Перевод

Глава 9. Синхронии

Алхимический Меркурий

Мэтью Мазер

Алхимический Меркурий

Часть III

Magnum opus

...молоко [Пегаса] заменяет воду Водолея, которая является алхимическим девственным молоком, синонимом aqua doctrinae как одного из аспектов Меркурия...

(Jung 1973-75: 615)

Глава 9. Синхрония

Великое делание Юнга выходит за пределы его ключевой Mysterium Coniunctionis. В начале этой работы он упоминает ряд необходимых предварительных работ: «Психология переноса», «Эон», «Философское древо», «Синхрония: акаузальный принцип присоединения» и «Ответ Иову» (Jung 1955/1956: xv).

Возможно, «Mysterium Coniunctionis» состоит из трех частей, первые две из которых составляют 14 том его сборника работ. Третья часть – «Восходящая Аврора», написанная фон Франц (von Franz, 1955/1956: xv). По-видимому, Юнг хотел, чтобы все три тома были изданы под соавторством нескольких человек, следуя алхимической традиции адепта и soror mystica. Однако из-за ряда осложнений этого не произошло, что, по-видимому, очень его разочаровало (Hannah 1976: 230).

Фон Франц также принимала участие в работе над «Эоном», результатом чего стала её книга «Страсть Перпетуа» - эта работа описывает психологический переход от античности к христианству, тогда как «Эон» относится больше к христианской эпохе (там же: 300).

Подводя итог, «Великое делание» Юнга можно считать состоящим из следующих работ:

Синхрония: акаузальный принцип присоединения

Ответ Иову

«Философское древо»

Психология переноса

Эон

Страсть Перпетуа (фон Франц)

Mysterium Coniunctionis

«Восходящая Аврора» (фон Франц)

Я предполагаю, что он также считает, что работа его жены «Легенда о Граале» (дополненная фон Франц) подходит для добавления в этот список.

В нужной части конкретно этого проекта основное внимание было уделено следующим работам: «Синхрония», «Эон», «Mysterium Coniunctionis» и «Легенде о Граале». В частности, я постараюсь ответить на следующие более узкие вопросы, совпадающие с главами 9-12:

1) В какой мере исследование Меркурия дополняет понимание концепции синхронии Юнга?

2) Приводит ли диалог между «Духом Меркурием» и «Эоном» к более дифференцированному пониманию понятия Юнга о Самости, как это проявляется через так называемый Эон Рыб?

3) Можно ли считать Меркурия «ключом», который открывает драгоценную перспективу для Mysterium Coniunctionis?

4) Расширяет ли исследование Меркурия значение оценки юнгианской точки зрения в легенде о Граале?

Теперь я перехожу к рассмотрению первого из этих вопросов.

* * *

Меркурий не фигурирует в работах Юнга о Синхронии (1951b, 1952b). Аналогичным образом, крупные пост-юнгианцы и физики с особым интересом к синхронии явно не воспринимали его всерьёз. Пост-юнгианский фокус был преимущественно религиозным и психологическим (Aziz 1990), культурным (Main 2004), духовным (Main 2007, Sparks 2007), литературным (Combs and Holland 1994, Rowland 2005), научным с преобладанием квантовой физики (Peat 1988 , Мэнсфилд, 2001) и научными теориями хаоса и сложности (Cambray, 2009). Заметным исключением является фон Франц, которая коснулась Меркурия и синхронии в разных местах, разбросанных по её объемным произведениям (например: 1980, 1992, 1997). Однако нигде в её работах мы не рассматриваем эту конкретную тему как центральную проблему.

Совсем недавно, возможно, из-за публикации на английском языке переписки Паули и Юнга (2001), тему Меркурия-Мерлина несколько реабилитировали (see Sparks 2007, and Miller 2009). Это понятно, учитывая, что эти персонажи довольно заметны во снах Паули, как это видно из писем. Однако Спаркс и Артур Миллер также не рассматривали эту тему как центральную. Другие авторы, изучавшие переписку Паули и Юнга, также не интересовались Меркурием (Donad 2004, Zabriskie 2005. Lindorff 1995a и b, обращаясь к публикации немецких языков 1992 года, очень кратко коснулись этой темы).

Менее прямо, если слово «Меркурий», заменено на «трикстера» или «Гермеса»[i], тема освещена в достаточной степени. С психологической и литературной точки зрения общая идея синхронии как трикстера и случайности была рассмотрена с разных сторон. Например, Мюррей Штайн пишет: «С большой справедливостью можно сказать, что греки назвали опыт синхронии «Гермесом» (Stein 1983/2004: 19). Комбс и Холланд расширяют понятия до архетипических или универсальных трюков и описывают эту тему словами «божественный шут» или «жонглер реальности», доводя до сведения, что «синхрония... в конечном счёте лучше всего осмыслена на языке мифа», (Combs and Holland 1994: xxxi). Пост-юнгианцы в работах по шаманизму также затронули синхронию (например, Williams 1981, Ryan 2002). Образ Меркурия, однако, с его специфически западной культурной окраской, много теряет, если его интерпретировать преимущественно в терминах таких описаний как «греческий Гермес», «шаманский трикстер» или «архетип».

Как указано во введении к этой главе, мы также должны помнить, что образ Меркурия глубоко погружает нас в более поздние и более эзотерические работы Юнга, такие как «Эон» и «Mysterium Coniunctionis». За исключением фон Франц (а также Спаркса, в меньшей степени), вышеупомянутые авторы никоим образом не занимались этими работами по отношению к концепции синхронии.

В заключение: вышеупомянутые авторы, на мой взгляд, не рассмотрели должным образом концепцию синхронии Юнга по отношению к Меркурию. Здесь я попытаюсь прояснить это. Ценность такой задачи, как я пытаюсь проиллюстрировать, заключается в том, что она добавляет особенно эзотерическую точку зрения (с акцентом на алхимии и астрологии) на существующие дискурсы о синхронии, начиная с таких , как религиозные, духовные, культурные, научные, литературные и психологические.

Изучение литературы выявило ряд подходов, которыми можно было бы продолжить эту тему. Например, соотношение средневековых концепций алхимического Меркурия по отношению к физике времён Юнга (с вниманием к теории относительности и квантовой теории) и с точки зрения более современных научных тенденций (таких как хаос, сложность и теория возникновения) в контексте концепции синхронии Юнга было особенно заманчиво и действительно занимало значительное место в первых исследованиях.

Тем не менее, в соответствии с моей недавно возникшей темой построения жизнемифа, я решил более твердо определить концепцию синхронии Юнга в его эзотерическом мировоззрении. Тем самым я утверждаю, что его эзотерическое определение (скрытое на более ранних этапах мысли) постепенно выходило на передний план в старшем возрасте, получив большое внимание в работах после 1944 года. В частности, я буду развивать тему алхимической конъюнкции в связи с формулировкой Юнга концепции синхронии. Я начну с его астрологического эксперимента, касающегося супружеских пар, а затем расскажу о разнице его религиозных и физических кватернионов как элементов двух «больших картин» культурной конъюнкции. Расширяясь на «проблемном четвертом» в этих кватернионах, я рассмотрю «противостояние Паули с бессознательным» и его отношения с фон Франц. Наконец, я найду им место в теории Юнга (и фон Франц) в переходе от эпохи Рыб к эпохе Водолея; как heiros gamos.

Брачная конъюнкция

В начале своей концепции синхронии Юнг мог выбрать из нескольких способов предсказания в качестве экспериментальных примеров. Его круг интересов по таким темам включал И-Цзин, карты Зенера, астрологию, мандалы, сны и внетелесные переживания (см. Bair 2004: 334). Из них он выбрал астрологию. Кроме того, вместо того, чтобы смотреть на общие астрологические проблемы, такие как карьера, физические характеристики, дети, черты характера и т.д., он решил рассматривать положение солнца и луны, синастрии на супружеские пары (в алхимии это относится к теме конъюнкции). Астрологически такой выбор эксперимента можно считать довольно необычным.

Рис. 9.1. Меркурий, выгравированный в Боллингене (личная фотография)

Для этого испытания он применил статистический метод в надежде получить эмпирическое доказательство астрологической «истины». Действительно, в первом раунде экспериментов он достиг необычайно значимого результата. Однако, как объясняла фон Франц, он был не вполне доволен таким результатом:

Однако этот положительный результат Юнга не устраивал. Когда однажды вечером он сидел перед своей башней в Боллингене, он внезапно увидел в игре света и тени злое лицо, смеющееся над ним из кирпичной стены (позже он изобразил это лицо в камне с помощью молотка и долото, и увековечил его как трикстера-Меркурия). Эта мысль поразила его: что, если Меркурий, дух природы, над ним пошутил? В более критичном и скептическом настроении он повторил эксперимент со второй партией гороскопов, и на этот раз результат был значительно менее точным. По всей вероятности, тот первый результат сам по себе был значимым совпадением, другими словами, явлением синхронии!

(von Franz 1998: 238)

Этот выгравированный шутник появился на его стене в Боллингене (см. Рис. 9.1). Его значимость заключается в том, что Юнг назвал бы архетипом конъюнкции в этой работе. Для него и его времени этот архетип имел решающее значение. Расщепление материи и психики в эпоху Рыб, по его словам, воссоединится как heiros gamos в имманентную эпоху Водоноса[ii].

Как уже упоминалось в главе 4, эти идеи конъюнкции имеют особое отношение к изображению Юнгом алхимического Меркурия как брачного кватерниона, как вверху (дух) и внизу (материя), так и невеста (Королева Луна) и жених (Король Солнце)- темы, которые снова будут пересмотрены позже, в главах 10 и 11. Таким образом, астрологический эксперимент подчеркивает идею Королевы Луны и Короля Солнца.

Однако его проект о синхронии воплотил большие амбиции. В частности, с помощью известного физика Паули он изо всех сил пытался создать единое представление о материи и духе: других двух компонентах этого брачного кватерниона.

Религиозные и физические кватернионы

В конце своей работы о синхронии Юнг (при значительной помощи Паули) построил гипотетическую модель кватерниона, которая определила его концепцию синхронии в современном научном мировоззрении. На горизонтальной оси этого кватерниона он разместил «Пространство-время» слева и «Нерушимую энергию» справа. Вверху вертикальной оси он поставил «Причинность», а «Синхронию» внизу.

Здесь он также ссылался на свои уже сложившиеся идеи о христианском религиозном кватернионе, как будто намекая в духе «великого любовника эпохи Возрождения» на возможность эквивалентности между религиозными и физическими кватернионами. Он вспоминает здесь три-четыре двойственности, такие как христианская Троица в динамическом напряжении с «языческим кватернионом, который обычно так любили алхимики» (Jung 1952b: 513). В своем религиозном кватернионе проблематичный четвертый принимает множество форм, разбросанных по его произведениям. Однако в работе по синхронии он выбирает этого четвертого как «serpens quadricornutus: четырехрогого змея, который является дьяволом» (там же: 513), как показано на рисунке 9.2.

Эта концепция сильно предвзято относится к маскулинному, что указывает на то, что Юнг разделял мужской религиозный кватернион (дух) и женский физический кватернион (материю) с целью достижения великого синтеза: его идею конъюнкции.

Критический фактор такого синтеза зависит от «проблемного четвертого» в обоих представлениях. Именно здесь фигура Меркурия входит в картину, поскольку Юнг связывал эту фигуру с четвертым в обоих кватернионах. Например, в отношении религиозного кватерниона мы читаем в «Эоне» «антропоморфизированного» четвертого, как двойного Меркурия, в форме «Мария или дьявола» (Jung 1951a: 252).

Рис. 9.2. Религиозный кватернион

Затем в «Mysterium Coniunctionis», касающемся физики и синхронии, он определяет более безличный образ: «Очевидно, что отчаянно уклончивый и универсальный Меркурий,- Протей, мерцающий в бесчисленных формах и цветах,- это не что иное, как «unus mundus», изначальное, недифференцированное единство мира или Бытия» (Jung 1955/1956: 462). Здесь он также считает синхронию «пара-психологическим» эквивалентом понятия unus mundus (см. 463-4). Эти представления изображены на рисунке 9.3.

Здесь мы видим Меркурия как общий символ проблемного четвертого, который охватывает как религиозные, так и физические концепции в качестве «третьего».

Примечательно, однако, что Юнг не пытается сделать большой синтез религиозных и физических кватернионов. Его внимание сосредоточено на четвертом в физическом кватернионе, как принципе синхронии. Однако именно через эту концепцию можно выделить движение к такому синтезу. По словам Мейна: «благодаря Юнгу психика частично духовна, а связь психического и физического в синхронии может также служить основой для частичной интеграции религии и науки» (Main 2004: 177). Штейн далее уточняет:

Включая принцип синхронии в качестве четвертого принципа науки... современный человек, чья интеллектуальная приверженность научной рациональности и эмпирическому методу, будет иметь способ включить трансцендентность и божественную деятельность в мировоззрение, которое также полностью признало причинность пространственно-временного континуума.

(Stein, cited in Main 2004: 127)

По сути, его концепция синхронии демонстрирует «единую двойственную природу», такую как у Меркурия, в том, что она связана с «непокорным четвертым» в обоих представлениях: она участвует в природе духа (религиозном кватернионе) и материи (физическом кватернионе). Особое значение здесь имеет то, что Меркурий функционирует как более сложный символ проблемного четвертого в обеих системах, поскольку он глубоко втягивает нас в более поздние работы Юнга, которые он считал своими самыми важными (заявление, которое я попытаюсь обосновать в главах 10 и 11 ).

Рис. 9.3. Религиозный и физический кватернион

Теперь я расширяю проблематику четвертого путем изучения личной жизни Паули, которая описана в его письмах к Юнгу. Сделав это, я попытаюсь исследовать, как Юнг представлял «эквивалентность» (посредством образа Меркурия) между такими, казалось бы, разрозненными концепциями, как «Мария или дьявол» и «unus mundus».

Паули и проблемный четвёртый

Письма Паули и Юнга показывают степень общего интереса к «проблемному четвертому». Рассматривая эту тему глазами (так сказать) Юнга и Паули, связь между синхронностью и Меркурием также становится яснее.

Работа с «проблемным четвертым» в религиозном кватернионе, двойной Меркурий в форме «Марии или дьявола» может быть связан на личном уровне с идеей Анимы и Тени аналитической психологии, проявленной через низшую функцию, например, через сны. Эта «юнгианская точка зрения» позволяет сблизить микрокосм личного и макромир культурного. Так, например, сны Паули и личная борьба с тем, что можно назвать образами Тени и Анимы, могут быть связаны с более крупными культурными проблемами; то, что юнгианцы могли бы рассматривать как формирование «нового мифа» с уникальной особенностью преодоления духа и материи. Теперь я расскажу об этих идеях через образы из снов Паули, такие как блондин, перс, незнакомец, мастер и китаянка[iii].

Паули связывал между собой постоянных и загадочных персонажей своих снов. Одного из них он описывал как молодого блондина младше себя (от 30 до 40 лет), с необычным и нетрадиционным мышлением. Он назвал этого персонажа «блондином». Он также описывал другую фигуру как темноволосого брюнета, и называл его «персом»[iv]. Описывая их отношения друг с другом, он писал: «Блондин» и «Перс» могут быть двойственными аспектами одной и той же фигуры (они никогда не появляются вместе). Эта фигура имеет чрезвычайно «психоподобный» характер и имеет функцию, аналогичную функции Меркурия у алхимиков (Pauli, Meier [ed.] 2001: 30). Паули расширяет тему, отмечая, что в 1948 году эти две фигуры слились и объединили два противоположных полюса как тьму и свет в более тесной форме, которую он назвал «незнакомцем». Он описывал этого человека как блондина в тёмной рясе или наоборот, и писал Юнгу, что его работа над «Духом Меркурием» очень помогла ему понять этого персонажа (там же: 43). Далее он заявил, что этот образ «не делает различий между «физическим» и «психическим», и он также применяет математику к тому, что мы называем «герметическим миром психики»» (там же, 44).

В письме к Эмме Юнг Паули далее охарактеризовал «незнакомца», сравнив его, в частности, с Мерлином версии Де Борона, в которой его знание, укорененное в хтоническом происхождении, неоднократно возвращает его к природе (Pauli, in Meier [ed.] 2001:50). Далее он писал: «Образ моего сна также «двухслойный»; с одной стороны, он - духовная светлая фигура с высшим знанием, а с другой – природный хтонический дух» (там же: 51). Для Паули эти характеристики способствовали тому, что «незнакомец» был не столько Антихристом, сколько своего рода «Антиучёным», в том смысле, что ему отвратителен односторонний подход к науке в университетах того времени. Таким образом, во снах Паули «незнакомец» иногда поджигает эти «символы своего притеснения» (там же: 51). Паули далее писал о незнакомце, что «если он считает, что его игнорируют, он делает все возможное, чтобы привлечь внимание к себе. Например, посредством синхроний (которые он называет «радиоактивностью»)» и далее объяснил, этот «незнакомец» - это то, что не принимало научную картину мира около 300 лет назад и теперь бесцельно бегает в коллективном бессознательном, как пушка, сорвавшаяся с лафета» (Pauli, Meier 2001 [ed.] 2001: 51).

Продолжая, Паули описал незнакомца как имеющего не столько разрушительные отношения с современной наукой, сколько нетрадиционные, похожие на двусмысленные отношения Мерлина с христианством. Для Паули «незнакомец», как и Мерлин, хочет быть понятым и признанным в современной культуре и поэтому нуждается в искуплении (Pauli, in Meier [ed.] 2001: 51). Он писал, что «то, к чему он стремится, - это его собственная трансформация, и в этом эго-сознание должно помогать так, чтобы в то же время оно расширялось и расширялось» (там же: 79).

В этих описаниях «незнакомец» рассматривается как человеческая личность. Однако Паули также называл его более безлично как «архетипический фон, усеянный научными концепциями нашего времени» (там же, с. 40), с целью передачи «целостного понятия природы» (там же, с. 46).

Подобная идея появляется через другую выдающуюся фигуру во снах Паули, которую он связывал с Анимой, описывается по-разному как «тёмная» и «экзотичная», но чаще всего как «китаянку». Эта фигура Анимы для Паули имеет «знание» значимой целостности (Pauli, in Meier [ed.] 2001: 46) - мнение, которое он считал проблематичным для человеческого разума (там же: 90), включая его собственный. Для него «она» все еще недостаточно связана с его рациональным эго (там же: 88). Следовательно, она впервые появилась как носитель «психофизических секретов», от сексуальности до тонких явлений экстрасенсорики (и мантики И-Цзин)» (там же: 88). Таким образом, научившись у китаянки, он стал воспринимать разрешение как «третий вариант» для таких предполагаемых двойственностей, как наука и мистика (ibid.: 88, also Zabriskie 2005).

Однако, хотя эта фигура Анимы, у Паули она может «видеть» особым образом, у неё также есть ограничение: неспособность к таким рациональным процессам, как логическое мышление, математика, физика и т.д. Следовательно, ей нужен логос (Паули) как жених, что позднее приводит к чудесному рождению нового «незнакомца», имеющего и свет, и тьму, - сына, рожденного от реки - для Юнга, «векового сына матери» (Jung 1963 / 1995: 90, 117).

Паули изображал «незнакомца» и «китаянку» как глубоко взаимосвязанных в пьесе не только личного, но и культурного значения. Например, на личном уровне он признал, что проецировал этих двоих как внутреннюю архетипическую ситуацию на его трудную «теневую проекцию» отношений с его отцом и «светлую проекцию Анимы» на свою мачеху (Pauli, in Meier[ed.] 2001: 151)[v]. На культурном уровне он также прокомментировал опасное и подозрительное созвездие «светлой Анимы» в тайных отношениях с тенью в качестве Дьявола. Таким образом, в 1956 году, несомненно, под влиянием поздних книг Юнга, Паули писал:

На мой взгляд, только хтоническая, инстинктивная мудрость может спасти человечество от опасностей атомной бомбы, и именно поэтому материально-хтоническое, изгнанное христианством как недуховное, требует знака положительного значения. Это проявляется, в частности, в том, что темная хтоническая Анима теперь кажется мне высшей, и её связь со светлой (духовной) стороной «Учителя» является источником надежды. Итак, для меня свет и тьма больше не совпадают с добром и злом. Далеко в тёмных глубинах земли требуется принятия женщины, как и человека на небесах.

(Pauli, in Meier [ed.] 2001: 140—1)

Еще одним значительным следствием творческой встречи Паули с этими персонажами снов стала его новаторская идея (поддержанная Юнгом) нейтрального языка, который мог бы одинаково относиться как к психике, так и к материи. Для Паули язык психофизического фона является «языком притчей», который требует «самоотверженного труда», чтобы его можно было перевести на такой нейтральный язык (там же: 40).

Он также считал, что язык аналитической психологии недостаточен для такой задачи, и отметил, что такие понятия, как «Самость», «архетип» и т.д. не появлялись в его снах. Напротив, его собственный язык сновидений, систематически создаваемый «20 годами внимания», был «совершенно удовлетворительным». Язык, составленный из словаря слов, таких как «спектральные линии», «изотоп», «радиоактивность», «ядро», «изоморфность» или «автоморфность» (Pauli, Meier [ed.] 2001: 141-2). Действительно, в письме к Юнгу он заявил, что «мне не нужно было бы переводить его на язык психологии К.Г. Юнга, поскольку я считаю его менее дифференцированным, чем мой собственный язык сновидений» (там же, с. 141-2).

Связь между этим языком сна и созданием нейтрального языка, казалось бы, была борьбой в том, что можно было бы назвать «конфронтацией Паули с бессознательным». В качестве примера следующий отрывок, в котором Паули размышляет о сне, дает представление о таком процессе.

Моя интерпретация сна в то время (это был хороший экзамен, а «незнакомец» в нём был экзаменатором, в котором слово «автоморфизм» имело эффект «мантры») заключалась в том, что был запрошен общий термин, который бы охватывают как Вашу концепцию архетипов, так и физические законы природы.

(Pauli, in Meier [ed.] 2001: 79)

Основной целью такого предприятия для Паули (создания нейтрального языка) была помощь в фундаментально важном «создании сознания» (индивидуации Юнга). Так, например, нетрадиционные научные исследования блондина и изучение таких явлений, как «космические лучи», по-видимому, имеют научную, а также религиозную функцию как личного, так и культурного значения. В этом контексте Паули отмечает, что научное наблюдение посредством «технического строительства аппаратов» и внутреннее психологическое наблюдение с помощью «методически управляемого воображения» с точки зрения бессознательного это «одно и то же» (Pauli, in Meier [ed.] 2001: 183).

Еще одна актуальная тема во снах Паули касалась тем вокруг «нового профессора». Это не соответствовало его дневной работе, но скорее отражало более полную и целостную концепцию, напоминающую старинное мировоззрение семнадцатого века, но также включало в себя такие культурные события, как современную науку и аналитическую психологию. В этой новой должности он должен был сформулировать не только такие идеи, как свой нейтральный язык и культурную проблематику, но также этические и личные вопросы.

Таким образом, во сне, о котором он рассказывал в 1952 году, китаянка общается с ним через балет мима и ведёт его через люк, вниз по лестнице и в подземный зал, где он должен выступит с лекцией для незнакомцев. Во время ожидания китаянка ритмично танцует вверху лестницы на открытом воздухе, а затем снова внизу, в непрерывном движении, которое напоминает Паули о «циркуляции света». Во время этого танца, когда её руки вытянуты, указательный палец правой руки указывает вниз, а указательный палец левой руки указывает вверх. Эффект этого танца заключается в том, что верхний и нижний миры «магически» уменьшаются. Когда Паули начинает подниматься на трибуну зрительного зала, он просыпается (Pauli, in Meier [ed.] 2001: 89—90).

Этот сон иллюстрирует роль психопомпа этой китаянки. В психологии Юнга она необходима, чтобы «сшивать» сознание (верхний мир) и бессознательное (подземный) в интригующем и чувственном танце, как эрос в процессе индивидуации. При дальнейшем применении понятий Юнга «новый профессор» может означать его потенциальную новую персону как научную и уважаемую не только научными ценностями высшего мира (интуиция и мышление как его доминирующие функции), но и низшими и хтоническими (чувства и ощущения как его низшие функции). С этой точки зрения динамика его индивидуации (циркуляции света) побуждает его не только к большей личной целостности, но и к новой персоне. В целом, находясь в большей картине своего мировоззрения, он воспринимает себя как облегчение процесса искупления фигуры Мерлина. Действительно, в письме к Яффе он писал: «Я хочу узнать [Мерлина], поговорить с ним снова, принести ему искупление немного раньше. Поэтому, я считаю, что это миф моей жизни» (Pauli, cited in Miller 2009: 196).

Итак, мы видим, как Паули рассматривал динамику «внутренней архетипической драмы» в качестве проявления своей личной жизни (теневая Анима), а также за счет непреодолимых культурных проблем. Это позволило расширить характеристику Юнга «проблемного четвертого» как двойного Меркурия в форме «Марии или Дьявола», а также в терминах «безличного мира» (например, психофизического фона и т.д.). Таким образом, благодаря этим образам мы приблизились к проблемам, связанным с «проблемным четвертым», относящимся не только к религиозному кватерниону, но и к физическому кватерниону, тем самым добавляя глубину тому, что Юнг и Паули понимали как символ Меркурия. В пути к распутыванию всего этого центральным «жизнемифом» Паули был определён «выкуп Мерлина».

Паули и фон Франц

Помимо Юнга, у Паули также была «тесная» и «бурная» дружба с фон Франц. Действительно, по слухам, между ними был роман (see Miller 2009: 213-14). Исследователи Юнга также, вероятно, согласны с тем, что фон Франц была его самым влиятельным последователем первого поколения, продвигающих концепцию синхронии. Для нее индивидуальный опыт синхронии, когда материя и психика сильно связаны и зеркально отражают друг от друга, можно понять с точки зрения алхимической конъюнкции:

...существует своего рода взаимосвязь материи и психики и в то же время обмен признаками, характерными для heiros gamos. Так что действительно: синхронное событие является актом творения и объединением двух принципов, которые обычно не связаны.

(von Franz 1980: 116)

С культурной точки зрения, она далее писала, что «рационализм семнадцатого века... в конце концов, имел одно преимущество: он разделил отцовский и материнский дух настолько далеко, что теперь мы можем воссоединить их более чистым способом» (von Franz 1992: 157). Без сомнения, по её мнению, «бракосочетание» физики и психологии (особенно аналитической психологии) был средой для такого более чистого объединения. Возможно, она также изучала сильную интеллектуальную близость (и роман) между собой и Паули в мистическом ключе, соизмеримом с темой конъюнкции.

Например, фон Франц дала частичное объяснение «психофизическим секретам», которые объясняла китаянка для Паули в её трудах по И-Цзин. В этом контексте, основываясь на утверждении Юнга того, что «синхрония является предрассудком Востока, а причинность- современный предрассудок Запада» (cited in Peat 1988: 22), она провела довольно обширную работу, касающуюся концепций unus mundus и синхронии для китайского целостного мировоззрения. Она кратко заявляет об этом: «Китайская мысль предполагает, что вся природа есть психофизическое единство или имеет унитарную цельность. Эта цельность, однако, избегает наблюдения, которое концентрируется на деталях» (von Franz 1992: 26).

Дополняя эту точку зрения, фон Франц, в знак сочувствия Юнгу, также отстаивала такие астрологические концепции, как неизбежное пришествие эпохи Водолея, когда воссоединятся противоположности, такие как психика и материя. Учитывая такое астрологическое мировоззрение, ее рандеву с Паули вполне могло иметь эзотерический подтекст (в их вспомогательной роли катализатора этой Новой эпохи), по крайней мере, по её мнению.

Алхимический союз

В обзоре: концепция частичного синтеза религиозных и физических кватернионов через проблемного четвертого объединилась вокруг темы конъюнкции и разыгралась в умах Юнга, Паули и фон Франц в качестве внутреннего драматического упреждающего в перспективном и визионерском смысле, грядущих heiros gamos психики и материи в великом культурном масштабе (Pauli, Meier [ed.] 2001: 87).

Паули был настроен оптимистично в отношении этой новой возможности, хотя и не знал о её сроках: «когда бы это не произошло, я не сомневаюсь, что это будет самая лучшая судьба, которая может произойти как с физикой, так и с психологией» (там же: 122). Он считал, что это «намерение» бессознательного, которое, как он утверждал, проталкивало себя «смутно и отрывочно» в сознание людей. Для Паули это всё «потребует столь же больших усилий со стороны многих людей в том, что может быть далеким будущим, как развитие науки и техники за последние 300 лет» (там же: 142).

Таким образом, мы видим сближение мнений Паули и Юнга о существенной идее возможной взаимосвязи между психикой и материей. Паули, хотя и скептически относился к астрологическим убеждениям Юнга, по-видимому, не интересовался применением этой идеи к платоновским месяцам. Для Юнга, напротив, эта концепция была важнейшей. Для него эта конъюнкция будет синхронистично согласовываться с эзотерической идеей рассвета эпохи Водолея (после разделения психики и материи в эпоху Рыб). В таком мировоззрении образы вертикальной рыбы (духа), горизонтальной рыбы (материи) и кувшина водоноса захватывают, в какой-то степени, ключевые элементы перехода между этими эонами Платона.

В алхимии эти элементы находят усиление в таких образах, как алхимическая реторта и два ртутных вещества. Например, средневековая алхимия имела для Юнга уже имела предполагаемое разрешение посредством «брака» в таких образах, как объединение в алхимической реторте двух существ противоположной природы, например, крылатого и бескрылого драконов (как представителей духовного и хтонического) в «нечто третье», которое сочетается с феноменом Меркурия-Мерлина. Казалось бы, Юнг также с оптимизмом полагал, что такой исторический раскол и последующий союз имеют творческий потенциал; что квантовый скачок сознания («творение во времени») станет более распространённым явлением для индивидуумов, синхронных с этим Новой эпохой, так же как его идея о воплощении богообраза (…) и претерпевание им алхимической трансформации через процесс индивидуации.

Вкратце: из вышесказанного мы видим постоянную тему, возникающую вокруг идеи алхимической конъюнкции. Астрологический эксперимент включал солнечные и лунные знаки супружеских пар (невесты и жениха). Проблемный четвертый в религиозном и физическом кватернионе подчеркнул существенную идею «духа-отца» и «мать-материю» как конъюнкцию высшего (духа) и низшего (материи). Описания конфронтации Паули с бессознательным и его взаимоотношения с фон Франц позволили дальнейшее расширение таких тем, как включение личного. По сути, мы стали свидетелями динамики кватернионной структуры конъюнкции Королевы Луны (справа), Короля Солнца (слева), духовного отца (высшего) и хтонической матери (низшего) в микромире личной драмы (как конфронтация Паули с бессознательным и его отношения с Юнгом и фон Франц) и в макрокосме культурного мировоззрения на переходном этапе (как психофизические heiros gamos, а также как Новая эпоха).



[i] Здесь я вновь подчеркиваю различия между фигурами Гермеса и алхимического Меркурия (см. Главу 1).

[ii] Эти темы развиты далее в главах 10 и 11.

[iii] См. Также работу Спаркса от 2007 года, особенно главу 3 «Незнакомец знает», для дальнейшего комментария к персонажам снов Паули.

[iv] См. Спаркс 2007:103-7, в котором «перс» относится к Заратустре по отношению к христианскому платоническому месяцу.

[v] Жена отца Паули была намного моложе его отца (интерес в свете архетипического мотива Юнга Эроса-Логоса как старика и молодой женщины).

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская алхимия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"