Желания во всех трех мирах: стремление к познанию, страсть моих отцов; желание чувствовать и любить, их страсть, но пробужденная извне и ставшая внутренней; алчная страсть, эта была моей. Я изголодался по любви, по пониманию, по еде и питью души, которая насытит и успокоит, принесет наслаждение и усмирит, которая войдет и развеселит. Их я жаждал. Но они пришли. Так я сидел и страдал от нужды, держась за голову, за сердце, за живот.

К такому, отступившему и разбитому, фигура Синей Бороды явилась мне. Я взглянул на него, как посмотрел бы человек на это жестокое, странное создание, с его синей бородой и темными, свирепыми глазами. Я выглядел так же нелепо и обособленно.

«Теперь ты знаешь, почему я разрываю душу – и женщин», – сказал он. – «Теперь ты знаешь».

«Что я знаю?» – ответил я. – «Я ничего не знаю. Я знаю только, что я устал быть полем битвы желания, полем, на котором борются силы. Я хочу мира, и любви, и чтобы это закончилось. Прежде всего, я хочу понимания, чтобы я мог выжить, если я должен. По крайней мере, дай мне это! По крайней мере, если ты, действительно, аватар великого Бога, дай мне то, чего удостоились мой Дед и Отец: понимание. Мне, конечно, нужны любовь и забота, но, вместо них, помоги мне понять!»

Вместо ответа я получил пощечину! Вместо ответа я получил насмешку! В ответ я получил удар по голове, удар в грудь, удар в живот! Но я дал ответ на ответ: я держался за него. Я не ответил ударом на удар, пощечиной на пощечину, насмешкой на насмешку! Я не кричал или злился в адрес Синей Бороды, или Эроса, или Бога, кто бы он ни был. Я просто держался за него. Я ухватил его за лодыжки, ноги, руки, я держался как назойливая гончая.

«Благослови меня», – крикнул я. – «Благослови меня!» Я сам вздрогнул от этого крика и приказа. Я был, словно Иаков с Ангелом, или был я подобен преданным, трудолюбивым, непоколебимым Рыцарям из моей семьи? Я не знал, я просто держался.

«Я буду держать тебя, Бога, или Богочеловека, или Демона, или Дьявола, кем бы ты ни был! Я буду держаться! Пока ты не благословишь меня! Благословения я хочу, благословения я требую. Ты не даешь мне ни любви, ни понимания, тогда дай благословение».

С этим Демон Синяя Борода затряс меня, закружил меня. Он рванул высоко в воздух и тряс меня, как кошка с птицей в зубах. Он глубоко врылся в землю и тряс меня, как сурок с полевой мышью. Он глубоко погрузился в воду, и тряс меня, как акула с рыбой фугу. Но я не отпускал, я бы не отпустил.

Он опустил меня на землю и забрал к себе, его замок в лесу. Он запер меня в комнате, наполненной костями и кровью предыдущих жертв. Он заставил меня сидеть там, в этом зловонии и ужасе. Он заставил меня отпустить его физически, так как я был не ровня его силе, конечно, но я не отпустил его. Я сидел в этой комнате, держа него. «Да, даже если ты убьешь меня, Господи, я, Сын Рыцарей Преданности, не отпущу тебя!»

И теперь я увидел слезы великой Синей Бороды, Демона-Бога Любви! Теперь я видел, как Он плакал! И теперь я увидел Эрато, Пробуждающую Желание, израильскую Музу, этот рыжеволосый, кареглазый цветок страсти, идущую к этому Демону-Богу и обнимающую его. Я видел, как душа жаждет Бога и не отпускает его. Теперь я увидел наследия моих отцов и истинное желание моей души: никогда не отпускать! Даже если он убьет меня и предаст меня, зажарит меня и сразит меня, я никогда не отпущу его. Любовь и страсть моей души – это жажда Бога, и она не будет утолена. Я буду держать, пока Бог не согласится, пока Бог не заплачет, пока Бог воссоединяется с ней! Это мой ответ, о, Господи, это мой ответ: никакой ответной борьбы, никакого обмана, как в душе старца, никаких козней, только держаться за тебя.

Так я сидел, в моей жажде и печали, в моих страданиях и разочарованиях, в моих мучениях и слезах, и снова – в жажде и печали, страданиях и разочарованиях, слезах. Было ли это подобно тому, как сидел Будда? Был ли он потомком демонов, известный как воплощение после воплощения? Или как Иаков, держащий Ангела? Неважно, я не отпущу.

Я сидел так какое-то время. И потом улыбнулся, потому что подумал о том, как я держался за Бога! Я вспомнил, как я сказал, что держался в воздухе, словно кошка на дереве с птицей во рту, или глубоко в земле, как сурок с полевой мышью, и глубоко в воде, как акула с рыбой фугу. Но кто кого держит в этих примерах? Я чувствовал себя птицей, мышью и фугой, но я держался, как кошка, как сурок и акула! Держащий и тот, кого держат суть одно, подумал я! Я держусь за Господа, но и он держит меня! Да будет так.

Потом я снова подумал: я требую благословения Господа, но я не могу сказать, кто держит, а за кого держатся. Возможно, я должен благословить Господа! Возможно, я должен дать то, что мне нужно! Возможно, я есть тот, кто может благословить, а также тот, кто нуждается в благословении! С этим я пал ниц. Лежа лицом в пол, я сказал эти слова:

«Господи, я благословляю тебя! Господь, Бог Любви и Понимания, я благословляю Тебя. Я благословляю Тебя за все, что Ты дал мне в жизни. Я благословляю Тебя радость, за боль, за трагедию, за удовольствие. Я благословляю тебя за потоки слов и его остановку. Я благословляю Тебя! Ибо я знаю, что мы двое как Один, множество двух подобны одно Единому! Я благословляю Тебя, мой брат, мой преследователь, мой тиран, мой друг. Как и мои деды, и отцы, я благословляю Тебя!”

 

Музы IV: Урания, Полимния, Талия и Каллиопа

Много дней прошло, прежде чем я смог снова найти дорогу в лес, потому что после моего древнееврейско-буддийского просветления с Музой, я обнаружил себя занятым своими обычными делами, в моей обычной повседневной обстановке. Спустя некоторое время, впрочем, как я уже говорил, я вновь погрузился глубоко в себя, уйдя на этот раз глубже «библиотеки» Мага и оказавшись в тропическом лесу моего Деда, Рыцаря.

Сидя на стволе старого дерева, что стало уже моим обычаем, я всматривался туда, где видел Компас Муз, этот многосторонний определитель направлений жен Синей Бороды. Пока я вглядывался, Муза вновь явила себя, но не с Востока, как я ожидал. Так же, как и Музу Запада обошли против часовой стрелки, теперь то же самое было и с Музой Востока. Вместо нее Муза Северо-Востока заявила о себе.

Медленный, тяжелый ритм музыки на этот раз сопровождал Музу. Сейчас Я видел Урания, «Небесная», Музу звезд, астрономов. Она пришла как правитель небесных законов, таких, как астрономия и астрология. Ритм ее шагов был медленным, обдуманным, крестьянским, словно соразмерным широкому и просторному размаху ее небесной задачи. У нее было много юбок из плотной ткани, хоть и из льна, и она вся была закрыта, за исключением лица и небольшого участка волос. Но какое лицо: улыбающееся и теплое, открытое, не загадочное. Ее скулы были высокими, ее глаза несли в себе больше, чем лишь только след Востока, хоть и были голубыми. Ее волосы были каштановыми, и я думал, что она может быть финкой, или представительницей Русского Севера, или, возможно, даже представляла смесь эскимосов и индейцев. Голубоглазая эскимоска – самое точное описание, которое я могу подобрать для нее. После короткого, тяжелого танца, Урания смотрела на меня с приятной улыбкой. Была ли моя судьба так благоприятна? Были ли звезды добры ко мне? Я сомневался в этом. Я составлял свой астропрогноз снова и снова, и, хотя мои звезды не были безвозвратно неблагоприятными, я не мог претендовать на благодетельную судьба от того соединения сил, что случилось в мой день рождения.

Урания, которая, конечно, могла читать мои мысли, сказала: «Твоя судьба ни хороша, ни плоха, Внук Рыцаря, она просто есть. Звезды не судят и не жалуются, ни наделяют тебя безвозвратно любой судьбой, хорошо это или плохо. Как тело, или наследство, они представляют собой сосуд, структура, шаблон, рамки, в которых душа течет, находит свое место. И, как река, структура момента так же, одновременно, создает русло жизни, опыта и смысла, и сама подвергается влиянию силы, удерживается в границах и формируется. Ты можешь это понять?»

Я мог понять это. У меня было много возможностей в жизни познать взаимосвязь между внутренним и внешним, между структурой и функцией, между формой и содержанием. Я пошел даже дальше! Что, действительно, я узнал от моей встречи с Музой в ее прежней форме, как Эрато, Муза Желания, которая привела меня к переживанию Синей Бороды как Самого Бога? Разве я не узнал, что вместилище и содержание, тот, что держится, и тот, за кого держатся – это два аспекта Одного? Это знание вошло вглубь меня, в самые мои кости. Ибо это, воистину, было тем переживанием, что, на самом деле, представляет собой Буддийский-Древнееврейский опыт. Поэтому я мог понять то, что Урания говорила мне: я понял, что моя судьба была одновременно как "дано" и "возможно", я был, одновременно, сформирован и мог изменить это. Зная это, я кивнул Урании. Удовлетворенная тем, что я ее понял в этом вопросе, она продолжила:

"Подумай, Внук Рыцаря! Подумай о твоем гороскопе. Помедитируй на то обстоятельство, что твое Солнце – в Близнецах, а Луна, Сатурн и Лилит – в Скорпионе. Солнце наделяет тебя светом и воздухом, быстротой, полной меркурианского блеска. Оно также наделяет тебя героическим, как твоего Отца и Деда, и, более этого, он дает тебе твою Множественность, твое непрестанное порхание вокруг, твою многогранность и разнообразие. Но Луна, Луна: твоя Луна темна и глубока, обнаруживая свою смерти подобную темноту и страсть в Скорпионьих глубинах. Его жало и яд работают глубоко в тебе, глубоко, глубоко, все глубже, все темнее. И, если этого еще не достаточно, у тебя тут также есть Сатурн, Владыка Структуры, глубин Традиции, формы, негативных ограничений прошлого и его законов, Отца и его ограничений. И это, в темноте глубин Единственности дома Скорпиона делает его очень глубоким и темным, воистину, требовательным. Взгляни теперь, бедный Внук Рыцаря, посмотри, как твоя множественность Близнецов сталкивается с твоей Единственностью Скорпиона!

«И это не только Луна и Сатурн в Скорпионе, с их глубокой тьмой, что спускают тебя под землю, в глубину и неподвижность. Нет. Ведь Лилит тоже здесь. Эта Черная Луна, которую никто не может видеть, этот черный мрак, такой черный и темный, что она является только силой, ведьмой из оккультизма и страстной повелительницей каббалистических судеб, для тебя она обитает в доме Скорпиона.

«Такова судьба, бедный Внук, такова судьба: быть светом в просторной Множественности и быть тьмой в недрах глубокого Единства! Так, теперь ты можешь увидеть, как твоей судьбой стала борьба между Одним и Многими!

«Но и это – еще не все! Ведь ты живешь, к тому же, на большом кресте, перекрестке конфликтов, битве противоположностей в квадрате, которые убили бы многих, но которые твоя физическая конституция, благодаря Отцу и Деду, позволяет тебе выносить. Ты уже знаешь об этом, конечно, даже наслаждался этим! Но этому кресту повезло, Внук Рыцаря, потому что ты можешь многое понять, многое узнать, добиться много».

Я слушал, как Урания описывает и объясняет некоторые аспекты моего гороскопа, и получил от этого некоторое успокоение. Так или иначе, это объяснение сил, что выше моего бедного эго, за пределами моего обычного состояния, дало мне утешение, заставило меня понять, насколько я был погружен в этот нескончаемый конфликт Одного против Многих. Я понял, что конфликт, описанный Уранией, был противоположной стороной счастливого, приятного места соединения Марса и Венеры в моей карте, соответствующего моей доброй и любящей жене. Я понял, что моя странная судьба, моя темная задумчивость, была моей собственной, не похожей ни на ее, ни, тем более, на чью-то другую судьбу. Но как примирить такую борьбу, думал я? Как пережить причуды и боль подобного момента во времени и пространстве, такого объединения сил, внутренних и внешних, которое произвело мой паттерн?

Урания смотрела на меня с полуулыбкой. Все время, пока она произносила слова своего наставления, она не казалась грустной, даже когда она произнесла «бедный Внук». Она, казалось, только сообщала обстоятельства ситуации, показывая ее аспекты. Однако теперь, в ее взгляде появилось нечто большее. Теперь она не говорила на словах, но она дала мне интуитивно понять, что я, на самом деле, также был под благодетельным влиянием Урана, ее брата-близнеца. Этот период Урана перенес меня в сегодняшний, новый, постоянно меняющийся. Я также буду непрерывно с воображением будущего.

Так я столкнулся со странной перспективой: я должен был иметь дело со Многим и Одним, Близнецами-Солнцем и Скорпионом-Луной. Я должен был справиться с самой дальней и самой консервативной традицией, Сатурном-Луной, с наиболее предвосхищающими и опережающими влияниями Урана, глядящего на него. Мне нужно постоянно быть конкретным и ндивидуальным, и, в то же время, достигать всеобщего, вселенского, универсального. Все это было даровано мне, Урания говорила мне своими глазами. Все это, что она сообщала взглядом своих голубых эскимосских глаз, было то, что я уже проживал мириадами способов Близнецов.

А способ, задавался я вопросом, форма преемственности этой борьбы? Способ, которым можно выжить, продолжить, воплотить эту странную судьбу?

Урания стояла неподвижно и растворялась. Она исчезла, как будто отдельные клетки ее тела испарились в воздухе, как если бы они дематериализовывались и уходили в небесное пространство, из которого она изначально пришла. Пока она растворялась, я понял, что даже жесткое, тяжелое, скуластое, земное финское создание, которым она показалась, было только временным вместилищем, реальным, хоть и иллюзорным, сосудом для ее бесконечного бытия, ведь разве не была она Музой Небесной? Я также осознал, как я был лишь временным сосудом для тех энергий, что приходили в жизнь со мной, этих сил, находивших материальное воплощение во мне. Я был умиротворен.

Очень скоро после исчезновения Урании, однако, в той части компаса, что соответствовала Востоку, появилась очень красивая шатенка, темноглазое создание с оливковой кожей, настолько легко одетая, насколько Урания была плотно одетой. Ее одежда была тонкой и прозрачной шелковой, она носила драгоценности и браслеты. Она обладала персидской внешностью, будто из истории о «Тысяче и одной ночи», или, может быть, гурией из истории об Омаре, делающем шатры. Но ее глаза формы миндаля явно указывали на ее возможную связь с Дальним Востоком или даже Китаем или Японией. Она представляла Восток и, несомненно, принадлежала Востоку!

Она смотрела на меня и улыбалась. Она танцевала и пела, но гулко, с восточными словами, с горловыми звуками Персии, с ориентальными носовыми звуками, но, прежде всего, от сердца. Я не знал ее слов, я не понимал их, но я знал, что она была Полимнией, «Поющей множество гимнов», Музой рассказа.

Теперь я глубже понял, что мой дед, Рыцарь, пережил здесь, в лесу, когда он говорил о том, что слышал, как чудесная юная девушка поет песни на всех языках! Теперь я понял, что он был вынужден, после этой встречи с богиней, говорить о том, что услышал! Он знал ее как Дочь Богини и Внучку Великой Матери, Великой Богини. Теперь Я видел ее в ее истинном свете как Полимнию, Музу многих гимнов, ту, что пела на всех языках и рассказывала бесконечные истории о чувствах жизни. Ведь Полимния - певица и рассказчица, а мой дед был заворожен ей и должен был служить ей.

Мой отец, Сын Рыцаря, знал ее тоже, я думаю. Разве не знал он ее как певицу, как Ямбу? Не преследовал ли он ее и был связан с ней даже сильнее, чем его отец? Не проник ли он в Деметру и Персефону, мать и дочь, которые сделали его поэтом, как Пастуха, Свинопаса глубин? Да, так оно и было.

И теперь, верный традициям отцов, я также столкнулся с этой Музой. Я столкнулась с Полимнией, рассказчицей. Теперь Я знал, почему моя судьба была такой, как была: Полимния расскажет мне историю борьбы между одним и многими, между старым и новым, между тьмой и светом, между добром и злом, между всеми этими враждующие противоположностями моей души и жизни, ибо такова была моя судьба, и для этого я был рожден. Как отец до меня и дед перед ним, я буду служить Полимнии, а она будет служить мне. Вместе мы будем служить этому великому Одному и Множественному Богу, который был выше нас всех. Она и я будем служить, и она даст мне слова. Я буду сосудом, а она будет моим!

Зная это, я сел, чтобы насладиться песнями и танцами великолепной Полимнии. Она гипнотизировала меня. Ее губы двигались, ее горло пело, и я слышал множество историй, так много, что попытка связать их заняла бы всю мою жизнь. Она танцевала все дальше и дальше на восток, пока не исчезла из виду.

Но нет, она не исчезла из виду, она просто обошла весь мир, идя все дальше и дальше на восток, пока не появилась с запада, с самой Западной точки компаса, и не приблизилась, наконец, достаточно, чтобы увидеть, что она явилась уже другой.

Теперь, на Западе, она была Талией, «Праздничной», Музой Комедии. Сейчас она была похожа на американку, голубоглазая шатенка, все время смеющаяся. Ее губы радостно смеялись, она была здоровой, сильной и спортивной, и двигалась с живостью и грацией, как если бы она впитала в себя всю элегантность телесности черно- и краснокожих людей. Но она смеялась, как она смеялась! Она смеялась над Комедией жизни. Она смеялась, будто говоря, как кто-то однажды сказал, что если вы чувствовали всю боль жизни – это трагедия, но если думали о ней – это комедия! Но Талия была «праздничной». Она смеялась, верно, но она смеялась так, словно для того, чтобы не чувствовать единственно боль жизни, но и не думать о ней только. Скорее она праздновала жизнь. «Торжествовала», это было правильное слово. Потому что торжествовать – это сделать праздничным, сделать священным, провозгласить и наделить ценностью. Праздники чтят память, они вновь рассказывают, они оживляют и делают священным то, что это было болезненным и приятным, печальным и радостным. Талия была Музой торжества.

И я увидел, что Полимния может стать Талией, что рассказать историю – это тоже отмечать, праздновать. И то, что хотела от меня Муза, была судьба. Я увидел, что Муза в любой форме, будь то Эрато, жаждущая соединиться с Богом, или африканский танец страсти Терпсихоры, испанский танец Мельпомены, певицы трагедии, что почувствовала темную скорпионью луну, или радостная игра Эвтерпы, которая праздновала, как и Талия, или ищущий славы, все замечающий взгляд светловолосой Клио, все под судьбоносным небесным взглядом Урании, Небесной, все эти Музы, вся эта фантастическая восьмерка были аспектами Единой Богини, Много Муз в Одной Богине!

Как будто чтобы подтвердить мою догадку, в центре компаса появилась самая греческая гречанка из всех их, Каллиопа. «Прекрасноголосая», «Красноречивая», Муза героической песни, величайшая и лучшая из Муз, как говорил Гесиод, была действительно никем иной, как воплощением в Единстве все остальных восьми. Девятая, певца героической песни, была также сказительницей героической истории. И она говорила за всех, за Эрато и Эвтерпу, Мельпомену и Уранию. Она говорила за Клио и Терпсихору, и, наконец, за Талию и Плимнию.

Одна и Многие, Музы и Муза, Богини и Богиня: они были женой-женами Синей Бороды, Мага Любви.

Теперь я снова искал Синюю Бороду, понимая, что я узнал его жен, узнал его душу. Теперь я снова искал Волшебница, потому что почувствовал глубины его владений. Сейчас я хотелось обнять Синюю Бороду еще раз, ибо я знал, что он мой брат. Я испытал столкновение противоположностей, стал более глубоким внутри себя и, таким образом, стал более глубоким в отношениях со своими предками, и знал, что Маг был волшебным благодаря прикосновению Музы!

 

Синяя Борода II

Я искал Синюю Бороду в подземелье разноцветной библиотеки. Я искал его ниже, в тропическом лесу, где когда-то жил мой Дед. Я искал его также в соответствующем пространстве пещеры, подземного убежища, где мой отец, Сын Рыцарь, был рожден и жил, и к которому вернулся. Во всех эти местах я искал Синюю Бороду. Я понял, что знал Синяя борода и его любовь, что он был из того же теста, что Дон Жуан и Маг. Я знал, но не мог найти его.

Поэтому я выбрал место в лесу, куда дед приходил рефлексировать, думать, побыть счастливым и спокойным. Я сел на пень дерева и задавался вопросом, где Маг Синяя Борода, Синяя Борода Любовник, Синяя Борода Дон Жуан может быть.

Сам по себе мой рот расплылся в улыбке. Я чувствовал Музу Неуместной Улыбки, я почувствовал смех Радости, потому что ответ пришел сразу: Маг Синяя Борода, Синяя Борода Любовник, Синяя Борода супруг Муз был внутри меня! Я чувствовал его в своей голове, в моем сердце, в моем животе. Бог Любви пребывал во мне, как знающий, как чувствующий, как желающий. Теперь он поселился внутри меня! Я смеялся очень громко. Дед испытал его руководство, своего Ангела, как окончательное нахождение места – как, одновременно, ангел и конь, как дух и инстинкт, – внутри себя. Теперь я испытывал что-то подобное: Волшебник тоже был внутри меня, в треугольнике центров, в триединстве божественности.

Я заглянул в ручей и увидел свои глаза. Они были темными, глубокими и свирепыми, как у Синей Бороды. Но они также были мягкими, теплыми и нежными, как у Синей Бороды. Он был моим внутренним другом. Мне не нужно было искать его где-то еще, кроме чем внутри себя. Библиотека, лес и пещера: они, в свою очередь, тоже были подобны голове, сердцу и животу, разве нет?

Я посмотрел на Компас Муз, с его восемью точками и центром. Когда я взглянул на него, его центре начали расти, но словно был прикреплен к краю круга, будто прозрачная ткань или бумага. Она поднялась, создавая конус, уходящий высоко вверх в небо. В то же время, центр открылся в глубь земли, опускаясь вниз, так же создавая конус. Конусы вверху и внизу создали прекрасную фигуру, блестевшую как алмаз. Я думал о Дереве моего деда, о великом Каббалистическом Древе Жизни, которое он открыл, хоть оно и был существовало прежде, чем он узнал о нем. Он пришел, чтобы узнать и испытать это Райское Древо, и его символом, как мне было давно известно, была священная Звезда Давида, Печать Соломона. Что за странный символ видел я теперь? Переплетенные треугольники моего деда появлялись сейчас, как соприкасающиеся на общем круглом основании, один – достигающий небес, другой – достигающий земных глубин. Они объединялись в общем круге Муз, особом, на мой взгляд, символе.

Я подумал: все-таки, у Деда был другой наставник, Ангел. Мой был Магом. Но был ли это, возможно, тот же самый проводник? Я не мог сказать. Все, что я мог предположить, что каждому из нас пришлось испытать и совладать с различными аспектами божественного, Бога, и это было все, что мы знали. Мой дед мог остановиться со своим видением Звезды и Древа, но в моих поисках здесь было что-то незавершенное. Думая теперь о моей борьбе как о «Поиске», «Странствии», я осознал, что фактически был Рыцарем III, благодаря Музам. Я вспомнил, что мой отец в своем «Странствии» объединился с двумя или тремя, придя к себе в объединении Одного и Многих в Колесничем. Но мои поиски, как я сказал, казались незавершенными. Чего-то не хватало. Маг был внутри меня. Я мог бы просто узнать, чего не хватало, разве нет? Я так и сделал.

Маг сказал мне очень просто: я еще не сходил ни на вершину этого пирамидального конуса, ни к его основанию. Как я мог знать это, понять это, пока я не сделал этого? Передо мной было дерево, как то, с которым столкнулся мой дед, но это не было дерево природы. Я не знал, что это было точно, но я понял, что мне придется сделать, как он сказал. Я предчувствовал, что мне нужно было познать Бога Любви больше, чем я успел до сих пор. Голову, сердце и живот я узнал, но как насчет тех областей, выше и ниже, верхней части головы и гениталий? Проникли я уже в эти пространства Бога Любви? Вероятно, нет. Или недостаточно. В ответ внутренний Волшебник сказал: «Да. Поднимись и низойди. Взойди и спустись».

Для удобства в материале конуса теперь появилась лестница, и я начал свое восхождение. Я поднимался вверх, из леса в воздух. Я поднимался выше и выше, в облака, влажные и мокрые, в ночь, холодную и суровую, в свет, жаркий и ясный. Я поднимался из живота, сердца и головы созданий, из сфер желания, чувства и рефлексии, вверх к макушке головы, к Сахасраре Кундалини, к лотосной области, что лежала выше известной мне до сих пор, глубоко пережитой Древнееврейско-Буддийской любви. Я поднимался к Богу Любви на Небесах.

Небо оказалось простой Христианской Церковью. Небеса не были теми небесами, как я думал, с ангелами и ручьями, деревьями и красивыми девушками – вот такими небесами, которые я уже знал как Рай на Земле, небесами моего деда и моих переживаний с Музами. Эти Небеса, здесь на вершине пирамиды, на вершине конуса, спокойно находившиеся здесь без воздействия силы тяжести, в месте вне времени или пространства, были просто Христианской Церковью, такой, как мы знаем ее от романских времен. Святой Франциск мог молиться в таком месте. Простая, не вычурная, такая, которую каждый в западном мире видел.

Я вошел в эту церковь, и понял, почему я был там. Ибо, кроме алтаря, креста, скамеек с простыми сидениями, единственными украшения стен были изображения этапов Крестного Пути. Я знал, что я был здесь, чтобы увидеть, задуматься и понять, впитать эти этапы, это окончание жизни Христа. Я был здесь, чтобы познать Бога любви по-новому: не Древнееврейского, не Буддистского, но Христианского. Страсть Иисуса – человека, Иисуса – Сына Божьего, Иисуса Христа, Иисуса – Бога Любви.

Другие главы перевода

29
1. Предисловие

7 мая 2016 г.

2. Глава 1. Внук Рыцаря

7 мая 2016 г.

3. Глава 2. Дон Жуан

7 мая 2016 г.

4. Глава 3. Дон Жуан II

8 июня 2016 г.

5. Глава 4. Внук рыцаря II

8 июня 2016 г.

6. Глава 5. История Волшебника

8 июня 2016 г.

7. Глава 6. Синяя Борода и музы

8 июня 2016 г.

8. Глава 7. Иисус

8 июля 2016 г.

9. Глава 8. Афродита

8 июля 2016 г.

10. Глава 9. Эрос

8 августа 2016 г.

11. Глава 10. Дочь Гвиневры

8 августа 2016 г.

12. Глава 11. Сестры: Сердце и Живот

8 августа 2016 г.

13. Глава 13. Отец и Дочь

30 сентября 2016 г.

14. Глава 14. Сестры

30 сентября 2016 г.

15. Глава 15. Муж и Жена: Гера

30 сентября 2016 г.

16. Глава 16. Мать и Сын: Дева Мария и Розарий

30 сентября 2016 г.

17. Глава 17. Мать и Сын II: Радостные Тайны

8 ноября 2016 г.

18. Глава 18. Мать и Сын III: Скорбные тайны

8 ноября 2016 г.

19. Глава 19. Мать и Сын IV: Славные Тайны

8 ноября 2016 г.

20. Глава 20. Внук Рыцаря и Дочь Гвиневры

8 ноября 2016 г.

21. Глава 21. Рыцарь III и Гвиневра II

8 ноября 2016 г.

22. Глава 22. Йогиня Майя

8 ноября 2016 г.

23. Глава 23. Путь Диониса

8 ноября 2016 г.

24. Глава 24. Дионис и Аполлон

8 декабря 2016 г.

25. Глава 25. Союз

8 января 2017 г.

26. Глава 26. Кронос, Рея и Зевс

8 февраля 2017 г.

27. Глава 26. Области Центров

8 марта 2017 г.

28. Глава 27. Восточно-Западное Древо Жизни и Гимнов

8 марта 2017 г.

29. Глава 28. Гимны

7 апреля 2017 г.

духовный кризис

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"