Перевод

Глава 10. Алхимия и трансформация Самости

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Натан Шварц-Салан

Тайна человеческих отношений.

Глава 10

Алхимия и трансформация Самости.

Вступление

Вводя понятие интерактивного поля, Натан Шварц-Салан показывает, как состояния сознания, которые могут подорвать наши отношения (личные и общественные), могут стать позитивными факторами в трансформации этих отношений, став доступными пониманию.

Опираясь на идеи древнего искусства алхимии, он объясняет, как трансформационный процесс может быть приведен в движение - как только партнеры, состоящие в отношениях, научатся входить в интерактивное поле между собой и открывать для себя «безумные» состояния сознания, свойственные каждому индивиду. Этот процесс освоения усиливает взаимопонимание, укрепляет отношения и освобождает творчество. Связанные люди могут выйти за рамки распределения обвинений в «неправильности», постоянно усматриваемой в другом и являющейся неразрешенной причиной конфликта. Признавая субъективность и состояния ума, влияющие на наши реакции по отношению друг к другу (а также существование «третьей области», воздействующей на обоих), люди становятся способны трансформировать достаточно хорошие отношения в страстный и волнующий опыт.

Иллюстрированная многочисленными клиническими примерами, «Тайна человеческих отношений» базируется на работе Юнга, давая пищу для размышлений и являясь вдохновляющим текстом для тех, кто желает вовлечься в мистерию развития внутри себя и внутри отношений.

Натан Шварц-Салан прошел подготовку юнгианского аналитика в Цюрихе, Швейцария. Он – директор «Центра аналитических перспектив» в Нью-Йорке, ведет психологическую практику в Нью-Йорке и Принстоне, Нью-Джерси. Он является автором многочисленных клинических статей и книг, включая работу «Юнг об алхимии» (издательство «Routledge»).

Предисловие

Тайна человеческих отношений рассматривает трансформацию Самости (как индивидуальной, так и взаимодействующей с другими) через объединение научного понимания пути раскрытия личности с перспективой, предоставляемой древними и имагинальными объективами алхимии. Из-за того, что алхимические мироощущения столь радикально отличаются от современных научных методов, имеющих очевидный успех и вытесняющих их, невозможно избежать вопроса о том, как современная работа с отношениями может извлечь выгоду и глубинно базироваться на таинственных и, по-видимому, иррациональных моделях алхимического мышления.

Наиболее известным и, возможно, даже наиболее развитым процессом алхимии были попытки преобразования базовой субстанции (такой как свинец или ртуть) в драгоценный материал, такой как золото или серебро. Мы мало знаем о том, как алхимическая традиция, которая просуществовала более двух тысячелетий перед тем, как быть дискредитированной современной наукой (только в последние три века), применяется к тонким областям человеческого опыта, расположенным в реальности между сознанием и материей (областей, которые наука почти полностью отклонила или отвергла).

На самом деле, алхимическое мышление наполнено странными метафорами и сложными образами, обеспечивающими точное и просвещающее понимание пути, на котором процесс между двумя людьми может прорабатываться и трансформироваться. В своем признании жизненного взаимодействия между порядком и беспорядком, а также трансформационного потенциала хаоса, алхимия может помочь нам принять и оценить области интенсивного хаоса внутри разума. Ранее в своих работах я называл эти области «безумными частями здравомыслящих людей».

Алхимическое мышление отличается от современных подходов к проработке личности и отношений, делающими ударение на причинности и основывающими своё обоснование на повторяемости опытов и результатов. Например, в то время как современные подходы могут фокусироваться на таких вопросах, как развивающие неудачи или пути, на которых эти неудачи возвращаются в, так называемом, переносном и контрпереносном процессе, алхимическое мышление предлагает понимание глубины и тайны взаимоотношений, которые могут позволить человеку пережить одушевленное пространство, являющееся живым смыслом и содержащее свой собственный процесс. В этой книге я хочу использовать алхимическое мышление внутри контекста научной перспективы психотерапии с целью обретения понимания таинственной «нижней» стороны отношений (ибо переживание их глубин подразумевает включение в себя этих различных порядков мышления и восприятия). В частности, я хочу изучить алхимическое понятие реальности тонкого тела, существующей как «третья вещь» или «третья область» между людьми.

К.Г. Юнг обнаружил, что древний символизм алхимии превосходно подходит для понимания сложных взаимодействий, порождаемых сознанием и бессознательным психе аналитика и анализируемого. Я использовал работу Юнга в своей попытке понимания природы «третьей области», создаваемой двумя людьми, состоящими в отношениях и которая, в свою очередь, может иметь трансформационный эффект на сокровенную структуру каждого человека. Истинная тайна отношений заключается не столько в стремлении к пониманию того, что на кого проецируется, сколько в освоении «третьей области», «промежуточной» реальности, представляющей собой главный фокус древней науки в целом и алхимии в частности.

Посредством изучения символизма и практики алхимии, я пришел к осознанию и пониманию состояний экстремального хаоса (часто хаос содержит сокрытый вид порядка), который не только живет внутри людей, но который также определяет важный аспект интерактивного процесса между индивидами во взаимоотношениях. Далее, наблюдая как этот интерактивный процесс имеет свою собственную жизнь, я также видел, что хаос в его сердцевине был истинной жизнью взаимоотношений. Вместо того, чтобы видеть отношение как нечто такое, что два человека делают друг для друга (или как определенный вид партнерства), я начал смотреть на отношения как (используя математическую фразировку) на область, в которую вовлечены оба человека и которая, что наиболее загадочно, движется и формирует их процессы, как индивидуально, так и совместно - как если бы эти процессы были волнами на большом море.

С этой позиции, понимание тайны отношений требует пути мышления, отличного от современных научных подходов. Для «промежуточного» мира, который люди могут (сознательно или бессознательно) переживать, требуется подход, бывший оплотом культур до начала новой парадигмы науки и причинности, начавшей появляться в шестнадцатом и семнадцатом веках. Именно эта «промежуточная» область (например, между теми же сознанием и материей) привлекла моё внимание к алхимии как к способу понимания отношений. Я не нашел лучшего гида в этой «первозданной» логике, чем древняя наука алхимии.

Мой интерес к алхимии помогал мне встречать проблемы отношений, предлагаемые многочисленными анализируемыми в психотерапевтической практике, а также моим собственным браком, моими собственными детьми, да и самой жизнью. Конечно, все, что эта книга может предложить современным отношениям было глубоко извещено работой с моими пациентами, чей клинической материал (часто сфокусированный на сложности и уязвимости движений между близостью и безумием, которые, подобно вторжению бога древних культур, поражали мышление и эмоциональную согласованность) образует субстанцию большей части этой книги. Я очень благодарен им за их честность, вовлеченность, а особенно – за уроки.

Я также хотел бы отметить свою благодарность за участие студентам «Семинара Алхимии» в Центре Аналитических Перспектив в Нью-Йорке. Стимулирующий характер дискуссий этого семинара привел к новой глубине понимания и выявил важные смыслы алхимической образности и текстов, некоторые из которых использованы в этой книге.

Кроме того, я был глубоко тронут помощью в редактировании, которую получил при написании этой книги. Роджер Риендеау, профессиональный редактор и писатель, в дополнение к роли инструктора и консультанта по научному письму в Университете Торонто, сам стал подобным алхимику в процессе редакции настоящей книги. Он многое узнал о тайнах хаоса, занимаясь моей ранней рукописью. Я извлек большую пользу, будучи вовлеченным в интерактивную область, где его неутомимая энергия и интеллект помогли образовать между нами созвездие. Редакторский процесс также щедро и жизненно совершенствовался Джеральдиной Фогарти, чья критическая способность идентифицировать и исследовать неопределенность или неясность идей, допущений и выражений значительно уточнила перспективу и структуру данной книги. Я очень благодарен ей за дружбу и приверженность на протяжении этого процесса. И моему другу Джеймсу Баба я серьёзно обязан благодарностью за его старательное чтение и перечитывание рукописи. Его вклад я глубоко лелею, а его усилия сделали эту книгу намного лучше, чем она могла бы быть. Я также должен выразить своё признание "Van Waveren Foundation" за грант, который сильно помог в финансировании редакции данной работы.

В конечном счете, отношения имеют тайну, которая может быть познана только через проблему близости, через мудрость и поле зрения человека, с которым происходит взаимодействие, снова и снова. Моя супруга, Лидия, внесла свой вклад в эту книгу, зачастую обнаруживая способ выражения невыразимого опыта и рождающихся идей. Но более того, я не был бы сегодня тем человеком, каким являюсь, если бы не мои взаимоотношения с ней. Также я не смог бы понять закономерности, представленные в этой книге, если бы не пережил проблемы и прозрения, пришедшие через переживание боли и радости наших отношений. Она была моим главным гидом в нашем постоянном процессе. Её я и посвящаю эту книгу.

Благодарности

Я хотел бы выразить признательность библиотеке кантона Санкт-Галлен, Швейцария, за разрешение воспроизведения изображений из их копии Rosarium Philosophorum, St Gallen, Kantonsbibliotek (Vadiana), Vadianische Sammlung, Ms.394a.

Я благодарю Британскую Библиотеку за разрешение воспроизвести изображения Splendor Solis из Ms.Harley 3469 и 1582.

Выражаю благодарность «Press Gang Publishers» за материал из Anne Cameron, Daughters of Copper Woman (Ванкувер, Канада: Press Gang Publishers, 1981). Перепечатывается с разрешения издателя.

Глава 1. Алхимия и трансформация в человеческих отношениях.

Переживание тайны внутри отношений

Все люди в учиняемых отношениях неминуемо сталкиваются с конфликтом внутри себя (и друг с другом), который продолжается, несмотря на все усилия, направленные на его разрешение. Будучи трудноуловимыми или вопиющими, природа и источник такого конфликта, как правило, сокрыты в уравновешенности, которая может поддерживаться в нормальных отношениях, особенно на их ранней стадии. Один человек необязательно представляет для другого «причину» чувства боли, гнева, непонимания, нелюбви, вины - среди множества возможных отрицательных эмоций. И даже когда распределение мотива и ответственности может иметь некоторый смысл, попытка определить кто прав, а кто не прав (или кто сознателен, а кто бессознателен) не может разрешить конфликт и, конечно, не может раскрыть его тайну.

Обычный пример динамики такого конфликта – это ситуация, когда муж удовлетворенно храпит, пребывая в блаженном сне, в то время как его измученная супруга лежит рядом с ним, слушая его храп и будучи столь далекой от сна, что чувствует, как будто бы её подвергают пыткам. За пределами уровней физической причинности и практических решений, которые такая ситуация незамедлительно вызывает в памяти, лежит область, где обитает разновидность безумного конфликта, готовая взорваться в обычное время. Естественная склонность приводит к предположению, что кто-то каким-то образом виноват. Храпел ли муж намеренно, чтобы удерживать свою страдающую супругу без сна и в постоянном состоянии неустойчивости? Или жена просто чуткий спящий человек, неблагодарный по отношению к жизненной потребности мужа отдохнуть? Будут ли ответы на эти вопросы, на самом деле, положительными или отрицательными, в конечном счете, не имеет значения.

Вместо этого, эти двое людей должны проникнуть на глубинный уровень их взаимоотношений - в разделяемую ими область, в которой ничто не «делается» для другого. В действительности, они обнаружат, что разделяют не только сознательные, но и бессознательные отношения. Эти бессознательные отношения могут быть громаднее и более всеобъемлющими, чем сознательные. Если они смогут работать сообща, исследуя этот глубинный уровень их отношений, то они обнаружат, что конфликт между ними был простым фрагментом большого, более сложного и, в конечном счете, более многозначительного паттерна взаимодействия.

Для большинства пар гораздо проще избегать исследования таких конфликтов на глубинном уровне отношений и терпеть постоянные эмоциональные растерянности, поскольку они пытаются общаться и быть близкими друг к другу своим привычным способом. Но такие противоречивые состояния глубоко влияют на взаимоотношения способами, которые легко не увидеть или отклонить. Результат – это растущая пропасть между людьми, падение доверия и близости, уменьшение страстной и захватывающей сексуальной жизни и, прежде всего, отсутствие всякого чувства, что их отношения обладают мистерией развития, оригинальностью и общностью. И что у них есть без этой мистерии? Они могут совместно играть определенные роли, или, если они обладают психологической утонченностью, то они могут помочь друг другу иметь дело с отдельными проекциями. Но они не будут ощущать и ведать тайну страсти и перемен, которая может исследоваться и раскрываться благодаря отношениям. Таким образом, их отношения ослабляются в страсти и становятся просто ординарными. Любовь, сочувствие и забота могут присутствовать, но тень, отбрасываемая отсутствием страсти и значения, даёт им понять, что они выбирают жизнь в поверхностных водах, поселяясь в кажущейся безопасности, которая в действительности ослабляет их.

Эта книга предназначена для людей, которые хотят иметь дело с такими обычно сокрытыми областями отношений, которые способны выйти за пределы распределения порицаний или беспокойства по поводу «правоты» или «неправоты», и которые желают осознать и привлечь тайну развития внутри самих себя и внутри взаимоотношений.

Попытки придать рациональный смысл хроническому конфликту внутри нормальных отношений неизменно проваливаются, когда эти попытки не исследуют глубины человеческой психе с целью обнаружения лежащих в основе конфликта его природы и источника. Внутри этой глубинной области, тотально противоречивые состояния сознания могут пребывать одновременно внутри каждой личности, как качество отношений само по себе. Эти противоречивые состояния, которые определяют «безумные» аспекты психе, фактически взаимоуничтожаются - таким образом, что обращение внимания на одно состояние полностью уничтожает осознание предшествующего состояния. Любой, кто связан с человеком, демонстрирующим такие противоречивые состояния, имеет тенденцию ощущать этот процесс, сбиваться с толку, а также изымать или ощущать бессильную ярость. Но в определенной степени, такая область безумия - это неотъемлемая часть существования каждого человека. Охват безумных сфер нашей психе и признание способов, которыми они ограничивают нас – это путь к раскрытию тайны себя и другого. Это тонкое «безумие» становится своего рода хаотическим краем, где отношениям предначертано разбиваться о берег и быть ограниченными.

Безумие – это пугающее понятие, так как оно заключает, что человек бесконтролен, искажает реальность, затоплен непреодолимыми реакциями и очень сильными эмоциями, и делает вещи, деструктивные для его собственных интересов, всё время будучи самонадеянным в своём тотальном контроле. Безумные части здравомыслящих людей всегда опасны; но если они осознаются, а их сила признается, они потенциально целительны. Сумасшедшие области постоянно сталкивают нас с границами и ограничениями самих себя и с нашим знанием, и они заставляют нас размышлять и переосмысливать наши отношения снова и снова. Без постижения собственного безумия любой подход к пониманию отношений становится унылым и опасно повторяющимся, имея тенденцию становления делом техники и знания, практикуемыми в одиночку. Безумие кажется нашим лучшим союзником в сдерживании опасной и бездушной тенденции знания, используемого для защиты себя от шока нового опыта. По мере того как мы принимаем такие области, мы необязательно решаем проблемы внутри отношений; вместо этого, мы трансформируем их и самих себя.

Трансформация – это всегда трудный для нас процесс созерцания и восприятия, ибо психе имеет тенденцию возвращаться к наиболее стабильным формам – как правило, старым, которые были опробованы в тигле времени. Новые формы нестабильны и поэтому опасны в том, что могут привести нас к потере чувства идентичности, делая субъектом сильных эмоций и чувствительным к воле другого угрожающим способом. Так, в наших утвержденных формах связи, мы склонны оперировать внутри комфортабельной, выбранной структуры. Мы можем быть любезны; мы можем признавать определенные роли; или мы можем действовать благожелательными или недобрыми путями. Например, пара может беспрестанно, но любезно тыкать «шуткой» друг в друга в публичной обстановке и отрицать, что такое поведение может указывать на лежащее в их основе презрение по отношению друг к другу и их желание унижать друг друга, поскольку признание этого будет дестабилизировать их отношения. Однако исследование «под» такими взаимодействиями открывает, что такое вежливое неприятельского поведения, на самом деле, служит защитой против именно этих глубинных и опасных уровней зацепления. На этих глубинных уровнях, люди будут принимать ответственность за области психе, внутри которых есть не только укрытые обиды и другие негативные чувства, но также истинная бесконтрольность, представляющая собой безумие.

Трансформация внутри отношений может только начаться со знания о том, что мы бессознательно осуществляем проекцию на другую персону, тем самым искажая реальность другого и свою собственную. Посредством процесса проекции, мы имеем тенденцию приуменьшать или усиливать идентичность других, предполагая, что в действительности знаем природу и мотивацию их взаимодействий с нами. Собственная реальность другой личности имеет небольшую достоверность в нашем разуме, но более важно то, что непостижимая природа другого даже не рассматривается. Другими словами, через проекцию, мы «знаем» только фрагменты истины по поводу другого и, следовательно, отрицаем духовную сущность его бытия. Поэтому, чем больше мы изымаем проекции и признаем реальность другой личности, тем более каждая личность уполномочивается, а взаимоотношения между людьми совершенствуются.

Но для поддержания и углубления процесса трансформации, мы должны двинуться за пределы распознавания и подтверждения динамики проекции. Такая возможность может быть очень сложной, поскольку психоаналитическое мышление о человеческих отношениях разрабатывалось внутри научных моделей, рассматривающих проекцию в качестве ключевой концепции. Начиная с ранних работ Зигмунда Фрейда в двадцатом столетии, анализируемый веровал в проекцию его (или её) внутренних содержаний на аналитика, который, посредством устройства «ровно колеблющегося внимания», может воспринимать её природу. Внутри этой причинной структуры, интерпретация проекции видится раскрытой и разрешенной безуспешными развивающимися изменениями, которые представляют собой часть ранней жизни анализируемого. Точная природа этого процесса спорна, поскольку многие конкурирующие идеи находятся подле того, каким образом люди развиваются успешным или неуспешным путем, с учетом характера их детского опыта.

Например, фокусировка на определенных «лишениях» в раннем детстве и/или эмоциональных или физических вторжениях в ранимое детское психическое состояние – это обоснованный и пригодный подход к пониманию личностного развития. Младенцы могут особенно пострадать из-за отсутствия материнского присутствия, которое может успокоить их тревоги или вообще из-за отсутствия родительской фигуры, которая может стоять на страже против физических и эмоциональных вторжений, неизменно оставляющих юное дитя без чувства безопасности или целостности. Такие лишения и такие вторжения не допускают к ребенку всегда переживаемый «контейнер» для своего дистресса, и при взрослении, следовательно, он может страдать от таких неврозов как диссоциативные расстройства, или нарциссические, пограничные и психоидные личностные расстройства, или, в экстремальных случаях, даже психотические расстройства. Психоаналитическое лечение пытается создать «содержащее» пространство таким образом, чтобы стал возможным опыт психических состояний. В идеале, посредством переноса, такие прорабатываемые ранние недостатки и обиды воспроизводятся, понимаются и, что наиболее значимо, переживаются, без регресса к примитивным защитам; и индивидуальное развитие, по существу, может быть открыто к нахождению естественных путей расширения. Прогресс на этой ступени требует необычайного мужества от пациента, а часто также и от терапевта.

Личное бессознательное, по определению К.Г.Юнга, представляет собой резервуар отброшенных содержаний и процессов, которые обладают определенным местом и могут переживаться как отдельные части в нормальном пространстве и времени. В процессе проекции, части личного бессознательного переживаются как существующие «в» личности или проецируются «за» личность и «к» другой личности. Проекция обладает воздействием, и через неё человек делает что-либо для другого человека. Стремление людей или их отношений от выгодной позиции «делать что-либо» по направлению к кому-то еще (например, один человек бессознательно проецирует на другого ожидания одиночества, потери и ненависти, или качества большой ценности, совершенства и целостности) представляет собой мощный объектив, через который понимаются взаимоотношения. Многое в современной психологической мысли пришло к пониманию, что проекции влияют на людей, либо уменьшая силу эго проектора и искажая его (или её) реальность, или вызывая эмоциональные и познавательные изменения в объекте проекции. Проекция может быть использована для избавления от мучительных чувств и идей. И проекция может также представлять собой состояние, сопровождающее появление сознания: человек всегда проецирует, прежде чем осознает собственные бессознательные содержания. Проекция может также проявляться путем отрицания психической структуры через имагинальный процесс, в котором содержания ощущаются «вложенными» в другую личность, и тонко наблюдаются трансоподобным путем в порядке различения того, что другой делает с этими проецируемыми содержаниями. Этот последний процесс известен как проективная идентификация, и аналитик может проводить много лет, осознавая эти тонкости, так чтобы он (или она) могли распознать их существование, где менее подготовленные или менее чувствительные души могут просто разыгрывать содержания, которые проецируются на них.

Фрейд и последующие психоаналитики, по существу, признавали, что модель, основанная на проекции, суммирующая ранний конфликт и его разрешение была слишком упрощенной, так как аналитик также осуществлял проекцию на анализируемого. От этого понятия встречной проекции развилась большая часть текущего психоаналитического мышления по поводу переноса и контрпереноса, взаимной проекции обоих людей. Все же, психоаналитики верили, что эти проекции, в духе научного исследования, могут стать объективно воспринимаемыми данными. Некоторые даже надеялись (и многие до сих пор прилагают усилия в больших обителях психоаналитической мысли) использовать контрперенос для объективного понимания внутренней работы психе анализируемого.

С целью преодоления трудностей разделения проекций и контрпроекций и встречи со стандартами научной объективности, некоторые аналитики начали размышлять в терминах «третьей области» или «поля», которое состояло из своего рода взаимной субъективности. Созданная взаимными проекциями, эта «третья область» затем использовалась для некоторого объективного понимания внутренней работы аналитика и анализируемого. Случилось ли это посредством работы «Психологов Самости» или вкладам Томаса Огдена и его понятия «аналитического третьего», аналитик осознавал, что субъективности никогда нельзя отказывать во взаимодействии. И через использование его (или её) восприятий природы этой «третьей области», аналитик, тем не менее, может обрабатывать интерпретации, сопереживать и осуществлять вмешательство для помощи анализируемому в его понимании бессознательного и дезадаптаций.

Изыскания Юнга посеяли семена для альтернативной модели анализа, основанной на исследовании промежуточной реальности между аналитиком и анализируемым. Юнг признавал, что двое людей создают бессознательные отношения, состоящие не только из психических содержаний, полученных из личного опыта ранней жизни. Эти психические содержания, которые Юнг называл «архетипами», представляют собой спонтанные самоорганизующиеся структуры безличных слоев коллективного или объективного бессознательного. В отличие от личностных содержаний, такие архетипические аспекты коллективного бессознательного не могут полностью восприниматься как вытекающие изнутри одного человека и направляющиеся за пределы личности к другому. На самом деле, архетипические процессы создают «третью область» между людьми, которая не может быть пережита или понята через пространственное понятие внутреннего и внешнего. Ощущение пространства, создающегося внутри взаимоотношений, не может пониматься как «пустое пространство», характеризующее область, посредством которой (в значительной степени) передаются личные проекции. Скорее, эта «третья область» имеет свою собственную характерную объективность: субъективно-объективное качество. Индивидуальные проекции не могут отделяться от объективных преобразующих тенденций, поскольку они взаимодействуют внутри этой «промежуточной реальности», и никакая из них не является причиной существования для другой. Когда Юнг анализировал эту огромную бессознательную третью область между людьми (что было его способом изложения переносного (и контрпереносного) процесса), он также подступился к архетипическим аспектам внутри научной парадигмы проекции. В действительности, работа Юнга помогла нам узреть, что способно проецироваться нечто большее, чем личностные содержания.

Кроме того, архетипические уровни создают «третью область», которая не может быть охвачена просто как вещи, подобные спроецированным частям, с которыми могут сталкиваться люди. Скорее, архетип создает парадоксальное ощущение пространства, в котором человек одновременно оказывается и изнутри, и снаружи - как наблюдатель, но находящийся внутри самого пространства. Кроме того, в отличие от акцента на субъективности в психоаналитических подходах к «третьей области», я обнаружил, что сопутствующая объективность процесса, исходящая из включения архетипических измерений, также должна рассматриваться.

На самом деле, нам следует выйти за рамки понятия жизни, состоящего из внешнего и внутреннего опыта, и войти в своего рода «промежуточную реальность», которую наша культура уже давно потеряла из виду и в которой происходит большая часть трансформации. Поскольку мы воспринимаем такую разделенную реальность с другой личностью (и так как мы действительно на ней фокусируемся, позволяя ей иметь свою собственную жизнь, подобно «третьей вещи» во взаимоотношениях), может произойти нечто новое. Пространство, что мы занимаем, кажется, изменяется, и вместо того, чтобы быть субъектами, наблюдающими «третью вещь», мы начинаем чувствовать себя внутри неё и приходим в движение благодаря ей. Мы становимся объектом, а пространство само по себе и его эмоциональные состояния представляют собой субъект.

В таких переживаниях, старые формы отношений отмирают и трансформируются. Это как если бы нам стало известно о присутствии гораздо большего во взаимоотношениях - глубинного сакрального измерения. Мы осознаем смысл «единства», который возникает в одиночестве и с нашим партнером. Это то «единство», что кажется вселяющим в отношения чувство трепета и тайны. Когда такой опыт интенсивен, уважение берет верх там, где когда-то правила власть. Страх становится принят как маркер пребывания на верном пути, поскольку человек теперь идет по направлению к неизвестному, на пути расширения горизонтов и готовности быть тронутым истиной, существующей внутри взаимоотношений. И всегда мы ищем и мыслим о наших проекциях и нашей личной истории, как будто бы они формируют границы, дающие интерактивному опыту его собственную уникальность и особенность (таким образом, предотвращая интерактивный опыт от попадания в туман «Нью Эйджа»).

Подобно тому, как архетипические содержания третьей области, которые не могут быть в достаточной степени постигнуты через модель проекции, то же самое касается и безумных частей здравомыслящих людей. Такие архетипические области никогда не сводятся к сумме индивидуальных проекций. Следовательно, безумные аспекты здравомыслящих людей никогда не смогут быть успешно охвачены внутри рационально ориентированных подходов к личностному развитию. Попытки превратить безумные аспекты здравомыслящих людей в развитие, которое может быть спроецировано, составляют собой не более чем репрессивную хитрость. Психологические модели, имеющиеся у нас от изучения развития ребенка или наблюдения развития во времени, то есть, от младенчества до подросткового периода и далее, не помогают в понимании странных качеств пространства, которые поддерживают глубины взаимоотношений. Мы никогда не «знаем» безумие как нечто «исследованное» в отношениях; скорее мы переживаем это, и мы вынуждены отыскать своего рода имагинальный сосуд для его содержания. Ибо безумие – это странный феномен, который может быть понят не только как существующий внутри себя или между людьми, но также, подобно архетипическим процессам, охватывающим и влияющим на обоих людей в отношениях внутри необъяснимой реальности. На самом деле, если отношения – это место трансформации личностей и культуры, тогда мы не должны только обличать безумие внутри отношений, но также нам следует раскрыть тайну этого безумия.

Отношения могут рассматриваться как контейнер для имения дела с архетипическими и иррациональными силами безумия внутри нашей культуры. По этой причине, мы должны думать об отношениях как о гораздо большем, чем относительно сознательных или бессознательных взаимодействиях людей. Отношения должны рассматриваться как досуг на великом море эмоциональной жизни, измерении, которое никогда не понималось лишь рациональными средствами. Этот факт отмечался Фрейдом и также широко использовался Юнгом в его исследованиях глубины взаимоотношений в переносе.

В то время как современные научные модели не слишком помогают нам в размышлении по поводу таких переживаний безумия и «третьей области» между людьми, традиции, предшествующие научным открытиям и их основной акцент на причинности могут дать нам возможность заново раскрыть и переформулировать более древние идеи, которые точно имели отношение к таким «промежуточным» областям и переживаниям. Понимая и оценивая трансформационный потенциал такой «третьей области», мы можем выгодным образом обратиться к древним идеям и практикам алхимии. Юнг применял алхимический символизм для понимания природы обильной «третьей области» между людьми. Находя более полное применение алхимическим исследованиям Юнга, чем, как мне верится, было допускал он сам, человек может изучить опыт «третьей области» и измениться благодаря этому опыту, а не зависеть от анализа в составной части проекции.

Я привожу к концепции и анализирую алхимический способ мышления, представленный в мифах и историях, как центральный подход к психотерапии. Такой алхимический подход противопоставляется не только использованию алхимического символизма для усиления развития или неудавшихся процессов развития, но также любому научному подходу к пониманию структуры психе и изменениям, основанным на причинной связи. Следовательно, алхимический подход не имеет первостепенного отношение к тому, что люди делают друг с другом (например, проецируют), но вместо этого, к их переживанию промежуточной области, разделяемой обоими людьми.

Структура и методология алхимии чрезвычайно ценна при попытках исследования тайны взаимоотношений. Когда методология алхимии применяется к психологическому процессу, появляется новая модель анализа, основанная не на поведенческой модификации или изменении в объектных отношениях, но на исцелении души. Подход к этой новой модели анализа, конечно, требовал «перевода» алхимических терминов в психологические, а также переосмысления природы аналитической сессии и роли аналитика. В моем опыте работы с «третьей областью», включающей безумные части здравомыслящих людей, Декартово мышление терпит крах. Возникает другая разновидность логики противоположностей, что поразительно похожа на то, что было охвачено алхимиками в ходе событий двух тысяч лет.

Возникновение и упадок древнего искусства алхимии

Древнее искусство алхимии, прежде всего, было связано с качественными изменениями субстанции, в частности – трансформацией металла в другую форму, изменением цвета материала и стабилизации этого изменения, или создания Эликсира Жизни (Lapis Philosophorum). Помимо данных всеобщностей, источники, природа и масштабы алхимии представляют собой предмет догадок и споров. Как писал Рафаэль Патай в своем обстоятельном исследовании «Еврейские Алхимики», «когда дело доходит до определения того, что есть (или чем была) алхимия на самом деле, ученые, писавшие о ней, далеки от согласия» (1994, 4). Спектр научных позиций широко простирается от взгляда на алхимию как на глупость и смущающий эпизод в человеческой мысли до перспективы, рассматривающей её как наиболее величественную, духовную науку, чей подлинный фокус был направлен на трансформацию человеческой личности. Патай предлагает некоторое понимание двусмысленной и спорной природы алхимии:

«Алхимия была всем, чем её утверждали практики, и её намерения вмещали всё, что ей приписывали историки. Они включали трансмутацию базовых металлов в серебро и золото, удваивание или другое увеличение веса золота, обработку жемчуга и драгоценных камней, производство всех видов примесей и других субстанций, варево красителей и создание всех видов лекарств для исцеления всякой болезни, которой страдало человечество, и создание квинтэссенции, сказочного эликсира, что исцеляет, омолаживает и продлевает жизнь на века…Всё это было частью практического аспекта алхимии»

(1994, 4)

В процессе этого была создана медицина; были разработаны сосуды алхимической трансформации; и постулировались удивительные теории о процессе изменения в форме или внутренней структуре материи.

Кроме того, усилия, направленные на «внешние» материальные изменения соответствовали внутренним изменениям в психе алхимика. Эта взаимная трансформация очаровывала лучшие умы многих веков и культур. Таким образом, алхимическая практика широко документирована в литературе различных культур, охватывающей три тысячелетия.

Алхимия базировалась на вере в фундаментальное единство всех процессов в природе. Все в природе – камень, металлы, дерево и минералы вместе с человеческим разумом и телом – сформировались из единой субстанции. Эта сущность, lapis, была базисом, из которого все произрастало, и если кто-то мог заполучить её в небольшом количестве (даже минутный глоток), то могло совершиться немалое исцеление и трансформация. Эта фундаментальная убежденность обнаруживается в Индии, Европе, Китае, Ближнем и Среднем Востоке (особенно в Арабском мире), и в других местах, где процветала алхимия (Патай, 1994).

В то время как происхождение алхимии основательно простиралось до предыстории и мудрости шаманов, алхимическая традиция, кажется, кристаллизовалась в Греко-Римском Египте на протяжении третьего и четвертого веков до нашей эры. В это время, Греческая мысль и мысль Стоиков соединились в создании базисных теоретических структур алхимии, которые разрабатывались и совершенствовались на протяжении следующих 2000 лет. Алхимия начала проявляться как связанное тело мысли в работе Болоса-Демокрита около 200 до н.э. Алхимическое мышление выросло на стыке идей, связанных с металлургией, пивоварением, красильным делом и изготовлением парфюма. К третьему столетию, алхимические идеи распространились и состыковались с многочисленными сходными разработками в религиозных и философских сферах (Lindsay 1970, 67). До этого времени, алхимические практики часто были тайным занятием из-за страха преследования в связи с обвинениями в подделке золота и драгоценных металлов. Ранние авторы алхимических текстов часто брали псевдонимы, заимствованные у мифических фигур, таких как Гермес или Моисей, или некоторых других великих мастеров. Такая тенденция в алхимии не была просто актом скромности или желания скрыться от преследования в качестве фальсификатора или фальшивомонетчика. На самом деле, она отражает желание в алхимии связать своё происхождение и практиков с мифическим измерением, и эта тенденция также обнаруживается в магической практике.

Экзотерическая или экстравертная сторона алхимической практики была значительно образована признанной Греческой мыслью, которая, по существу, относилась к Аристотелю. По словам ученого экзотерической алхимической традиции, Е.Дж.Холмиярда, Аристотель считал, что мир состоит из прима материи, которая только имеет потенциал существования. Для подлинной манифестации, она должна быть запечатлена «формой», которая не означает только облик, но также и нечто такое, что придаёт телу его особые свойства. В космологии Аристотеля, форма даёт начало четырем элементам: огонь, воздух, вода и земля. Каждый из элементов дополнительно характеризуется «качествами» бытия – жидким (или влажным), сухим, горячим или холодным. У каждого элемента есть два качества. Горячее и холодное, влажное и сухое – это пары противопложностей, и они не могут быть соединены. Главная опора теории, восходящей к Холмиярду (1990) заключается в том, что любая субстанция состоит из всякого и каждого «элемента». Разница между одной субстанцией и другой зависит от пропорций, в которых представлены элементы. И поскольку каждый элемент, по этой теории, может быть трансформирован в другой, любая субстанция может быть преобразована в любую другую посредством изменения в ней пропорций элементов. Например, в теории Аристотеля, элемент огня – горячий и сухой, а элемент воды – холодный и влажный. Если скомбинировать их так, чтобы в результате это привело к устранению горячего и влажного, итоговые атрибуты, согласно теории, будут приписываться элементу воздуха. Через такие процессы изменяется форма вещей. Соответственно, будучи в состоянии изменять качества и, таким образом, форму вещей, человек должен суметь трансформировать одну субстанцию в другую: «Если свинец и золото состоят из огня, воздуха, воды и земли, почему неходовые и простые металлы не могут иметь пропорций элементов, прилаженных к этим великолепным и драгоценным?» (Холмиярд, 1990, 23). Алхимический поиск правильной формы «prima materia» - это неустанная и зачастую бесполезная работа алхимика, но иногда успешные лабораторные попытки наполнены, насколько это возможно, Божественным откровением и моментами благодати, составляющими большинство экзотерических алхимических сказок.

Наряду с этой теорией четырех элементов, более внутренний (или эзотерический) базис алхимии обнаруживается в сходных идеях Греческой мысли, которые были заложены с седьмого до четвертого века нашей эры:

(1) Идея унитарного процесса в природе и некоторой «конечной субстанции», из которой строятся все вещи;

(2) Идея «конфликта противоположностей», удерживаемых вместе первостепенным единством, как силы движущей вперед Вселенную;

(3) Идея «определенной структуры» в конечных компонентах материала, выражается ли эта структура различными скоплениями атомов (atomon, неделимая единица) или комбинацией из набора базовых геометрических форм на атомном уровне (Lindsay 1970, 4). К этому остову мысли добавлялась Стоическая позиция о том, что «психе» - это материал, который был взаимным проникновением души и тела, physis и мира растений, hexis и мира неорганической материи. Физика стоиков последовательно видела все более твердые или конкретные элементы как пронизанные и удерживаемые вместе в бесконечной сети пневматических напряженностей (Lindsay 1970, 22-23).

Алхимические идеи были распространены в Европе после Темных Веков, а новые формы создавались в культуре воображения, удостоившей Ренессанс пятнадцатого и шестнадцатого столетий. Эти новые формы алхимического мышления живо выражались в таких текстах как Rosarium Philosophorum (1550) и Splendor Solis (1582). Rosarium первоначально представлял собой набор изображений для медитаций, подобно розарию. Rosariumкак полагают, возник в содружестве Германии в шестнадцатом столетии; или, возможно, это содружество отвечало за добавление текста к изображениям, так что то, что сейчас есть – это серия изображений и комментариев к ним, датируемые 1550 годом. В мире существует несколько собраний Rosarium; некоторые из них цветные, тогда как другие – в черно-белом цвете, а остальные – частично окрашенные. Наиболее красивое собрание, обнаруженное в библиотеке монастыря св. Галла, имеет лирическую особенность, подобную Пикассо. Некоторые из этих комментариев, кажется, выдают огромный смысл, а другие кажутся столь неясными, что интересуешься, не были ли они добавлены случайным образом. Но что наиболее важно, эта серия из двадцати гравюр на дереве адресована одной из важнейших проблем алхимии – единению ума и тела, по мере того как это достигается через процесс объединения двух душ или единения двух аспектов одной личности. Происхождение Splendor Solis, обычно датируемого 1584 годом, также неизвестно. Его медные пластины дали миру самые прелестные образы алхимии. Splendor Solis обращается к дополнительной проблеме алхимии, а именно – воплощению духовной жизни в материальной/телесной реальности. В то время как Rosarium базируется на горизонтальных процессах, таких как встрече двух людей лицом к лицу (или соединении разделенных аспектов психической жизни в личности), Splendor Solis заботится о вертикальном измерении воплощения духа. Эта работа также представлена различными вариантами в библиотеках, но наиболее красивое исполнение – это рукопись Харли, обнаруженная в Британской Библиотеке.

Такие работы как эти сформировали главную опору алхимии Ренессанса. Splendor Solis – наиболее важный пример работы, соединяющей внешнюю и внутреннюю реальность, фокусирующейся и на фактических субстанциях и на внутреннем уровне души (McLean 1981). Rosarium касается другого большого вопроса алхимии, единения противоположностей, такие как мужское и женское, тело и ум, жар и холод. Вместе эти два текста обеспечивают базис для анализа алхимического символизма, обсуждаемого далее в этой книге.

В то время как вершина алхимии была достигнута в культуре Европейского Ренессанса, её упадок был спровоцирован появлением науки, а особенно – атаками Реформации на роль воображения. Первостепенная причина кончины алхимической мысли – в потребности умаления имагинального при более рациональном подходе к постижению мира. Коренящаяся в имагинальном мышлении и фантастической образности, алхимия оказалась тотально непригодной к пониманию природы в терминах причинности, как это постулировалось в научном прогрессе семнадцатого и восемнадцатого веков. Наука видит мир иначе, с отныне не живым веществом и порядком в форме научных уравнений, применяемых к любой проблеме. «Механистическая философия» Эпохи Разума увела алхимию в дальний угол человеческой деятельности. Её мудрость, в конечном итоге, продолжалась в тайне, часто в оккультных группах, а её известность быстро уменьшилась по мере появления уважения к оккультной деятельности.

Столкновение алхимического и научного мышления

По крайней мере с семнадцатого века, алхимию широко презирали за её основанные на метафорах способы, которые резко конфликтовали и с новыми научными требованиями объективности и новой основной предпосылкой научной причинности. В отличие от современных научных методов, алхимическая традиция утверждает силу субъективности. Предпочитая «объективную» попытку аккуратного позиционирования различия между процессами в материи и психологии экспериментатора, алхимия постулировала, что духовная и физическая трансформация субъекта представляет собой цельную часть работы по трансформации материала. Такое слияние внутренней реальности алхимика и внешней реальности материи преобразует бытие в область имагинального дискурса, на который древние алхимики ссылались как на imaginatio, не подчиняющееся понятиям внутреннего и наружного. Соединение внешнего и внутреннего происходит в пространстве, называемом алхимиками «тонким телом», непривычной областью, которая не материальна и не духовна, но посередине между ними. Наряду с другими «непредсказуемыми фактами» древней науки, которые властвовали на протяжении многих веков, эта «посредническая» область существования давно оставила наше осознание.

Из-за того, что алхимия характеризуется своеобразной идентификацией между алхимиком и материалом, с которым он (или она) работает, личная и материальная трансформация столь тесно переплетаются, что не поддаются разделению. Такая связь представляет собой часть комплексной метафоры алхимии, принимающей возможность того, что изменения личности мастера некоторым образом производят изменения в материи, с которой производится работа. Только тогда, когда есть смешение между внутренним и внешним, более не получится утверждать, что алхимия стала предметом пренебрежения и насмешек из-за своей неспособности сделать действительное золото из основных металлов. Алхимические печи и теория очевидным образом не подходили для этой задачи, неважно, какие силы воображения для этого применял адепт. В любом случае, создание золота не было главной целью алхимии, но скорее частью алхимической метафоры личностной трансформации. Намерение трансформировать простые металлы или низшие личностные структуры («свинец» в «золото» в алхимическом смысле) не отличалось от Христианской идеи воскресения мертвых. В сущности, алхимия была системой трансформации, а её гениальность лежит в допущении, что изменение представляет собой часть взаимодействия между субъектом и объектом, при котором они оба преобразуются.

В конечном счете, алхимическая метафора изменения идет прямо против понятия о том, что сущность индивида отделена от других, а также стабильна и неизменна среди превратностей жизни. До этого времени, у людей было мало концепции индивидуализма; вместо этого, они рассматривали себя частью коллективной реальности и организовывали свою жизнь через миф и обычай. Индивид имел мало значения, за исключением героических изменений, которые «великий человек» привносил в коллектив. Поскольку люди действовали на базе обширных мифических схем, индивидуальное эго не заключало в себе массовой привлекательности или ценности, и, на самом деле, рассматривалось как опасность. Наука стала громадным катализатором изменения в сознании, где эго возникло как создающая упорядоченность сущность. По этой причине, Церковь с самого начала рассматривала возникающую науку как деятельность Дьявола.

Но как только индивидуальное сознание становится summa bonum, способы алхимии и метафоры трансформации, представляемые ею, делаются проклятием для развития Западного научного ума. Для нынешнего ученого, наблюдателя принципов и руководящих уравнений, попытка всё упорядочить приводит к иным способам проявления этого в виде неупорядоченных систем. Согласно неумолимому закону возрастания энтропии, порядок в природе сам по себе заставляет двигаться вниз и становится менее упорядоченным, но ученый, как наблюдатель порядка, не верит в позволение этой участи. Он (или она) могут модифицировать концепцию того, как создать порядок посредством изменения парадигмы, охватываемой наукой. Но он (или она) все еще рассматривают структурную невозмутимость, через которую создаётся порядок, за исключением возможным моральных последствий его творчества и технологических достижений. Серьёзное занятие экспериментом – это ни мышление об изменении личности ученого, ни экспериментальное мышление о функционировании в большей или меньшей степени как следствие собственных медитативных усилий ученого и сопутствующего воображения. Эта стабильность и уверенность представляют собой главные качества появляющегося эго, которое принимает вызов задачи постижения порядка Вселенной посредством метафоры причинности. Причина = эффект – это мотив научного исследования; и важно понять, что предыдущие эпохи – до величайших достижений Галилея, Кеплера и Ньютона, среди прочих – не следовали этой формуле. Во всяком случае, в какой-либо мере, укоренный алхимический подход (как это было в греческой и стоической мысли), в сущности, «не заинтересован» в причинности (Lindsay 1970). В действительности, алхимики не были исключительно заинтересованы в пути, которым части системы или этапы развития человечества взаимодействуют друг с другом, либо внутри индивида, либо в окружении с другими.

Таким образом, это не научная логика превосходит «примитивную» логику алхимии, а просто эти системы мышления фундаментально различны (LeviStrauss 1966, 1-34). В сущности, алхимическое и научное мышления служат различным целям и пытаются решить разные проблемы. Алхимия – это наука о душе; наука – это исследование материальных изменений по всей линии необратимой последовательности времени. Экстраверсия алхимии к внешней, материальной жизни, также неудачна, как и попытки науки понять внутреннюю работу психе, посредством сведения её к некоторой материалистической предпосылке.

Следует также понимать, что наука не вытесняет алхимию. На самом деле, алхимия была большим делом для Исаака Ньютона, который пришел к алхимии после изучения «рациональной» химии. Для Ньютона, алхимия не была заблуждением; согласно Ричарду Вестфалю, «то, что он принял за ее глубочайший смысл», было центральным в его мышлении:

В механистической философии Ньютон обнаружил подход к природе, который радикально разделял тело и дух, исключал дух из операций природы и объяснял эти операции исключительно механистической потребности частиц материи в движении. Алхимия, напротив, предлагала наиболее существенное воплощение всего отринутого механистической философией. Она смотрела на природу как на жизнь, а не как на машину, объясняя феномены активацией духовного фактора, и утверждала, что все вещи порождаются соединением мужского и женского принципов… Где [механистическая] философия настаивает на инертности материи… алхимия утверждает существование активных принципов в материи как первичных факторов природного феномена.

(1980, 112, 116-17)

Ньютон, на самом деле, стоят на перекрестке двух потоков: новой науки, отстаивающей причинность и той древней науки, которая находила причинность ограниченной и неспособной объяснить то, как феномены, подобные аффектам человеческой души, возникают без какой-либо переживаемой или наблюдаемой причины. По мере того как закончился семнадцатый век, и образованные Европейцы полностью приняли Эпоху Рационализма, алхимической подход к природе вещей лишь исчезал; механистическая философия и механицизм причинности доминировал, как это и имеет место до настоящего времени.

Это господство, однако, только совершается посредством выбора различных и, на самом деле, более простых проблем, чем те, что адресованы алхимии. Например, наука мало знает о том, как форма вещей, таких как форма листа, создаётся и изменяется. В науке уравнение применяется к системе, и эта система может изменяться с течением времени, но немного известно о системах, чья внешняя форма или границы, и внутренняя конструктивная природа, также изменяются как последовательность процессов в системе. Алхимия фокусируется именно на таких системах, особенно человеческом бытии и путях изменения психической структуры. Почему человек может иметь разрушительные реакции в некоторый период жизни, но с возросшим осознанием и внутренней интеграцией отринутого опыта начинает заново переживать травму с гораздо меньшим беспокойством? Как изменение внутренней структуры позволяет такое улучшение? Каковы законы такого изменения, или какие метафорические свойства регулируют его?

Потребность науки отделять от духовных факторов (что акцентировалось Декартовским разделением земной науки от духовных интересов, а также от завершенности) и её потребность в объективности, которые могли омрачаться субъективно-объективным смешением алхимии, сдвигала её всё более и более по направлению к абстракции. Метафорический базис алхимии, подобный метафоре в целом, комбинирует различные порядки реальности, подобные материи и психе. Наука разделяет их и становится наблюдателем порядка, что упорядочивает предполагаемый беспорядок материи.

Настояние алхимии на связи между субъектом и объектом следует из её беспокойства о душе, внутренней жизни, что движется её собственным пониманием, независимым от причины. Это качество души представляет собой основание того, что причинные вещи имеют гораздо меньшее значение для алхимического ума, чем для нашего собственного. Поскольку душа живет во взаимоотношениях, качество отношений, характеризуемое в алхимической науке заботой об отношении per se (лат. «по существу»), а не связанными вещами, определяет алхимию.

Таким образом, другая вселенная опыта – это объект алхимического стремления. Это - «между» миром «отношений», происходящее в не-декартовом пространстве, а, вместо этого, характеризуемое парадоксальными взаимоотношениями, в которых «внешнее» и «внутреннее» попеременно различно и то же самое. Внутри парадоксальной геометрии этого пространства, известного как тонкое тело (что есть «промежуточная» реальность между материей и психикой), алхимик считает, что «отношения per se» могут быть преобразованы.

Алхимики имели отношение к этой промежуточной реальности и надеялись, что «связанные вещи», такие как материал, над которой производится работа, также могут трансформироваться. Эта великолепная попытка не просто постепенно исчезла перед очевидным перевесом науки при работе с причинными процессами материального мира. Скорее, фантазия об объективности, являющаяся центральной в науке, и героическая непобедимость эго, развивающаяся с этой фантазией, воспроизводят алхимическую метафору и её поиск имагинального восприятия отношений per se, непонятной и опасной области. Тем не менее, внутри этой области, человек строит эго, имеющее имагинальную базу и знающее, что его восприятие – это редко что-то большее, чем истина большой переплетённой реальности (например, между личностным эго и его (или её) бессознательным, или между двумя людьми). Эго, созданное внутри научного подхода к природе, несомненно, корректирует необузданное злоупотребление субъективностью и фантазией, которое может манифестировать алхимический подход, в то время как Реформация была не только подавлением, но и необходимой коррекцией имагинальной излишеств магических практик Возрождения (Couliano 1987).

Из-за отсутствия интереса к количественным измерениям или к постижению материальных процессов в терминах их назначения или конечной причины, алхимические понимание и преобразования материи были, несомненно, хуже, чем те, что достигнуты современной наукой. Как правило, алхимия обычно неверно понималась как псевдонаука, уступившая место просвещенным открытиям химии. Хотя многое из исходных химических разработок были расширением алхимических идей, повесть о судьбе алхимии куда более сложна. С одной стороны, алхимия избрала обращение к проблемам, которые столь сложны (вопросы качественных преобразований, посредством которых субстанция принимает новые формы), что современная наука, в самом деле, лишь исследует их, не говоря об управлении ими. С другой стороны, практики алхимии пятнадцатого и шестнадцатого веков, жили в мире, который был полностью оживленным и где материя не была мертвой и хаотичной, но обладала живой душой. Этот вид сознания видит отношения среди всех уровней существования, живых и неодушевленных, духовных и мирских, но всё это не имеет дела с определенностью и отдельными сущностями внутри причинного процесса. Алхимический подход к миру отдаёт приоритет фоновому чувству единства, которое удерживает его от когда бы то ни было успешной отделенности и компетентной оценки своего наиболее могущественного инструмента: воображения. В строгом смысле, идеи и практики алхимии, как идеи, лежащие в основе трансформаций в Эпоху Возрождения, были отброшены назад для позволения развития индивидуального эго - эго, которое могло считать, что оно отделено от других людей, мира и Бога, и эго, которое верило в полезность понимания природы как процесса в историческом времени.

Во время появления алхимии в Ренессансе эго-сознание было едва развито. Но без тщательной дискриминации эго чувство, что есть внутреннее и внешнее, особенно в союзных состояниях между людьми, легко регрессировало в безнадежную путаницу, затуманившую какую-либо субъект-объектную дифференциацию. Разум в Ренессансе и прежде, характеризовался погружением в образы и нехваткой критического осмысления фантазии и использования фантазии для доказательства чего-либо своеобразным способом (Huizinga 1954, 225). Научной объективности в любом экспериментальном смысле просто не существовало. Проблемы в отношениях и диспутах решались путем ссылки на мифические или философские прецеденты. Всё основывалось на предшествующих моделях, а не на проницательной значимости событий в исторический момент. Последнее развитие произошло только с декартовским разделением тела и ума как двух качественно различных сущностей, и с исключением Бога и завершенности из теорий о природе.

Эти громадное достижения в сознании (объективность по поводу природы и развитие самосознания, которые начались в семнадцатом столетии (Whyte 1960, 42-43)) сделало возможным современный научный подход. С этим пришло отношение, которое стало привычным – разбиение процессов на отдельные части и фокусирование внимания на деталях, разбивая на более и более мелкие единицы. В конце концов, целостность и унитарный фон бытия, оплот алхимического мышления, был совсем утерян, что в итоге привело к фрагментации, столь характерной для жизни современных людей. Науку, таким образом, можно рассматривать как «разгрузку» алхимии от её потребности быть компетентной в исследовании внешних, материальных изменений. Но алхимические подходы и возвращение к метафоре алхимической субъективности может оказаться подарком для науки, и, в свою очередь, облегчить её ношу попыток убить душу в процессе постижения тайны психики и её преобразований.

Стойкая сила алхимии в древние и средневековые времена и её природная слабость в современную эпоху – это её тенденция связывать всю человеческую деятельность с осознанием сущности Единства всего творения. Теоретическая структура алхимии базируется на связи с единым процессом, в отличие от акцента на деталях, являющегося фокусной точкой причинного описания событий во времени и пространстве. Человеческая жизнь, органическая и неорганическая формы природного процесса, огромное протяжение Космоса и всё, что их удерживает – «Бог» в религиозном терминологическом смысле – всё связано друг с другом. Это чувство Единства пронизывает всё алхимическое мышление. Таким образом, древнее алхимическое мышление было в резком контрасте с современным научным мышлением, которое пытается понять человеческую органическую и неорганическую жизнь без отсылки к их взаимодействию и без учета «высших» или «духовных» сил. В зависимости от точки зрения, человечество прогрессировали или регрессировало, в то время как дистанцировалось от объятий Целого, пронизывающего алхимическую науку.

Алхимическое убеждение в единении или Едином процессе основано на понятии «сущность», которое пронизывает всё творение и которое связывает качества как противоположности. Всё алхимическое мышление связано с противоположностями, состояниями, которые мы знаем в своем психологическим бытии как ум и тело любовь и ненависть, добро и зло, сознательное и бессознательное, духовное и материальное, левополушарные и правополушарные мозговые функции, имагинальное восприятие и рациональное, дискурсивное мышление (лунное и солнечное в алхимическое терминологии), любовь и влияние, сопереживание и научная дедукция. Так или иначе, алхимик признает противоположности, присущие любому процессу и далее соединяет их. Духовный смысл Единства играет жизнеутверждающую роль, так как особого рода озарение часто необходимо для того, что «увидеть» противоположности, как акт обнаружения порядка в хаосе. «Видение» может быть вызвано, по словам Уильяма Блейка, скорее «через» глаза, чем «с» ними, но «видение» - это зачастую неординарный, особый вид восприятия, информируемый духовной реальностью. Это как если бы чьё-либо существование должно было быть пронизано этим «Другим», или как если бы кто-то должен был чувствовать своё бытие в порядке подъема противоположностей из хаоса. В этом несложно различить библейский акт Творения, который часто представляет собой фоновую модель для творческого процесса алхимика.

Единение противоположностей – это понятие, которое строго контрастирует с современными путями мышления. Для единения процесс происходит в «середине», и этот способ мышления был давно был отброшен наукой. «Середина» известна в алхимии как тонкое тело, или как pneuma в своем происхождении в Стоической мысли, которая также доносила ранние теоретические основания алхимии. Нет более важной концепции для усвоения и понимания алхимического мышления. Pneuma – это субстанция, которая более плотна, чем обычная материя и менее духовна (или тонка), чем дух. Это – «между» двух и вместилище обоих. Это то, что пронизывает всё творение и связывает все качества (человеческие, органические и духовные) вместе. Pneuma формирует огромную сеть путей, несущих информацию, и через эти пути все аспекты творения оказывают друг на друга влияние. Воображение личности может, если она активно связана с другим человеком, осуществлять трансляцию к нему. Другими словами, утверждается уровень реальной передачи – нечто такое, что будет предаваться анафеме со стороны и науки, и психоанализа. Тем не менее, такова природа алхимической теории и её убеждений: внутри и через середину pneuma (или тонкого тела) происходит опыт соединения. Многие алхимические рисунки показывают этот уровень «третьей области» с его собственной жизнью, которую могут вкусить двое людей и через которую они могут измениться.

Духовное и нравственное вовлечение алхимика в его эксперимент было важной частью процесса. Алхимический подход верит в существование трансцендентной реальности в качестве постоянного факта, и вся теория и практика включает этот трансцендентный уровень Единства. На самом деле, алхимики верят, что как его (или её) материал преобразуется, как он разрушается и возрождаются в сосуде, так и он (или она) умирают и перерождаются. Зачастую образы расчленения и пыток видны по всей линии пути достижения цели становления Одним с Космосом. Алхимик тщательно исследовал процесс достижения этого состояния безупречности и, что самое главное, до тех пор, пока осознавалась виртуальная невозможность достижения этой цели на протяжении жизни, он верил, что путь по направлению к этой цели был единственным для следования.

Многое в алхимии отражает очень основательное мышление, которое может казаться запутанным нашему, «заточенному» под науку, уму. В алхимии, тело – это не кусок инертной материи, что сам подчиняется «природному закону», как это понимают Декарт и начала современной науки. Это не ум, не говоря уже о мозге. Синонимом является только дух. Алхимия охватывает величайшие мистерии материи и духа, и видит их в микрокосме человеческого бытия как различный опыт Единого, который мы можем называть умом или телом.

Алхимия продолжалась в течение двух тысяч лет, потому что обращалась к таким вопросам как личные взаимоотношения с Единым, которое каждая душа глубоко знает и легко забывает. Она также сохраняет свою удивительную устойчивость, поскольку является очень человеческой, связывающей людей и то, что они делают и как это делают для процессов, в которые вовлекаются - таких как искусство, наука или друг для друга. Каждый, кто не был алхимиком, как и все, не есть ученый. Но как только дух науки пронизывает всю нашу культуру, для того, кто верит в причинность для человека, экономики и социального поведения, алхимический дух вместо этого акцентирует те пути, которым вещи связаны друг с другом. Эта старая модель чрезвычайно привлекательна для внутренней жизни, но также довольно недостаточная в способности создать новые технологии и материалы. Можно представить себе, что настойчивость алхимической традиции отражает жизнь души в повседневности и во всех исследованиях природы, в то время как кончина алхимии следует из потери осознания души или внутренней жизни с её собственной степенью автономии. Возвращение к осознанию души в современной культуре кажется вновь взывает к ценностям и сознанию алхимии.

Алхимический подход к аналитическому процессу

Эта книга основана на понимании алхимической образности, удивительно охватывающей такие состояния ума, которые часто называются безумными или психотическими. Эти состояния ума формируют важные и опасные, но потенциально творческие аспекты не только безумных или пограничных индивидов, но и каждого из нас. Такое безумие представляет собой главную особенность алхимической prima materia.

Алхимический подход далее влечет за собой существование интерактивного поля между двумя людьми, переживающих содержание поля не как принадлежащее исключительно другому лицу, а, что более важно, признавая, что поле обладает своей собственной целенаправленной автономией, достигаемой посредством динамических процессов, связывающих порядок и беспорядок. Объективность процесса отличает подход к полю, характеризуемый алхимической позицией от других тотально субъективных подходов, ныне возникающих в психоаналитической мысли.

Алхимические понятия, которые ни материальны, ни ментальны, но существуют «между» умом и телом, также охватывая их обоих (как например «тонкое тело», или идеи воображения, которые могут развиваться в пронзительные и необходимые формы знания (имагинальное зрение), или мистерии единения, смерти и хаоса) – всё раскрывает наш взор к новому пути рассмотрения отношений. В частности, алхимический подход фокусируется на основном поле с его собственной динамикой внутри отношений, или на поле между индивидуальным сознательным эго и бессознательным. Этот фокус содействует опыту, который имеет тенденцию устраняться научными подходами и их ориентацией по направлению к отдельным частям процесса и по направлению к эффекту человеческой проекции друг на друга. Сознательный опыт области с её собственным ощущением автономии (переживание, сходное с видением или ярким сновидением) представляет собой первичный преобразующий фактор. Человек может измениться – зачастую постепенно, но иногда довольно внезапно – согласно такому «опыту области».

Вне алхимического символизма и текстов, я верую, что человек может дать определение «алхимической позиции». В первую очередь, такая позиция контрастирует с наукой в том, что первичный фокус направлен не на причинность. Вместо этого, фокус направляется на отношения, на природу «третьей области» между людьми, а не на то, что люди делают друг для друга. Следовательно, главный принцип алхимической позиции заключается в том, что она не иерархичная. Неважно, сколько один человек, казалось бы, делает негативного или объективного для другого, он всё равно ищет «бессознательную пару», разделяемую двумя людьми. Другой важной особенностью алхимического мышления является уважение к хаосу. В этом смысле алхимическое мышление сходно с недавними открытиями Теории Хаоса в науке. Тогда как хаос игнорируется в науке и сейчас, определенными ограниченными путями, будучи открытым вновь, он всегда был центральным для алхимии. Алхимическая позиция учит воспринимать и претерпевать хаос без «протягивания руки» к причинности для его рассеивания и отмежевания от него. Кроме того, алхимическое мироощущение признает трансцендентное измерение существования, без которого процесс трансформации не может осуществиться. Другими словами, без некоторой степени вдохновения, преобразование не может иметь место. Таким образом, алхимический подход сильно трансперсональный, который никогда не оставляет реальности личной связанности здесь-и-сейчас.

Как правило, алхимическая и научная позиции имеют различную направленность от одного к другому, а также имеют дополнительные сильные и слабые стороны. Можно понимать великое дело с причинной точки зрения, и глупо в лучшем случае недооценить важность научного пути. Например, понимание личности в терминах причинного развивающегося процесса, начинающегося в его (или её) детстве требует внимания. Это выступает как нечто подобное пограничным условиям, которые удерживают имагинальный подход алхимии заземленным и реальным. Но алхимический путь предлагает другое, дополнительное понимание, основанное не на том, что одна личность «делает» для другой, но скорее на том, как люди оккупируют промежуточную реальность отношений perse, и как эти отношения затрагиваются индивидуальными субъективностями обоих людей, а также более глубокими и большими потоками архетипического уровня коллективного бессознательного. Многого можно достичь через этот подход, который может быть превосходящим к научному подходу развития, особенно в реальности растворения жестких личностных структур и работы с безумными сферами здравомыслящих людей.

Поскольку реальность «середины» или «третьей области», что не подчиняется причинным законам, была явно ограничена, алхимия потерпела крах как стремление создать золото из основных металлов в некоторой линейной, надежной и повторяемой манере. Алхимическая метафора не подходит так хорошо к таким стремлениям, как научная метафора причины, и этот эффект имеет серьёзные помехи для понимания и уважения жизни души. Нам нужны обе точки зрения. Несмотря на то, что настоящая книга сопоставляет эти подходы и применяет оба время от времени, она существенным образом подчеркивает значение алхимического подхода к «промежуточной» реальности, обычного незримого состояния отношений per se.

Сегодня мы должны признать теневую сторону великого развития сознательного эго, а именно – создания защит, которые позволяют столь сильно отделить эго от бессознательного и от телесных эмоций. Алхимическое мышление предлагает путь возвращения к целостности без отказа от сепарации и ясности процесса. В некотором отношении, время алхимии пришло. Может быть, сейчас мы можем вернуться к этим таинственным реальностям или «третьей области», которая не физическая и не психическая – сфере, чьё существование должно быть признано, если мы хотим восстановить раскол порядков реальности, таких как ум и тело. Я полагаю, что эта «третья область», большая забота алхимии, потерянная позади научного мышления, должна быть представлена заново, если мы изволим получить истинное значение того, чем душа является во взаимоотношениях, особенно под взглядом психотерапии (Schwartz-Salant, 1989, 1995a).

В некотором смысле, я возвращаюсь к тому моменту в истории, в котором Ньютон пытался объять и механический подход к природе и алхимический путь. Я не недооцениваю в этом смысле силу научных и, особенно, причинных подходов к пониманию, но алхимический подход часто более полезен для содержания сложных состояний ума, на которые обычно ссылаются как на безумные или психотические части в других отношениях здравомыслящего человека, и это предлагает особое понимание сложностей обычно бессознательных аспектов взаимоотношений.

Глава 2.

Активация опыта поля.

Поле как аналитический объект

В своей работе «Советы докторам, практикующим психоанализ», Зигмунд Фрейд даёт совет, который сегодня столь же уместен, как и в 1912 году, хотя его оптимизм сейчас кажется почти что причудливым:

«Первая задача, возникающая перед аналитиком, принимающим в течение дня больше одного пациента, покажется ему и самой трудной. Она состоит в том, чтобы запомнить все те бесчисленные имена, даты, подробности воспоминаний, мысли, приходящие в голову пациенту, и продукты болезни во время лечения, которые пациент рассказывает в течение месяцев и лет, и не смешивать их с подобным же материалом, относящимся к анализируемым прежде или одновременно пациентам. Если же необходимо ежедневно анализировать шесть, восемь или даже больше пациентов, то память, которой это удается, вызовет у посторонних недоверие, подозрение или даже сожаление. Во всяком случае любопытно будет познакомиться с техникой, дающей возможность одолеть такое множество фактов, и мы полагаем, что она должна пользоваться особыми приемами.

Однако эта техника очень проста. Она, как мы услышим, не прибегает ни к каким вспомогательным приемам, не пользуется даже записями и состоит просто в том, чтобы не стараться ничего особенно запоминать и проявлять такое же «равномерное внимание», как я это однажды уже назвал, ко всему, что приходится выслушивать. Таким образом, не приходится особенно напрягать внимание — что совершенно невозможно делать в течение многих часов — и исчезает опасность, неизбежная при нарочитом запоминании. Как только намеренно напрягаешь внимание до определенной высоты, начинаешь делать выбор из доставляемого материала; одно запоминаешь особенно ярко, на другое совсем не обращаешь внимания, следуя при таком выборе собственным ожиданиям или склонностям. Но именно этого-то и не нужно; …

Достигнутое таким образом отвечает всем требованиям во время лечения. Части материала, имеющие уже общую связь, остаются также и вполне сознательно в распоряжении памяти врача; остальное, еще бессвязное, хаотически беспорядочное, сперва кажется забытым, но как только анализируемый рассказывает что-нибудь новое, с чем его можно привести в связь или что можно рассматривать как его продолжение, — оно всегда готово всплыть в памяти. С улыбкой выслушиваешь неожиданный комплимент анализируемого по поводу «исключительно хорошей памяти», когда по истечении долгого времени вспоминаешь подробность, которую, вероятно, забыл бы при сознательном намерении зафиксировать ее в памяти»

(1958, 111-12)

Многие клиницисты признают, что тяжело следовать совету Фрейда, так как когда области бессмысленности, пустоты, безалаберности или смущения, сверх-подавляющая и дезинтегрирующая тревога, интенсивное отчаяние и зависть образуются в созвездие, «равномерное приостановленное внимание» поддерживать почти что невозможно. Другими словами, когда психотические части анализируемого активизируются, возможность аналитика поддерживать ровное, свободно-плывущее внимание представляет собой предельный вызов. Он может так же пытаться войти в глубокое уравновешенное состояние медитации в час пик Нью-Йоркского метро.

Анализ прошел долгий путь после Фрейда, но аналитики все еще должны двигаться изрядно более сложным путем, если им приходится успешно лечить пациентов, привносящих в их офисы материал, подобный психотическому. Аналитическое состояние ума, отстаиваемое Фрейдом, может быть достигнуто типично, если аналитики исключат «безумные» части психе из своего анализа. К сожалению, такое исключение представляет собой «верную смерть» лечения для большинства людей. Скорее, чем получать безумие из, аналитики должны стремиться получить безумие в (Шварц-Салант, 1993), и, таким образом, открыть возможность исцеления психотических частей анализируемого. На самом деле, некоторые психоаналитики вышли за пределы заявления Фрейда о том, что осознания и рассмотрения психических состояний (и аналитика, и анализируемого) достаточно для понимания аналитических взаимодействий, и, таким образом, процессов, активированных в анализируемом. С этой целью, некоторые аналитики постулируют существование «третьей области», с которой сталкиваются (и которую создают) и аналитик, и анализируемый, и которая обладает мощной содержащей способностью.

Важность понятия «третьей области», существующей между аналитиком и анализируемым быстро растет во многих школах психоанализа. Разные аналитики относят к «третьей области» слегка различные термины, отражающие их частное её понимание: Дональд Винникотт (1971) пишет о «промежуточном» или «потенциальном пространстве»; Андре Грин (1975) использует концепцию «аналитического объекта»; различные «Психологи Самости», особенно Роберт Столороу (Stolorow et.al. 1987) ссылаются на «интерсубъективную область»; и Томас Огден (1994) говорит об «аналитическом третьем». Эти подходы базируются на восприятии форм и чувств, созданных комбинацией субъективностей аналитика и анализируемого, и исключении любого понятия существования независимого и безличного объективного процесса, который возрастает сам по себе и, следовательно, несет ответственность за образование и структурирование восприятий.

Например, положение Огдена о «третьей области» между аналитиком и анализируемым демонстрирует параметры такого подхода. Обсуждая «аналитическое третье» в своей работе «Субъекты анализа», Огден пишет:

«Аналитический процесс отражает взаимодействие трех субъективностей: аналитика, анализируемого и аналитического третьего. Аналитическое третье – это порождение аналитика и пациента, и, в то же самое время, аналитик и пациент (их условия) создаются аналитическим третьим (не существует ни аналитика, ни анализируемого, ни анализа в отсутствие этого третьего).

Из-за того, что аналитическое третье переживается аналитиком и пациентом в контексте его (или её) собственной личностной системы, личная история, психосоматическое строение и, таким образом, опыт третьего (хотя и созданный совместно) не идентичны для каждого участника. Более того, аналитическое третье – это ассиметричная конструкция, поскольку оно формируется в контексте аналитической обстановки, которая сильно определяется взаимоотношениями ролей аналитика и пациента. Как результат, бессознательный опыт анализируемого становится определенным образом привилегирован, т.е. прошлый и настоящий опыт пациента берется аналитической парой в качестве принципиального (хотя и не исключительно) субъекта аналитического дискурса. Переживания аналитика в аналитическом третьем, в первую очередь, используются как сосуд для понимания сознательного и бессознательного опыта анализируемого»

(1994, 93-94)

Понимание «аналитического третьего» позволяет аналитику мыслить более широко, чем по принципу интроекции, где аналитик «усваивает» процесс пациента, отражая индуцированный контрперенос, и далее придаёт процессу анализируемого новую форму (возможно, посредством интерпретации). В подходе Огдена, «третье» всегда функционирует в процессе, воздействуя на аналитика и пациента путем, который не исчерпывается пониманием, и, таким образом, даёт возможность более творческому и агрессивному поиску истины, чем это делали предыдущие модели анализа.

Еще один способ рассмотрения роли поля в аналитической практике сочетает такой психоаналитический подход, имеющий дело с субъективностями между двумя людьми, и Юнгианский подход, который имеет дело с пересечением индивидуальной субъективности и архетипических процессов коллективного бессознательного. Таким образом, двое людей могут осознать то, как их индивидуальные процессы соучаствуют и затрагиваются объективностью коллективного бессознательного. В этой скомбинированной концепции поля, личностные, исторические приобретения, сфокусированные на объекте отношений, смешиваются с объективным основанием, которое Юнг именовал коллективным бессознательным. Объективное основание коллективного бессознательного обладает своей собственной динамикой, характеризуемой предсуществующими формами универсальной и безличной природы, а также отделенностью и независимостью от индивидов. Тем не менее, исследование этих динамик возможно только посредством их проживания через индивидуальные или скомбинированные субъективности обоих людей. Опыт такой осознанности сам по себе глубоко целителен. Я ссылаюсь на понятие поля (понимание, которое в действительности включает в себя и субъективное, и объективное измерения), как на «интерактивное поле». Интерактивное поле – это «между» полем коллективного бессознательного и реальностью субъективности, несмотря на то, что оно пересекает их обоих.

Мария-Луиза фон Франц расширила подход Юнга, определив, что коллективное бессознательное обладает «поле-подобным» качеством , «возбужденные точки которого являют собой архетипы» (1974, 61). В «Число и время», она утверждает, что поле – это потенциальный источник формы всех восприятий, поведений и мышления (1974, 154). В этом подходе, доминирует объективная природа коллективного бессознательного. Юнг видит субъективность индивида, вовлекающую этот архетипический уровень для раскрытия значения качества данного момента, что означает, что человек может переживать аспекты динамических свойств поля, выходящие за пределы индивидуального сознания.

Структурный Юнгианский анализ переноса базировался на разделении элементов, содержащих сознательную позицию обоих людей и их бессознательных, контрасексуальных компонентов. Использование контрасексульных компонентов, anima в случае мужчины и animus в случае женщины, представляет коллективное бессознательное как особо значительное для концепции области. Ибо анима и анимус, по сути, представляют собой, «промежуточные» структуры, посредников между сознательным и бессознательным. Этот архетипический элемент, наряду с фактом вовлеченности субъективностей двух людей (тем не менее, разделенных и индивидуальных), придаёт структурному анализу Юнга качество поля, представляющего собой «промежуточную» реальность субъективного и объективного.

В то время как Юнг понимал природу архетипического измерения, и во многих отношениях ту значительную роль, что оно играло в формировании и преобразовании восприятий, он, в конечном итоге, ограничил использование этой «третьей области» до источника информации о проекциях анализируемого. Юнгианский анализ переноса фокусируется на его архетипической природе, где бессознательные комбинации психе аналитика и пациента расцеплялись посредством анализа проекций анализируемого и контр-проекций аналитика. Динамики, лежащие в основе поля не считаются полезными или достойными переживания по их собственному праву, хотя частые отсылки Юнга к алхимическому символизму также показывают, что он, определенно, имел эту возможность ввиду.

Обновленный интеллектуальный интерес в алхимическом мышлении

Действительно, в своем исследовании переноса, Юнг раскрыл значение алхимической образности для понимания третьей области или взаимодействия между аналитиком и анализируемым. Особенно в «Психологии и алхимии» ([1944] 1968), «Психологии переноса» ([1946] 1954) и «Mysterium Coniunctionis» ([1955] 1963), Юнг признает, что определенная алхимическая образность может представлять оборотную бессознательную сторону человеческих взаимоотношений. Как я отмечал в своей книге «Юнг и алхимия» (1995b), Юнг обнаружил, что алхимический символизм был удивительным зеркалом процесса человеческой психе, который он открыл и назвал индивидуацией. В этом процессе изменяется форма внутренней структуры психе. Люди могут стать более чувственными по отношению к своей духовной жизни и к мудрости и сознанию в своих телах. Архетипические (также называемые трансперсональными) факторы становятся творческим путем реальными и функциональными, а чувство значимости и намерения - неотъемлемыми от жизни. Юнг был величайшим пионером в признании того факта, что алхимический символизм обращен именно к таким процессам. В очень реальном смысле, его работа «изъяла» алхимию назад из интеллектуальной тьмы.

Когда я был студентом его аналитической психологии в Цюрихе почти тридцать лет назад, работа Юнга по алхимии мне ясно представлялась как сердце и душа его opus. Алхимия была чудесным зеркалом для его собственных взглядов на процесс в человеческой психе, в которой создавались новые формы и уничтожались старые. Целенаправленный процесс индивидуации, коронованный в той высшей форме, которую Юнг именовал Самостью, был наблюдаем в качественных изменениях, а также циклах рождения и перерождения, характеризующих алхимию. Основываясь на его работе, возник растущий корпус исследования и творчества, который, по большей части, я рассмотривал в работе «Юнг об алхимии».

Сотрудница Юнга, Мария-Луиза фон Франц, внесла свой вклад в виде множества книг, представляющих особую важность не только в разъяснении и дополнении собственного исследования Юнга, но также привносящих особый вид рациональной согласованности в сложно сопоставляемые алхимические исследования. Например, она написала расширенный комментарий к «Aurora Consurgens» (1966), документу, который она и Юнг относили к Фоме Аквинскому и который был опубликован как сопутствующая работа к «Mysterium Coniunctionis» (1963). Её книга «Алхимия» (1980), одна из нескольких работ по предмету, происходящему из данных ею лекций в Институте Юнга в Цюрихе, содержит широкий исторический обзор истоков алхимии и особенности анализа арабского, греческого и европейского алхимических текстов. Её «Алхимическое активное воображение» (1979) представляет собой прекрасное исследование позиции алхимика Герхарда Дорна по поводу воображения и тела.

Начиная с 1980-х годов, Адам МакЛин сделал многочисленные алхимические тексты доступными на английском языке в дополнение к предлагаемым просвещающим комментариям с оккультной точки зрения. Подобно этому, историк Иоганн Фабрициус, в своей плодотворной работе «Алхимия» (1976), дополнительно компилирует почти все соответствующие образы алхимии, что способствовало пониманию многих неясных алхимических пассажей и предлагало проницательный критицизм других интерпретаций.

Что касается вклада других людей, близко связанных с Юнгом, стоит упомянуть антропологические работы и введение к работам Парацельса, составленные Иоландой Якоби (1951). И Джозефа Хендерсона, Юнгианского аналитика из Сан-Франциско, посвятившего немало внимания алхимическому тексту «Splendor Solis». Видео-кассеты интересных плодов его исследования доступны в Институте Юнга в Сан-Франциско. Джеймс Хиллман пространно писал об алхимии, предлагая поэтические и вдохновляющие прозрения индивидуальных алхимических процессов. Его эссе, «Серебро и Белая Земля» (Часть первая, 1980, Часть Вторая, 1981), в значительной степени способствует пониманию значения алхимических Соли, Луны и Серы. Другой важный источник Юнгианского взгляда на алхимию – это работа Эдварда Эдингера «Анатомия психе» (1985), систематическое исследование значения для психотерапии различных алхимических операций, таких как solutio и coagulatio. Многие эссе Юнгианцев пытались привнести Юнгианское алхимическое развитие переноса в более тесную связь с клинической практикой. В частности, работа Майкла Фордхама «Юнгианская концепция переноса» (1974) отражает критические стадии coniunctio и nigredo в терминах проективной идентификации; Джудит Хаббак (1963) использовала образ coniunctio в своей работе, связанной с депрессивными пациентами; Эндрю Сэмюэлс (1985) новаторски и успешно изучал «Rosarium» в терминологии метафорических образов аналитических взаимодействий; работа Марио Якоби «Аналитическая схватка» (1984) очень читаема и вносит важный вклад в перенос как отражение алхимической образности «Rosarium».

Эти алхимические писания оказали глубокое влияние и на мой собственный интеллектуальный путь. Моё первоначальное обличение перед исследованиями алхимии случилось на лекциях по математике Ньютоновской механики, которые я посещал в 1960х годах. В те дни история науки представляла собой «вскармливаемую» инициативу; только несколько людей, занимавшихся научной работой осознавали, что существовала длительная и полезная история науки, и что без этой научной подоплёки мало что можно было сделать со старыми текстами. Но когда мой профессор, интересовавшийся этой историей, наткнулся на отсылку к алхимическим исследованиям Ньютона, он быстро выдал это за заблуждение, что кто-то должен был позволить эту возможность величайшему научному гению, который когда-либо жил. Подобно многим другим ученым, этот профессор связывал алхимию почти исключительно с «глупым» стремлением сделать золото из свинца, а не рассматривая её как духовную науку души, применяемой к преобразованиям материала.

Моя книга «Нарциссизм и трансформация характера» (1982) показывает, как акцент Юнга на использовании алхимической образности помогал формировать бесценный подход к сплоченному пониманию материала фантазий и сновидений. Я показал использование алхимического символизма для содержания и понимания очень хаотического и взрывного материала, который, по сути, оказывается частью творческого процесса. В последней книге, «Пограничная личность: видение и исцеление» (1989), я по-разному применял символику Юнгианских исследований, акцентируясь на том, как алхимическая образность может помочь пролить свет на происходящее на аналитической сессии здесь и сейчас. Другими словами, вместо того, чтобы сосредотачиваться на материале сновидения или фантазии как отраженном в алхимическом символизме, я озаботился тем, как алхимия объясняет сложности процесса переноса/контрпереноса. Я утверждал, что имагинальное зрение часто очень эффективно помогает аналитику и анализируемому в распознавании центральных структур личности, сокрытых бесчисленными защитами пограничной личности. Я особо подчеркивал необходимость обучения использованию воображения для «видения» сокрытых частей личности – это как будто бы аналитик может воспринимать сновидение анализируемого, среди характерных эмоциональных атак, которые аналитик часто переживает от пациентов.

Я использовал алхимическую серию гравюр из «Rosarium Philosophorum», которую Юнг задействовал для развития процесса переноса и контрпереноса (Юнг 1954, 16). Я утверждал, что пограничная личность существенным образом завязла на той стадии, что алхимики называют nigredo, оккупировав это многострадальное состояние, характеризуемое отчаянием и зачастую безалаберностью, пустотой и паникой психотического процесса, не достигая статуса единения качеств, именуемого алхимиками как coniuctio. Таким образом, алхимическая образность способна обеспечить сетку для «бегства» от страданий пограничной личности, а также возможного чувства значимости и даже целенаправленности для несчастных состояний, тревожащих эти обстоятельства. Другие работы содействовали этому подходу: например, «Анима и Анимус в алхимическом зеркале Юнга» (1992) показывала символизм алхимического coniunctio как чрезвычайно полезный в понимании Юнгианских концепций анимы и анимуса.

В «Пограничная личность: видение и исцеление» (1989), и особенно в статьях «Юнг, безумие и сексуальность: размышления о психотическом переносе и контр-переносе» (1993) и «Интерактивное поле как аналитический объект» (1995а), я также представлял концепцию «поля» внутри взаимодействия аналитика и анализируемого. Поля были впервые предложены в науке величайшим физиком девятнадцатого века Джеймсом Клерком Максвеллом, исследователем электромагнитного поля. Эта «классическая» (в отличие от «квантовой») идея поля постулировала область, находящуюся под проявленным миром электрически заряженных объектов. Поле двигало их; человек мог действительно наблюдать изменения в движениях заряженных объектов. После своего открытия, Максвелл пытался изобразить поле в терминах прежде известных идей, таких как движущийся флюид, даже несмотря на то, что в его уравнениях поля присутствовали термины, бросавшие представлению вызов. Только с огромным усилием и по происшествию времени концепция поля начала приниматься как нечто, что было, по своей сути, непредставимым. На самом деле, поля тогда понимались, как существующие в пустом пространстве, отделенном от заряженных частиц. Сейчас, с квантовой теорией, любые попытки представить поле полностью оставлены. Таким образом, с концепцией поля мы переходим к непредставимому.

В чрезвычайно ценном исследовании Марвина Спиджелмана и Виктора Мэнсфилда (1996), понятие интерактивного поля рассматривалось с точки зрения связи между физикой и психологией. Они классифицировали психотерапию на четыре уровня и рассматривали четвертый как делающий с феноменом поля нечто аналогичное работе с квантово-подобным полями в физике. Предыдущая публикация Мэнсфилда и Спиджелмана (1989) относилась к квантовой механике и Юнгианской психологии, тогда как Спиджелман (1988) фокусировался на интерактивной концепции поля. Точно также, в своих плодотворных работах, Генри Рид (1996а, 1996b) экспериментально исследует феномен интерактивного поля, размышляя о том, что теория хаоса может быть полезной в понимании определенных аспектов опыта этого явления.

Я нахожу концепцию поля превосходной интерпретацией для ключевой алхимической идеи «тонкого тела» в рамках современной терминологии (Шварц-Салант 1982, 1989, 1995а, 1995b). В качестве промежуточной реальности между духом и материей (где активизируется имагинальное поле зрения в «единстве» процесса, «интерактивном поле») подразумевается содержание процессов двух людей, которые могут переживать опыт своей бессознательной диады, и путь этой диады изменяет и изменяет их. Неотъемлемое в поле (созданном или исследуемом в аналитическом процессе) – это комбинация объективности и субъективности, как предлагалось фон Франц в «Число и время» (1974), так как не только действие субъективностей двух людей воздействует на поле, но оно также имеет свои собственные объективные динамики. Алхимия сообщает нам эти динамики путем, намного превосходящим доступные нам ресурсы.

Конечно, моя идея интерактивного поля в значительной степени обязана исследованиям Юнга. Его четверичная модель обозначает ту же самую структуру, как и энергетические диаграммы в физике, указывающие на удивительное качество передачи информации между молекулами, которые не находятся в контакте друг с другом. Различные энергетические уровни в одной молекуле могут изменяться и стимулировать изменения в другой молекуле. Психологическое следствие этой удивительной параллели состоит в том, что изменения в бессознательном аналитика, например, воздействуют не только на сознательную осведомленность анализируемого, но также на его бессознательное состояние. То же самое осознание бросается в глаза в раннем алхимическом тексте «Splendor Solis» (McLean 1981) более чем четырехсотлетней давности, в котором, по-видимому, разделенные состояния воздействуют друг на друга в комплексном паттерне передачи информации.

Таким образом, Юнгианский анализ скорее косвенно, нежели явно, но содержит модель интерактивного поля, состоящей из взаимных субъективностей и объективного уровня психе. В некотором смысле его исследование имеет два направления: одно – алхимическая амплификация, отражающая архетипический уровень, и другое – психологическая интерпретация этого. Я рассматриваю свою формулировку как законные амплификации Юнга и размышлений над алхимической образностью, что использовались им, но подчеркиваю отличия от его способа интерпретации алхимического материала с точки зрения анализа проекций.

Слияние субъекта и объекта в алхимии

Зацепляющие процессы интерактивного поля требуют, чтобы аналитик не искал прибежища в научной модели объективности, которая, в конечном счете, ограничивается разбором взаимных проекций анализируемого и аналитика. Вместо этого, аналитик должен допустить бытие области существенного «неизвестного», в которой никто не знает, будь это аффект страха, гнева, ненависти или любви, от кого он исходит – от аналитика или же пациента. Скорее, аналитику следует только предполагать, что эти эмоции существуют как качество интерактивного поля, характеризуемого существенным слиянием объекта и субъекта – состоянием, в котором вопрос «чьи это содержания» не может быть разрешен. И, пожалуй, аналитику следует дифференцироваться от состояния индивидуального обладания содержаниями, фокусируясь на области самой по себе, вводя качество Единства в его или её опыт, показывающий этой дифференциации бытие ограниченной природы и зависимость от некоторых фоновых эволюционных теорий, без колебаний приводимых к столкновению.

Субъект-объектное слияние – это существенная часть алхимического процесса. Таким образом, многие алхимические подходы к пониманию жизни души и её взаимоотношений с телом и материей значительно контрастируют с нашими современными подходами. Особо значима алхимическая настойчивость на том, что индивид – это неотделимая часть большого единства. Алхимия не понимает «наблюдающего эго», рассматриваемого как отдельное, сознательное бытие, упорядочивающее материю. Вместо этого, алхимик медитирует на свой опыт, рассматривая свой процесс посредством воображения, тестируя его истинность или ложность, при этом веруя, что такое воображение связано с величайшим Единством. А поскольку алхимик – часть этого Единства, химические изменения, которых он пытается добиться своим воздействием, в свою очередь, влияют и на его собственное личностное развитие, ибо он – это часть преобразования в своих металлах. Если он не может достичь состояния, где у него есть структуры, трансформирующие всё разнообразие хаоса (который в противном случае «разносит» и разрушает духовную жизнь, воображение и телесное осознание), то тогда как может этот алхимик создать изменения, которые он может ожидать выдержать?

Эта явная путаница между собственными процессами человека и процессами, в отношении которых наука настаивает на том, что они другие (либо в материальном мире, либо с участием иных людей), может быть трудна для постижения как полезная в достижении трансформации структура. Но если мы признаем, что алхимическая вселенная едина, и что в ней нормальна незримая «третьи области», зачастую функционирующая как посредник между экспериментатором и его (или её) объектами, и что эти области сами по себе – объекты трансформации, то имеющаяся путаница может рассматриваться гораздо более интересным способом. Алхимический «промежуточный» мир был зоной тонких тел - областей, которые ни материальны, ни ментальны, но разделяются этими обеими сторонами. Историк древности и оккультизма, Дж.Р.Мид писал, что трансформация тонкого тела, а не ординарной материи, подобной свинцу или золото, была главным пунктом алхимии (1919, 1-2).

Алхимический разум погружен в субъектно-объектные слияния, которые – суть взаимоотношений, они работают на сердцевину психотерапии. Когда два человека связаны, они делают это на многих уровнях, и сознательных, и бессознательных, и эти уровни заняты знаменательным взаимодействием, в котором их бессознательные психе сливаются вместе путем, и разделение субъекта и объекта становится неотчетливым. Таким образом, аналитик борется с чувствами, образами, аффектами, случайными мыслями и таинственными услаждениями, представляющими собой часть его работы с анализируемым, который может извлечь выгоду из усилий тех, кто посвятил свои жизни исследованию законов, регулирующих эти все еще неуловимые, всеобъемлющие и могучие феномены. Аналитик или заинтересованный индивид, который может вступить в эти промежуточные области, способен начать принимать алхимические слова и образы как серьёзные попытки охарактеризовать современные психические усилия и может найти в этих словах и изображениях некоторые убедительные озарения и полезный анализ. Кроме того, такой человек может обнаружить, что силы, с которыми он имеет дело не только превосходят очертания его собственного тела и ума, но также охватывают и организуют восприятия и мысли всей культуры.

Взаимосвязь между человеческим и материальным процессом, которая столь существенна для алхимика, необязательно представляет собой результат субъект-объектной путаницы, основанной на бессознательных проекциях. В то время как человек может заблуждаться в отношении опыта поля, в котором оба человека разделяют те же самые содержания как субъект-объектную неразбериху и предвзятость, вытекающие из чрезмерно рьяной потребности иметь прочную эго-идентичность, действительные алхимические отношения могут показаться примитивными и ужасающе бессознательными.

Историк алхимии, Джек Линдсей, объясняет «намеренную» природу алхимического сплетения самого себя с веществом, над которым производится работа:

«Алхимик должен был в состоянии идентифицировать себя с [процессами, над которыми работает]. Ему следует реализовать единение человека и природы – не как общую идею, но посредством концентрации его цельного ума, тела и духа на свершаемой работе, настолько, чтобы он сам воистину ощущал себя распадающимся, разрываемым и собранным, перерожденным в новой форме. Эта идентификация ученого-ремесленника с производимым им процессами – возможно, наиболее сложный аспект алхимии для любого в наши дни в отношении понимания и вхождения. Для людей, у которых отчуждение интеллекта от природного мира достигло большой степени, чем среди классических Греческих мыслителей, всё это кажется фантастическим и за пределами усилия, нереальным. Но в действительности это страстным образом реально, и, по моему мнению, здесь заключается элемент истины, который нам следует пытаться понять и возвратить, если наша наука отвечает полным требованиям реальности»

(Линдсей 1970, 150 - 51)

Такое отношение, представляющее собой проклятье для объективного поиска посредством научных методов – единственное, где опыт и воображение эксперта играют значительную роль в исходе его физических экспериментов.

«Принципы» алхимии отлиты как метафоры, такие как «Аксиома Останес» (которая имеет дело с изменениями в форме или внутренней организации) или «Аксиома Марии» (которая развивает серию чисел, понимаемых в качественном смысле, поддерживая целостный трансформационный процесс), и таких повествований как «Рассказ Исиды своему сыну Гору» (миф посвящения, обучающий базовым необходимым отношениям и уровням озарения, возможным в алхимическом opus). Все эти «принципы» требуют творчества и имагинальной способности для их актуализации. Величайшие алхимические тексты, выжившие по сей день, такие как «Rosarium Philosophorum» (1550), «Splendor Solis» (1582) и «Mutus Liber» ([1677] McLean 1991), изображают трансформационный процесс в комплексных сериях образов. Трансформации, отображенные в этих текстах, имеют место и в материальных элементах, и в личности алхимика.

Идентификация алхимика с производимыми процессами отражена в тексте рассказа, который относят к Иранскому алхимику, Останесу (около третьего века до н.э.), пояснявшего свои приключения в поиске алхимической панацеи:

В то время как я исследовал часть, мне не удалась расшифровка на этом металлическом диске, и я услышал сильный глас, взывающий ко мне: «Человек, уходи прочь отсюда перед тем, как все Врата будут закрыты; ибо момент закрытия настал».

Дрожа всем телом и опасаясь, что уже слишком поздно для того, чтобы уйти, я вышел. Когда я прошел через все врата, я встретил старика бесподобной красоты. «Подойди», сказал он мне, «человек, чьё сердце жаждет сей науки. Я здесь, чтобы дать тебе понимание многих вещей, которые кажутся тебе неясными и объяснить то, что остаётся сокрытым».

Я подошел к старику, который затем взял мою руку и поднял свою собственную к небу…Я прославил Господа, который показал мне всё это [тайны мудрости] и который сделал все тайны науки явными мне.

Пока я пребывал в этом состоянии, трёх-телесное животное, чьи части пожирали одна другую, провозгласило сильным гласом: «Вся наука может совершенствоваться только мной, и во мне обнаруживается ключ науки…»

Расслышав эти слова, старик сказал мне: «Человек, пойди и найди это животное, дай ему интеллект на твоем месте, жизненный дух на твоем месте, жизнь на твоем месте; затем оно покорится тебе и даст тебе то, что тебе нужно»

По мере того, как я задавался вопрос как я могу дать кому-то интеллект на моем месте, жизненный дух на моем месте… старик сказал: «Возьми тело, подобное твоему собственному, возьми из него то, о чем я только что говорил тебе и передай это ему».

Я сделал, как старик указывал мне, и затем я постиг всю науку, как абсолютную, описываемую Гермесом.

(процитировано в Linadsay 1970, 150-51)

Загадочное «трех-телесное животное», упоминаемое здесь, представляет собой конгломерат опыта ума, тела и духа, и он имагинально «виден» и переживается Останесом в его алхимической работе. Наставник, старик необычайной красоты, учит, что только через намеренную концентрацию своего внимания на преобразованиях на этих уровнях Останес может надеяться на получение ключа к избранной им науке. Но преобразования, разыскиваемые Останесом, в действительности могут быть достигнуты только как результат умышленного отбрасывания старой идентичности. Такое отбрасывание – точная задача, от которой большинство людей отступает из-за потребности в безопасности и ужаса хаотических уровней психе, регулярно препятствующим истинному представлению её тайнам.

Посвятительное измерение опыта поля

В культурах, где процветала алхимия, способность видения и осознания мистерии хаоса происходила из опыта ритуалов инициации. В таких посвятительных ритуалах половой зрелости или мистические религиях древности, человеческое существо трансформировалось благодаря успеху ритуала. Посвященные знали и переживали другую реальность, отличную от всего, что они когда-либо считали возможным, не говоря уже о её существовании. Эта другая реальность затем руководила ими и направляла их. Их эмоциональная жизнь изменялась, и они служили новоявленным идеалам. Для себя и для тех, кто когда-то знал их, они – не те, кем были ранее: они претерпели качественные изменения.

Опыт инициации кажется центральным в формировании алхимических идей. Линдсэй предлагает, что весь подход алхимиков к трансформации субстанций основывается на концепции посвящения:

Концепция посвящений-испытаний и смерти-возрождения применима к алхимическим телам в их изменениях. Эта аналогия не тянет на случайность; ибо это происходило в посвятительном опыте, который люди могли выражать прямо и разработать идею движения от одного уровня жизни к другому, качественному отличному – из детства материнского мира ко взрослому, к совершенно другому набору отношений и ответственности, новыми знаниями и пониманиями, и так далее. Алхимия, прежде всего, представляет научное применение этих посвятительных идей скачка от одного качественного уровня к другому; и вот почему алхимики держатся за возвращение к аналогиям мытарств, испытаний, воскрешений. И поэтому они и действуют таким образом - по простым причинам потребности в аналогии, взятой из человеческой жизни, которая поможет обеспечить план стадий и сделать целостный таинственный процесс химических изменений более постижимым. Они делают так, поскольку они искренне чувствуют единение между природным и человеческим процессом; они утверждают жизненные органичные взаимоотношения с природой, абстрактной или вневременной – т.е. подход с акцентом на отчужденности человеческого интеллекта, отменяется.

(1970, 142)

Многие алхимики прошли такую инициацию, и, в своей работе, они проецируют динамичное изменение, переживаемое в себе, на их взаимодействие с материалом, с которым производится работа – например, их усилия по преобразованию свинца в золото. В символическом смысле, они переживают свои изменения из свинцового состояния (где доминирует депрессия духа и принуждение инстинкта) в серебряное состояние и в начало просвещения, обновленной страсти к жизни и истинного имагинального восприятия. Они считали, что, возможно, с дальнейшими посвящениями, или через путь, образующий созвездие из того, что они видели и посредством чего изменились, они далее изменятся в золото, обладающее внутренней Самостью, которая стабильна посреди влияний внешних обстоятельств и внутреннего мира инстинктивной и эмоциональной турбулентности. В их искусстве две реальности – внешние изменения в субстанциях и внутренние психофизические изменения в Самости тела-ума – оказывались переплетенными.

Наиболее сущностный аспект посвящения – это роль дурных эмоций, опыт ужаса, страха и глубокого беспокойства. Алхимики использовали этот «смертельный опыт» как главную метафору в своем поиске качественного изменения. Таким образом, субстанции «мучились» и «разлагались». В алхимических текстах, putrefaction и nigredo были секретом искусства. Ибо алхимики знали, из своего посвятительного опыта, полученного в тайном сообществе или через просвещение духа в unio mystica и неминуемого спуска в хаотические, действительно безумные опыты, что любое истинное изменение не зависит только лишь от нового видения, но также от смерти старой идентичности в сочетании с этим видением.

Тогда как самая известная алхимическая образность исходит из пятнадцатого и шестнадцатого столетий, отношения вовлеченности стары, как само искусство. В Египетском трактате, «Исида своего сыну Гору», датируемому первым или вторым веком, Исида раскрывает Гору секрет алхимии, включающий венчающее предписание: «Я есть Ты, и Ты есть Я». Этот глас посвящения служит содействию осознания иной реальности, знакомой посвященным в тайну религий. Ибо, «Я есть Ты, и Ты есть Я» - это уровень сознания, который не существует внутри нормального временно-пространственного мира, где наблюдающее, сознательное эго видит и помышляет о внешних и внутренних объектах. Вместо этого, тождество между субъектом и объектом существует внутри пространства или «измерения», которое может организовываться своим уникальным строением и живым качеством. Пространство – это не «пустой контейнер», абстракция или система координат. Скорее, это пространство полно, оно - существенная концепция для алхимического мышления. Отличаясь от регрессивного слияния объекта и субъекта, это чувство тождества было состоянием благодати, а также успеха видения, полученного через муки и испытания инициации.

Этот акцент на посвятительных ритуалах может быть полезным образом расширен через классический анализ опыта инициации ученым Уолтером Буркертом в его «Древних тайных культах». Алхимия обнаруживалась в посвятительных ритуалах, бывших в центре мистерий, существовавших в далекие времена Неолита, что позволяет говорить о частичном совпадении опыта ранних алхимиков и опытов тех, кто посвящался в древних тайных культах (Burkert 1987, 2). Буркерт далее поясняет, что древние мистерии…:

…не были ритуалами взросления на племенном уровне; они не образовывали тайные сообщества с сильной взаимосвязью; допущение в значительной степени независимо от пола или возраста; и не видно изменения внешнего статуса у тех, кто подвергался этим посвящениям. С перспективы участвующего, изменение статуса влияет на его связь с Богом или Богиней… новое изменение разума посредством опыта сакрального. Опыт остается изменчивым; в отличие от типичных посвящений, привносившим безвозвратное изменение, древние мистерии (или, по крайней мере, части их ритуалов) могли воспроизводиться.

(1987, 8)

Кроме того, Буркерт указывает, что вхождение в мистерию было очень личным выбором, который был свободным, но обязывающим. Многие последователи культа не были посвященными, прямо как многие последователи сегодняшних религий, не имеющие непосредственного опыта сакрального. Согласно Буркерту, не каждый, кто посвящался, претерпевал изменения одинаковым образом:

Хорошо известно высказывание о том, что «много тирсоносцев, да мало вакхантов» кажется указывает на то, что … «быть принятым Богом» - это событие, происходящее непредвиденным образом, и, вероятно, только в отношении некоторых особых лиц…

Прокл пишет по поводу teletai (посвящения): «Они вызывают взаимопонимание душ с ритуалом [dromena] неведомым нам путем, и Божественное, так что посвящаемые поражаются паникой, будучи преисполнены Божественного трепета; другие уподобляются священным символам, покидая свою собственную идентичность, оказываясь дома с Богами и опытом Божественного обладания». Сам факт того, что описанные реакции не однородны, но разнятся между недоумением и восторгом, указывает на то, что это не вольная спекуляция, основанная на постулатах, но описание наблюдаемого: sympatheria душ и ритуалов, некоторая форма резонанса, не возникающая в каждом случае, но которая, как только появляется, глубоко движет или даже разбивает конструкции реальности. Пребывая в неведении по поводу ритуала и будучи неспособными воспроизвести его, мы не можем воссоздать этого опыта, но мы в состоянии допустить, что это когда-то было.

(1987, 112, 114)

Вообще, мистерии представляли собой посвятительные ритуалы добровольного, личного и тайного характера, которые направлялись на изменение ума, тела и души посредством переживания сакрального. Эти мистерии, несомненно, сосредотачивались в опыте ранних алхимиков, которые затем пытались обрабатывать свои «металлы», как если бы они также обладали душой, изменяемой мытарствами посвящения.

Буркерт цитирует Аристотеля, который «говорил об использовании подчеркнутого антитезиса, который на финальной стадии мистерий будет более не ‘изучающим’ (mathein), но ‘переживающим’ (pathein), и состояние ума (deatethenia) изменится» (1987, 89). Буркерт также цитирует Аристотеля как консультанта: «будьте рады испытывать страдания, которые никогда не претерпевали прежде» (1987, 89, заметка 2). Эта ключевая фраза предполагает возможность того, что человек переживает, действительно страдает, гораздо больше, чем подобие некоторого земного несчастья, как это позиционируется развивающей психологией, и вместо этого обнаруживается новое творение во взрослом мире опыта.

Изменившиеся посвященные говорили о фундаментальных переменах в сознании. Один человек, посвященный в Элевсине, говорил: «Я вышел из тайного зала, чувствуя себя подобно незнакомцу в отношении самого себя» (Буркерт 1987, 90). Та роль, которую страх, ужас, дезорганизация и безумие играют в переменах, поразительна. Алхимики, подобно этих посвящаемым в мистериях, знали, что экстремальный ужас был неминуемым фактором в изменении. В Элевсине говорилось: «Brimo рождает Brimos». Божественное рождение «Brimos», формы Диониса, приходит от «Brimo», что означает «ужас» (Керенья 1949, 143). Посвящаемый в Элевсине, вероятно, видел удивительный свет, как это часто описывается в unio mistica, а также в Платоновском «Федре»: «Восхитительно было зреть красоту тогда, когда, вместе с хором … наслаждались дивным видением и зрелищем» (Буркерт 1987, 92), но имели место «утомительные и ужасающие события, предшествующие удивительному свету». Текст говорит, что если Элевсинские божества появлялись в сновидении, это означало, что «для непосвященного они сперва приносят немного своего рода террора и угрозы». В общем, посвященные «видят» нечто Божественное, и это видение сопровождается ужасом (Буркерт 1987, 92-93).

По-видимому, часть Элевсинских мистерий была направлена на преодоление этого ужаса, как когда посвященный касался змеи без страха. В Диониссийских посвящениях, инициируемый восклицает: «Я спасался от зла, я нашел лучшее»; и позже, в Диониссийской процессии некоторые несли змей, что указывает на их умение овладевать ужасом (Буркерт 1987, 96).

Переживания ужаса часто сопряжены со смертельным опытом, и, в свою очередь, они связываются с мифами подобными Деметре-Персефоне или Исиды и Осириса. Мистерии Исиды принимались в форме добровольной смерти и спасения благодатью… «посвящение» ступает на порог Персефоны (Буркерт 1987, 99). Смерть и спасение благодатью говорят об опыте обучения, когда Свет преодолевает Тьму.

По крайне мере в некоторых мистериях, инициируемые подвергались унижениям и пыткам. Кажется, что в этих ритуалах более натуральные переживания ужаса и диссоциированных состояний безумия, сопровождаемых видениями, налагались на инициируемого. У них были завязаны глаза, они ужасались пугающих звуков, связывались, или спотыкались в водный бассейн – все это как часть подготовки нового видения. В других мистериях, настоящие физические унижения отсутствовали, но «психологический ужас хорошо свидетельствовался: ‘все эти ужасные вещи, паника и дрожь и пот’, по цитате Плутарха» (Буркерт 1987, 103).

Роль переживаемых состояний безумия наиболее ясно обнаруживается в Диониссийских мистериях. В сериях фресок в Помпеях, изображающих Диониссийские мистерии, именуемые «Вилла Мистерий», сцена бичевания показывает девушку, избиваемую зловещей женской фигурой. Упоминания порки распространены в сообщениях об этих мистериях, и «в ранних классических трагедиях безумие описывается как чувство ударов кнута: бешенство, персонифицированное в виде ‘безумия’ появляется с кнутом в росписях на вазах…» (Буркерт 1987, 104).

Таким образом, роль ужаса и его производстве хаотических состояний ума – это также засвидетельствовано в тайных религиях, как и в алхимии. Такие опыты ужасного и хаотического – часть темной стороны numinosum, включающая ранний собственный травматический материал личности. Если переживание позитивного numinosum – это шанс выжить и создать новую структуру, тогда человек должен не только пережить хаотические состояния разума, но старые структуры должны быть сломлены хаосом для позволения воплощения новых. Поэтому способность встретить и пережить хаос с его ужасом оказывается существенной.

Акцент на новом видении и сопутствующих хаотических состояниях – своего рода центр для мистических культов и посвятительного опыта в алхимии. Следовательно, неудивительно обнаружить, что хаос, будучи связанным с видением или опытом нуминозного отличного бытия, играет главную роль в алхимическом мышлении. На самом деле, хаос прославлялся как главное качество таинственной prima materia, которую алхимики рассматривали как существенную стартовую точку своего opus.

Природа prima materia

В алхимических текстах, термин «prima materia» отсылает нас к энергиям и процессам, которые наиболее фундаментальны для трансформационного движения. В «Rosarium Philosophorum» prima materia называется radix ipsius (основание самого себя), так как она укоренена в себе самой, автономна и ни от чего не зависит. Алхимики, однако, никогда ясно не указывали на подлинную природу prima materia, эту таинственную стартовую точку их работы. С одной стороны, различные тексты говорят о prima materia как о хаосе; тем не менее, другие легко определяют prima materia как мудрость или Божественное просвещение. Одна попытка закрепить значение этой prima materia вплоть до Единого, резонирует с ответом Юнга, когда он пишет:

Prima materia соблизнительна: она дешева, как грязь и может быть повсюду, только никто не знает её; она расплывчата и неуловима как ляпис, производимый от неё; у неё «тысяча имён». И наихудшая вещь состоит в том, что без неё работу нельзя даже начать… Prima materia – это «мрачный» и пагубный Сатурн – местопребывание дьявола, или опять же наиболее презираемая и отклоняемая вещь, «выброшенная на улицу», «брошенная на навозную кучу», «обнаруженная в отбросах». Эти эпитеты отражают не только замешательство исследователя, но также психический фон, оживляющий тьму, лежащую перед ним, так чтобы он обнаружил в проекции качества бессознательного.

(1967, 13: параграф 209)

Далее Юнг утверждает:

Неправильно утверждать, что алхимики никогда не говорили о существовании primamateria: напротив, они давали слишком много определений и поэтому вечно противоречили сами себе. Для одного алхимика prima materia была ртутью; для других – это руда, железо, золото, свинец, соль, сера, уксус, вода, воздух, огонь, земля, кровь, вода жизни, ляпис, яд, дух, облако, небо, роса, тень, море, мать, луна, дракон, Венера, хаос, микрокосм… Работа [Мартина] Руланда «Лексикон алхимии», 1612, дает не меньше пятидесяти синонимов, и очень многое еще может быть добавлено.

(1968, 12: параграф 425)

Но, будучи созвучен различным авторитетным взглядам на алхимию, Йоханнес Фабрициус, ученый алхимии, занимает Юнга задачей, «никогда не уточняя своего общего предположения о prima materia как о символе извержения бессознательной психе» (1976, 22). Фабрициус настаивает, что с помощью развивающей психологии, психологический эквивалент prima materia может быть четко установлен. Ссылаясь на существенную особенность prima materia как на осознание любви посреди озадачивающего хаоса, переживаемого как процесс, в котором существующие элементы творения растворяются во время рождения нового космоса, Фабрициус замечает, что подростковый возраст является психологическим эквивалентом prima materia:

Психология юности соответствует этой парадоксальной картине творения. Суматоха и перевороты prima materia изъявляет регрессивное возрождение взрослым эго этих бессознательных слоев, содержащих импринты бурного порождения эго в подростковом возрасте, где «проявляется твердая земля», и солнце сознательной личности восходит в полном блеске моря бессознательного. Два других важных аспекта этого периода:

(1) Осознание взрослой сексуальности с ценностями выживания (генитальная любовь);

(2) Осознание взрослой агрессии со значением выживания.

(1976, 22)

Фабрициус указывает, что психоаналитические описания подросткового возраста удивительно схожи с языком алхимиков, используемым для prima materia. Например, он цитирует описание юности в статье Эдита Якобсена, «Подростковые настроения и перепланировка психических структур в подростковом возрасте»:

Инстинктивное подростковое развитие выразительно демонстрирует как поднимаясь по извилистой лестнице ко взрослой жизни, он, кажется, на каждом новом шаге испытывает беспокойство, замешательство, дезорганизацию и возвращается к инфантильным позициям, с последующим импульсом и реорганизацией на более прогрессивном и более взрослом уровне. Можно быть уверенным, что такие процессы могут наблюдаться на любой стадии развития. Но в процессе драматического подросткового периода, мы видим то, что Элен Деутч описывает как «столкновение» между прогрессивными и регрессивными силами. Такое столкновение приводит к далеко идущему временному растворению старых структур и организаций, в сочетании с новым структурным образованием и созданием новых иерархических порядков, в которых ранние психические образования определенно принимают на себя подчиненную роль, тогда как новые приобретают и поддерживают доминирование.

(Фабрициус 1976, 19)

В том же ключе, Фабрициус далее цитирует Лео А.Спиджел, утверждающего в своей статье «Обзор содействий с психоаналитической теорией подросткового возраста»: «Складывается впечатление, что в подростковом возрасте, личность растворяется, становится расплавленной и жидкой, и, в конечном счете, снова затвердевает в то, что остается как характерологическое ядро» (Фабрициус 1976, 23).

Попытка Фабрициуса «указать» на prima materia как на юношество, идет рука об руку с его попыткой объяснить целостный алхимический процесс как метафору для биологически детерминированного развития человеческой личности от младенчества до старости. Фабрициус, таким образом, ставит себя в ряд с отношениями психоаналитических писателей, таких как Фрейд, Мелани Клейн и Маргарет Махлер, и критикует Юнга, который, по его словам, отбросил надлежащие биологические перспективы развития, когда порвал с Фрейдом в 1912 году. Исходя из биологической ориентации, Фабрициус видел психологию юности как prima materia.Но поскольку эта интерпретация, несмотря на свою теоретическую логичность, далека от адекватной передачи духа алхимического материала самого по себе, то, в конечном итоге, она неудовлетворительна в качестве полного и окончательного определения prima materia. Юнг предлагает гораздо более охватывающую, но, конечно, менее специфическую точку зрения:

Никто никогда не знает, где находится первичная материя. Алхимики не знают, и никто не может выяснить, что она на самом деле означает, поскольку она представляет собой субстанцию в бессознательном…

(1988, 2: параграф 886)

В отличие от подхода Юнга, психоаналитический эволюционный взгляд не только терпит неудачу в рассмотрении динамики и трансформационных способностей опыта нуминозного, но также понимает личностный рост, следуя из перестановки и реструктуризации «отношений объекта», существующих с младенчества и раннего развивающего опыта. Эта точка зрения не признает, что нечто фундаментально новое, никогда прежде не переживаемое в какой-либо форме, может выйти из хаоса и мистерии бессознательного в человеческую личность. Алхимический подход к анализу психе, понимаемый Юнгом, подчеркивает, что в личности может появиться прежде не существовавший там элемент.

Когда появляется новая внутренняя структура, часто это происходит с феноменологией, наблюдаемой в подростковом возрасте; но молодость – не только шаблон для такого опыта. Скорее комплексный путь, в котором порядок и беспорядок взаимодействуют в человеческой психе как новые формы, созданные влиянием юношества, а также как все значимые изменения в личностной структуре, включая воплощение нуминозного опыта. Тем не менее, следует признать крайнюю бурность подросткового периода как особенность prima materia, которая должна быть интегрирована, не просто как развивающая конструкция, но истинным для большого духа алхимии путем, и, таким образом, путем глубинным, которыми личность может трансформироваться.

В своих посвятительных опытах, а также в почтению к слиянию субъекта и объекта, алхимикам были ведомы глубинные состояния эмоциональной турбулентности и восприятие нуминозной природы этих состояний. Эти глубинные состояния эмоциональной бурности были частью пучины prima materia и алхимического трансформационного процесса. Эта бурность в качестве особенности prima materia – тесно связана с алхимическим хаосом, психологическая манифестация которого часто обнаруживается в безумным частях здравомыслящих людей

Глава 3.

Безумные части здравомыслящих людей.

Природа безумия

Алхимический дух почтительно относится к деструктивным и трансформационным силам безумия. В своей книге «О личном безумии», Андре Грин проницательно анализирует безумие в терминах творчества и деструктивных аспектов страсти:

Безумие, представляющее собой компонент человеческого существования, связано с превратностями изначального Эроса, находящимся в постоянном конфликте с разрушительными инстинктами. Если Эрос преобладает, то это потому, что страсти, обитающие в нем, становятся ограниченными, и психоз предотвращается. Но когда деструктивные инстинкты торжествуют над Эросом, процесс «развязки» более силён, чем сдерживание, и психоз одерживает победу.

(1993, 242 - 43)

Как только Эрос, представитель связывающей силы любви и секса, уступает деструктивным инстинктам (т.е. смерти структуры и регрессии к ранним архаичным и принудительным формам поведения), необузданная страсть приводит к психотическим процессам. И я могу добавить, что психоз или психотическая часть может время от времени связываться Эросом и творчески оживляться страстью. Я нахожу безумие и психозы слишком переплетёнными для разделения на практике, и я наблюдаю их как качества одного и того же феномена, в котором человеческие существа не могут ни сблизиться с первоначальным объектом, ни отделиться от него.

В мифе о Великой Матери Богов, Кибеле и её сыне-любовнике Аттисе, сказке, датируемой, вероятно, окончанием Неолита, зашифрована древняя дилемма. Страсть Аттиса к Кибеле столь велика, что он не может ни остаться с ней, ни отделиться от неё. Его потребность в индивидуации столь сильно заблокирована, что его страсть превращается в полное уничтожение, и, в психотическом акте, он совершает самоубийство посредством ужасного членовредительства. Этот миф жив интрапсихически, и сегодня он не более непривычен, чем это было более чем 5000 лет назад.

Психотическая область в иных случаях нормально функционирующих людей не только создает тонкие (или порой вопиющие) искажения действительности, но также может служить мотиватором деструктивных актов по отношению к себе или другим. С одной стороны, сила безумной области анализируемого, дезинтегрирующая сознание аналитика, может создать значительные трудности в попытках аналитика фокусироваться вообще, не говоря уже о раскрытии третьей области. С другой стороны, когда аналитик преодолевает свой разобщающий опыт, переживание безумных частей анализируемого может затем привести к обнаружению природы и структуры интерактивного поля. Таким образом, когда «воды безумия» могут сдерживаться, вместо позволения им вторгаться в чей-либо опыт случайным образом, психотические области психе могут стать конструктивными, а не деструктивными.

Как душа в Египетском мифе возникает из Изначальных Вод Хаоса (эту фразу алхимики часто использовали для prima materia), так же чувство значимости, цели и идентичности – Самость – может возникнуть из хаотических областей человеческого безумия. Алхимики были очень внимательными к деструктивному потенциалу Изначальных Вод Хаоса. Как отмечает Йоханнес Фабрициус: «Начальная встреча алхимика с primamateriaхарактеризуется чувствами разочарования, замешательства, диссоциации и дезинтеграции» (1976, 20). Заявление алхимика Альфидиуса в Rosarium, охватывает угрожающую природу безумия, с которой сталкивается алхимик: «Этот камень исходит из возвышенного и наиболее славного места огромного ужаса, который посвящал многих мудрецов в смерть» (Юнг 1967, 13: пункт 429, примечание 8). И психические опасности алхимического искусства становятся ясными в надписях к медалям, иллюстрирующим начальную стадию: «Эта наука требует философа и не сумасшедшего» (цитируется по Фабрициусу 1976, 20). Начальныйopus рассматривается как рискованное дело. Ссылаясь на психические опасности, адепты говорят: «Основание этого искусства в счету тех многих, кто погиб» (Юнг 1967, 13: пункт 429, примечание 1). И алхимик Олимпиодор цитирует высказывание Петасоса о том, что свинец был столь «бесстыжим и околдованным», что привел адепта к безумию (Юнг 1963, 14: пункт 493).

Под безумием здравомыслящих людей (или психотическими частями), я имею ввиду эти аспекты психе, которые не вмещаются личностью и в которых не срабатывает функция саморегуляции психе. Наше «я» представляет те аспекты Самости (большей тотальности личности), которые интегрируются, метафорически говоря, в бытие в центре и сдерживающие пределы эго. Этот сдерживающий опыт расширяется с личностной интеграцией. Но психотические части личности, подобные хаотическим водам всех традиционных культур, всегда находятся на краю этой личностной структуры, в лучшем случае будучи пограничным феноменом, а в худшем вторгаясь и разрушая любое чувство сдерживания. Эти хаотические воды, психотические части личности, представляют собой часть Самости; и они всегда критичны для изменения и регенерации.

Когда психотический сектор оживляется в аналитической работе, возникает перенос, сходный с описанным Гарольдом Сирлесом психотическим переносом шизофренических анализируемых. Перенос «искажает или препятствует связанности между анализируемым и терапевтом как двух отдельных, живых, человеческих и здравомыслящих существ» (Searles 1965, 669). Разница между психотическим переносом с шизофренической личностью и комплексом представлений этого переноса в непсихотической личности - это один из уровней и структурное разногласие. Тогда как психотический сектор поглощает шизофреника, безумная часть здравомыслящей личности частично сдерживается разделительными защитами.

Вообще, безумные состояния, имеющие воспринимаемую причину, часто более понятны, чем психотические состояния ума, переживаемые во взаимодействии с шизофрениками. Аналитик может обнаружить безумные состояния внутри пограничных состояний, где противоположности удерживаются в разобщении через разделительные защиты. В таких случаях, «наводнение» эмоциональным материалом, состоящим из отчаяния, ярости, состояний паники, тревоги и чувства заброшенности, может поглотить человека – в том случае, когда разделение противоположностей не удаётся. В то время как безумные области могут доминировать, всеобщая картина может быть многозначительной, в связи с осознанием этих состояний как результата ужаса заброшенности. Существует спектр, который, на одном своём конце, ограничен умеренными хаотическими состояниями пограничной природы. В таком случае есть срединное основание, в котором психотический процесс менее сдержан – особенно в шизоидных расстройствах, где психотическое ядро может проявляться в противоположностях, относительно стабильно не расщепляющихся и в которых сердцевина безумия может быть гораздо более сокрытой. Далее, с другой стороны спектра, находится шизофрения, где разделение противоположностей зачастую не удаётся, что приводит к слиянию несовместимых состояний и чувству странности. Такое ощущение странности, непривычности или чудаковатости также сопровождает психотический процесс в непсихотических людях, и этот частный аспект психотического процесса – ключевая особенность контр-переноса, который зачастую приводит к отрицанию аналитиком находящегося «под рукой» процесса и его (или её) манипулированием анализируемым по направлению к более рациональному, непсихотическому дискурсу и поведению.

Когда такие защиты, как отрицание, идеализация и разделение ума с телом перестают действовать, психотические части вторгаются в сознательную личность. Затем личность становится в высокой степени диссоциированной и может колебаться между фазами нереальности во взаимоотношениях своей собственной личности и других людей. Поведение и фантазия, проистекающие из этих частей, могут исказить реальность очень тонкими способами. Тогда как личность может вести себя так, что чувствуется вдохновение, он (или она) могут абсолютно не иметь никакого уважения к другой личности, или, если уж на то пошло, к своей собственной душе. Аналитик обычно поражается подобным. Когда в анализе появляется безумие анализируемого, аналитик часто чувствует себя дезориентированным и находит крайне затруднительным концентрацию и удержание процесса в руках. Свой собственный центр теряет силы, а разобщенные части обретают господство.

Разговор о психотической части представляет собой, в некотором смысле, противоречие. Ибо мы никогда не переживаем психотические состояния в другой личности, как если бы они были частью этого человека (как мы иногда говорим о комплексе). Психотические состояния подобны водам хаоса в алхимии или мифах о сотворении, психическим пространствам, где Декартовый язык терпит крах. Эти состояния легко расширяются аналитиком, что приводит к созданию области, где невозможно констатировать, кто содержит «психотическую часть». Скорее, аналитик и анализируемый имеют дело с полем явлений, не сводимым к разделенным структурам. В целом, термин «психотическая часть» (или аналогичная концепция) здесь означает сокращение, помогающее указать на область опыта с доминированием психотического процесса. Но оно не предназначено для поддержания подхода, в котором аналитик пытается говорить о «психотических частях анализируемого», как если бы они каким-либо способом тотально отделились от того же самого феномена в аналитике. В некотором смысле, перенос психоза приводит к констелляции контр-переноса, но в меньшей степени и в более управляемой форме, если анализ этих областей был удачным.

Имеются интересные параллели между поведением психотических областей и хаосом, как он понимается в области Теории Хаоса. Вплоть до появления Теории Хаоса ученые не фокусировались на хаосе. В своей постоянной озабоченности поиском упорядоченности, они редко исследовали случайность или внезапные непредсказуемые изменения. Следовательно, открытие того, что определенно явные случайные системы, в действительности обладают своего рода порядком внутри самих себя, было новаторством и – в зависимости от энтузиазма писателя – сродни новой научной парадигме.

Очень близкая параллель к этой ситуации – это исследование безумных или психотических областей. Такие состояния ума уже давно мыслятся как существенным образом не поддающиеся анализу, поскольку они столь неустойчивы в своем появлении, что никогда не находят стабильного сдерживания в аналитическом процессе. Кроме того, их влияния и образность считаются очень причудливыми в плане расшифровки и обладания каким-либо смыслом. Крайняя форма этого состояния, обнаруживаемая в шизофрении, касается намерения солгать.

Как ученые признают хаотические качества систем (которые когда-то считались в высшей степени упорядоченными - например, планетарные орбиты), и как они также начинают признавать значение хаоса, подобным образом можно, беря пример с древней науки, начать задумываться о творческой функции безумных областей ума. Является ли эта крайняя чувствительность к малым изменениям (отличительная черта хаотических процессов, согласно науке) просто прискорбной слабостью индивидуального творчества, небольшим беспорядком, с которым нужно как-нибудь справиться? Или, может быть, такой беспорядок обладает незримой функцией или целью? Некоторые появляющиеся состояния ума никогда не выявляют глубинный порядок. Они, кажется, остаются «черными дырами» в психе, которые засасывают все формы порядка и замещают их «ничем». Но другие состояния ума, полностью проявляющиеся фрагментарно и лишенными смысла, на самом деле, обладают странным видом порядка, с которым можно работать.

Психотическая область, по существу, нестабильна, при условии крупных колебаний, судя по эмоциональным исходным данным внешних или внутренних факторов. Она содержит по существу несовместимые противоположности. Но можно представить нечто более предпочтительное, чем динамические системы, известные в физическом мире и описываемые теорией хаоса (в которой системные состояния колеблются радикально, но непрерывно) – такое, в чем колебания одного состояния аннигилируют состояние предыдущего существования. На языке теории хаоса, этот образ будет «странным аттрактором». Сей генератор будет достаточно неустойчивым в терминологии «изначальных состояний», которые, стоит сказать, могут качественно измениться в зависимости от малых изменений на входе. Я верю, что эта модель даёт полезную метафору для психотических процессов. Ибо, если психотические области могут обретать концепцию такими нелинейными способами, можем ли научиться иначе и лучше жить с ними, как в аналитической работе, так и в жизни? И, если такая нелинейность существует, не могут ли хаотические формы переноса и контрпереноса (в которых исчезает всё чувство смысла), лучше восприниматься - как, в действительности, процесс, порождающий новый смысл посредством неординарного упорядочивания? На самом деле, если имеет место этот вид герметичности, можем ли мы в этом случае наблюдать психотические области как потенциально творческие формы? Достижение этой новой перспективы потребует сдерживания не через ум, заполняющий и удерживающий процесс анализируемого, но через разум, сфокусированный на хаотических процессах, ибо таким образом раскрываются нестабильные формы порядка. И это – клиническая возможность.

С этой точки зрения, психе не видится как стабильная система объектов, взаимодействующая с другими объектами. Иногда, человек может переживать только шум и бессмысленные состояния, но затем появляется нечто уникальное; и если это событие наблюдается, индивид далее начинает видеть новый путь и признавать ранее сокрытые и творческие процессы. Это ощущается как рассматривание психотической области, и когда она обуздана, создание Самости становится подобно творчеству.

Помимо общего вопроса об их трансформационной силе, у аналитика есть особая причина зацепиться за эти области как за prima materia. Во времена ранних детских лет, некоторые люди «видели», что один или оба их родителей «безумны». Родитель необязательно был откровенным психотиком (хотя это тоже происходит и может отрицаться семейной системой), но ребёнок скорее «видел» имагинально, за пределами сцены, откуда родитель управлялся неподконтрольными ему (или её) силами, или был «отозван» и полностью отсутствовал, даже в это время действуя так, как если бы он (или она) был присутствующим и здравомыслящим. Это безумие необязательно навязывается всё время, но либо это было ужасающим фоном присутствия, ощущаемым ребенком, или проявлялось время от времени, когда родительский объект подвергался временному личностному сдвигу – например, посредством использования таких субстанций, как алкоголь. Родительское безумие может вторгаться в форме физического и сексуального насилия, но когда безумные части родительских фигур не оперируют такими разрушительными и явными путями, они часто проявляются более тонкими и странными способами.

Например, отец позволял своему сыну водить свой автомобиль, но настаивал на том, чтобы тот не использовал радио. Сын, разумеется, использовал его и каждый раз пытался настроить его назад к начальным настройкам; тем не менее, отец, будучи начеку по поводу такого рода вещей, пришел в ярость. Этот рассказ может показаться простым для представления доли крайнего поведения. Но он значит гораздо больше: молодой человек знал, что время от времени его отец «полностью» выходит из-под контроля, будучи действительно безумным. Он знал, что безумие всегда скрывается в его отце, проявляясь многочисленными путями, которые всегда могут сбрасываться со счетов как простые настояния отцовской строгости.

В другом примере, отец одного человека настаивал, чтобы его дети тотчас же полировали свою обувь всякий раз, когда приходили домой, даже когда им было 3 года отроду. Напряженность и насилие его отца по поводу того, чтобы он или его братья были хоть кем угодно, но совершенствовались в полировке обуви, было ужасно для всех их. Тем не менее, его отец был хорошо приспособлен, любим в обществе и всего-навсего показывал себя открыто как пугающий и выходящий из-под контроля, когда излишне выпивал.

Многие другие подобные примеры могли бы показать пути, где безумие родительских объектов представляло собой фоновое присутствие, всегда ужасающее и временами проявляющееся в причудливом поведении, которое имеет тенденцию к нормализации, часто другим родителем. В результате видение ребёнком этого безумия «откалывается».

Когда такие люди приступают к лечению, они проявляют различные степени диссоциации, часто представляемые в сновидениях или интуитивных восприятиях -как образ юного дитя, отделенного от нормального состояния эго-личности. Обычно, «ребёнок» чрезвычайно испуган. Слишком легко предположить, что такие дети были жертвами кровосмесительного злоупотребления или даже культового злоупотребления, ибо их травмированное поведение может быть таким как у уцелевших в таких ситуациях. Но это объяснение может быть только поспешным подходом в желании понять почему жизнь анализируемого не изменяется достаточным образом. Умный, творческий и проницательный человек может повторять такое же деструктивное поведение и продолжать вовлекаться в разрушение объектных отношений. Мой опыт показывает, что области безумия в анализируемом, сформированные посредством объединения и отделения от их имагинального восприятия безумия в родительском объекте, становятся субъектом того же рода повторения принуждения, которые аналитик находит в жертвах сексуального и физического насилия. Как следствие этого отделения, реальность становится искаженной, и искажение продолжается на протяжении всей жизни, подтачивая жизнь, жизненность эго и большей Самости. Психотические области также часто формируются в людях, подвергшихся сексуальному или физическому насилию, особенно когда личность не в состоянии использовать невротические формы диссоциации с целью выживания.

Как результат процесса отрицания, человек, травмированный психотической областью родительского объекта, несет внутри себя «чужую область», которая, будучи родительским психотическим процессом, в настоящий момент смешивается с собственными защитами личности. Для эффективного принятия мер в отношении этой «смеси», личности следует, прежде всего, прийти к осознанию своей собственной безумной области и затем собрать всё своё мужество, чтобы «увидеть» вновь то, что он (или она) однажды видел, и теперь, как в акте самовоспоминания, более не отделять восприятие. Проблема, с которой, впрочем, сталкивается человек – это овладение средствами восприятия в одиночестве, не имея другого выбора, кроме как оставить семейную систему. Правда состоит в том, что «видимое» человеком - это, в некоторых отношениях, ужасно, но с более глубинных позиций, такое видение – это путь к свободе и праве собственности на самого себя.

Ключ к разрешению вопроса с психотическими областями состоит в том, что взаимоотношения между аналитиком и анализируемым способны «зацепить» их. Это взаимодействие редко представляет собой вопрос постоянного фокуса; скорее оно подобно наблюдению за следами реагирования в камере Вильсона в физических науках. На мгновение, аналитик видит характерную структуру противоположностей в психотической области; или он мельком видит передне-задний раскол, в котором обитают опасные и поглощающие безумные содержания, отделенные от личности; или он может имагинально и воспринимать странные, расположенные рядом противоположности (странные потому, что путь их соединения производит причудливое качество).

Карл Ясперс отмечает: «Самое глубокое разграничение в психической жизни находится между тем что осмысленно и позволяет сочувствие, и тем, что частным путем неясно, ‘безумно’ в буквальном смысле - шизофренической психической жизнью» (цитируется в Sass 1992, 16 - 17). Фантазии, как пишет Луис Сасс в «Безумие и модернизм»:

могут быть довольно бредовыми, не будучи странными. Но у шизофреников они причудливы. Кто-то в маниакальном психозе может чувствовать себя как создающий мир, и это понимается как результат компенсации чувств крайне низкого качества. Но рассмотрим описание танцора Нижинского во время шизофренического раскола: ‘Однажды я пошел на прогулку и мне показалось, что я вижу кровь на снегу. Я последовал за следами крови и чувствовал, что некто, кто был еще жив, был убит’»

(Sass 1992, 17)

Чувство странности, как покажут более поздние примеры, происходит из слияния противоречивых образов в психической области. Несовместимые состояния сливаются воедино, но делается это «бесшовным» путем. Вместо мягкого символического произведения, выходящего за пределы дуальности, они поддаются смешанному состоянию, которое проявляет конфликтующие сообщения и ощущение чудаковатости.

В то время как непсихотическая личность, как правило, не имеет таких явных заблуждений, и тогда как любая странная фантазия не констатируется так скудно, как в случае Нижинского, некоторый вид материала с его озадачивающей бессмысленностью может иногда обнаруживаться и в с виду нормальном дискурсе, а также в сновидениях.

Например, анализируемая женщина знает, что она оставила отношения, в которых состояла, но также, в то же самое время, отрицает это знание, часто высказывая противоречивые мысли в одном и том же предложении. Всё еще отчаянно пытаясь придать смысл двуличности её парня и двойственному поведению, она грезила:

Это была вечеринка гневной пары, которая разводится. Вечеринка праздновала их бытие вместе на протяжении года.

Противоречие не столь серьёзно, чтобы мы обнаружили наваждение Нижинского, и это происходит в сновидении. Но противоречия существуют как бессознательный паттерн, создающий странный смысл её коммуникаций. Зачастую бессмысленные образы сновидений могут означать психотическую область, как тогда, когда человек видит во сне грудь, растущую из его голени. Очевидно, что если кто-то может отыскать значение в таких образах, они перестают быть странными и более не служат признаком психотического процесса. Но предполагать, что такие способности – правило, а не исключение – наивно. Этот тип допущения может быть контрпереносным сопротивлением прямого видения того, что анализируемый может быть действительно безумным и странным для нас. Вообще, аналитику следует оставаться настроенным на отсутствие значений образов, которые, кажется, имеют место, но, в то же самое время, осознавать, что это отсутствие значения представляет собой функцию его (или её) собственного психе и взаимодействия анализируемого. Таким образом, всё, что в аналитической работе предлагается аналитиком – это его собственное осознание и субъективность. Тем не менее, истина анализируемого может возникнуть именно из этого ограниченного состояния.

Другой человек видел во сне коричневое и белое, подобное улитке, существо, произрастающее из его левой ноги. Одна женщина видела три груди, растущие сзади неё. В другом примере, указывающем на крайнюю диссоциацию, часто сопровождающую психотический процесс, мужчина наблюдал остров и внезапно тысячи миниатюрных существ, похожих на быков, наводнили этот остров. Он проснулся в ужасе, и в результате случилась регрессия, которая длилась шесть месяцев. Только затем мы смогли вернуться к тем насильственным психотическим образам, с которыми он сталкивался. Женщина, в другом примере психотического диссоциативного процесса, грезила о тысячах неописуемых, подобных жукам, существах, ползущих по её телу. А мужчина, защищающийся от своей психотической области, сновидел, что читает книгу. Но затем его идентичность внезапно изменилась, и он смотрел через глаза другой личности и видел хаотическую сцену в мысленном госпитале, где пациенты были запутанными и беспорядочными.

Иногда психотические области явственны, как например, когда человек видит во сне, что несет свою психотическую мать на плечах. Или женщина, чья мать только что была принята в психиатрическую больницу, наблюдает во сне перевоз её из дома в дом в попытке найти место для того, что высадить её. Но обычно психотические области больше общаются с нами через ощущение странности, которое может следовать после чувства изумления или умственной пустоты, или их коммуникация осуществляется посредством собственных диссоциативных реакций контрпереноса аналитика.

С внутренней стороны, психотическая область личности чрезвычайно напряжена. Под её воздействием, анализируемый может страдать от хронического чувства неспособности создать целостную и стабильную жизнь. Одна женщина страдала от чувства, что всякая вещь подавляет её. Однажды, например, у неё возникла идея пообедать в доме своих друзей. Идея ощущалась столь замечательной, что очень богатые и творческие чувства окружили её. Но вскоре это эйфорическое состояние превратилось в полный ужас, ибо она вдруг стала убежденной в том, что обед завершится неудачей. Оба этих состояния тотальны, и не допускается никакого намёка на то, что может прийти нечто от противоположного состояния. В другом примере, где психотическая часть вселялась внутрь и искажала опыт человека, женщина медитировала и представляла в комнате красивую кошку своего учителя. Присутствие кошки оставило её с чувствами благодати, красоты и спокойствия. Затем она почувствовала радикальный сдвиг и оказалась тотально поглощённой мыслями и чувствами о проблемах, вызываемых заботой о кошке. По мере продолжения этих меняющих состояний, она чувствовала бесконтрольное затопление этими мыслями, а её здоровое тело начало болеть. Она не могла вызвать обратно какое-либо из изначальных состояний красоты и благодати; они были полностью утрачены. Если её непсихотическая область была включена в неё саму, или если у неё не было такого значительного психотического сектора, она могла чувствовать такую красоту, а затем вторгшиеся мысли о реальности, о действительном обладании кошкой, вероятно, «умерили» любые идеи по поводу фактического приобретения кошки. В свою очередь, присутствие кошки может положить начало впитыванию эволюции внутреннего символа, чувства «внутренней кошки», который, возможно, представлял её собственный образ благодати и красоты. Но в её случае, противоположности столь разделены, что исключили символический процесс, который, по определению, комбинирует противоположности вместе в значительное третье.

Зачастую безумная область личности может быть сокровищницей творчества (в алхимических терминах, бесценной жемчужиной), но добыть её - нелегкое дело. Например, женщина, которая приходит к познанию своей психотической части, признаёт, что это безумие формировалось в ней, как результат взаимодействий с её отцом. Он казался замечательным и очень любящим, но вдруг, он мог стать грубым, уничтожавшим любое её чувство идентичности или ценности. Она была неспособна идеализировать его, т.е. удерживать положительный образ отца в своем уме и отделить негативный. Вместо этого, негативное всегда было с позитивным, сжимаясь в её уме как всегда присутствующая возможность, даже когда он был сам по себе чудесным. Это было, по её словам, подобно двух дорогам, каждая со своим собственным поездом, и обе они всегда были столь близки, в миллиметре друг от друга. Противоположности в её безумной области, таким образом, были почти слиты вместе, и она не могла их полностью разделить. Каждая была абсолютно истинной, и каждая уничтожала другую. Когда она внутренне путалась и ужасалась, преисполнялась искаженными идеализациями себя и других, она также могла быть необыкновенно творческой и продуктивной. Однако, проблема состояла в том, что потом она привлекала творческих мужчин, которые могли быть довольно психотическими. Эти взаимоотношения могли стать гибельными, с одной стороны, воспроизводя её опыт с отцом, а, с другой стороны, представляли попытку извлечь её собственное творчество из области безумия. В процессе, не могло возникнуть её собственное творчество.

Психотические области, которые обычно отвергаются личностью и всеми, кто находится в контакте с ней за рамках аналитических отношений (а зачастую и здесь), представляют собой, в действительности, даровитое сокрытое место для того, чего человек наиболее хранит и больше всего хочет удержать подальше от оскорбительных отношений. В алхимической мифологии, центральный символ унифицированной Самости, желанный «Камень Мудрости», или «Ляпис», находится в куче навоза и обычно презираемых местах.

Проявления психотической части

У аналитиков есть различные способы работы с динамиками психотического переноса. Когда внимание аналитика начинает фрагментироваться, и возникают состояния внутренней вялости, бессодержательности и путаницы, что может содержаться в таких состояниях? Например, акт воли, интенсивное усилие по концентрации, часто может включать в себя шизоидный уход или регрессию, сопровождаемую расстройством нарциссического характера. Но диссоциация от психотической части обычно пересиливает эго аналитика. Зачастую, но не всегда, содержащееся качество возникнуть как результат осознания аналитиком того, что психотический перенос функционирует за пределами декораций. Другими словами, анализируемый может быть довольно рациональным и также иметь связь с аффектами, в отличие от динамики расщепления в шизоидном состоянии, но здесь личность управляется проекцией психотического характера. С позиции данного сектора, аналитик - это опасный, преследующий объект; принцип «как будто», свойственный непсихотической проекции, здесь утрачивается. Кроме того, существенен тот способ, коим мы наблюдаем это состояние (если психотическая составляющая имеет место). Аналитик должен познать психотическое состояние в анализируемом не только как психическую реальность, но также как ординарное состояние ума, поскольку, когда аналитик наблюдает психотическую часть, возникает тенденция отдаться её искажающей реальность природе. Анализируемый чувствует странность в отношение аналитика. Эта странность присуща феноменологии безумия, ибо она прорывается в нормальный повседневный мир; феномен безумия подобен Греческому богу Дионису, но также он касается принятия существования страха оказаться «психически прокажённым», свойственного пациенту. Следовательно, аналитик должен быть способен наблюдать психотическую часть практическим путем. Аналитик – это уязвлённая и ограниченная личность (как и все мы), но он (или она) – также некто, причастный к красоте и достоинству, большая часть которого, на самом-то деле – это результат выстраданного психотического уровня.

Зачастую, если аналитик теряет воплощенное, заземленное состояние и говорит об искажениях реальности психотического переноса, анализируемый может признать, что высказываемое корректно, но диссоциативные состояния возвращаются к ним обоим, поскольку сдерживание беспокойства потерпело крах. С другой стороны, если аналитик может оставаться «воплощенным», активно переживать и воображать психотический сектор, то он может обработать интерпретации, содержащиеся в анализируемом.

Психотический перенос – это состояние, в котором все еще существует некоторая степень единения аналитика и анализируемого. Поэтому, когда аналитик способен «видеть» недоверчивую двуликость анализируемого, нечто в последнем раскрывается и в результате получается чувство сдерживания. Напротив, когда качества единения аналитика и пациента исчезают, и перенос становится бредовым, никакое количество видения и эмпатической связи или понимания не имеет содержащего влияния. Вместо этого, аналитик и анализируемый остаются в состоянии, где дьявол одерживает верх, по крайней мере, на некоторое время.

Чтобы сдержать психотическое поле, аналитик должен быть способен признать безумие и сопротивляться переводу его в некоторую знакомую систему мысли. Ибо безумная часть, по своей сути, «разламывает» мысли, приводя к состояниям пустотности, и особенно досаждая анализируемому ментальным страдательным чистилищем, где всё, что он (или она) чувствует (или думает) может быть легко «отменено», приводя к состоянию, в котором всё сказанное не имеет никакого смысла. Анализируемый осознает, что он (или она) хватается за соломинку в вакууме, с абсолютной бессмысленностью всего внутренне ориентированного центра, или фоновой поддержкой, дающей ощущение бытия на правильном пути. Вместо этого, никакой путь не кажется значимым. Разделение противоположностей психотической части, взамен создания состояния добровольного прекращения понимания, становится насильственной «нарезкой» мыслей и чувств, и представляет все состояния бессмысленными.

Если аналитик может вместить психотическую часть через признание тотального отчаяния, которое переживает анализируемый в своем убеждении в том, что эта часть и её эффекты никогда не изменятся, тогда к существованию приходит новый опыт Самости. Для содействия этому изменению, аналитик приносит в жертву всемогущество и выравнивается с реальностью анализируемого, которая вполне может быть правдой. Это не вопрос исключительно сочувствия, но храбрости, которая оставляет открытой возможность неудачи. Всецело аналитик может действительно предложить размеренную неопределенность в лице пессимизма пациента. Тайна этой размеренной неопределенности лежит в содержащем качестве. Если не эта неопределенность, которая не оставляет сообщаемое доверие, состояние «незнания» аналитика будет неспособно иметь творческую остроту.

Психотическая часть здравомыслящего человека проявляется бесчисленными способами, восприятие которых требует от аналитика запечатления и использования контрпереноса. Аналитик может переживать тенденцию к диссоциации, которая может включать в себя отход и общие потери энергии в столкновении шизоидных динамик, но, прежде всего, он или она переживают фрагментацию, делая концентрацию на анализируемом чрезвычайно трудной посреди бессодержательности, отсутствия, безалаберности и вялости. Любая попытка фиксированной ориентации легко колеблется и имеет тенденцию к сдвигу к противоположности. Как следствие этих неприятных состояний ума, аналитик может чувствовать отвращение к анализируемому и иметь тенденцию к уходу или атаке.

Тенденция аналитика в такие периоды – это избегание создания аффективного контакта с анализируемым, особенно посредством отделения от негативных чувств. Вместо этого, следует позволять диссоциации проявиться и продвигаться, как будто бы ничего не случилось. Сопутствующее обычное поведение аналитика, которое зачастую диагностирует констелляцию психотической части, состоит в том, что аналитик начинает подчеркивать сильные стороны анализируемого и обращаться к более нормальной, невротической части. Позднее, аналитик может узнать, что посредством этого маневра, он (или она) акцентируют одну из противоположностей психотической части, и исключает другую, в надежде сократить беспокойство.

Если аналитик успешен в столкновении с диссоциативным полем (которое сопровождает психотический перенос так, что он поддерживает сплоченное присутствие и эмоционально вовлекает анализируемого), то у него может появиться возможность внести в поле ясность до такой степени, что оно более не будет атакующей неразберихой, фрагментами разрушительных образов, но примет форму актуальной образности. Далее аналитик может осознать форму психотического переноса. Например, психотический сектор анализируемого искажает образ аналитика как атакующего животного или опасной родительской фигуры. Аналитик становится отождествлённым с частями родительской психе, которые были особо опасны для пациента. К примеру, аналитик видится как умерший, и это то состояние, которое далее может быть исследовано как имеющее часть внутренней психотической жизни родителей, отделенных анализируемым от своего осознания. Как часть прояснения природы психотического переноса, аналитик чувствует, что анализируемый видит его (или её) крайне нереальным путем. Анализируемый также в это время кажется аналитику чудным или странным, ибо психотическое состояние выступает радикально против нормальной невротической части, которую человек бы предпочел переживать. Если аналитик преуспел в опыте этого переноса в достаточно стабильной манере, восприятие анализируемым самого себя и аналитика часто может сдвинуться и кардинально измениться.

В то время как аналитик проясняет эту непонятную и обезличенную череду, сопротивление анализируемого опыту психотической части может начать проясняться и становиться объектом изменения. Такие сопротивления обычно показывают себя в эротической, принудительной, маниакальной или садо-мазохической природе. Например, крайние формы садо-мазохизма часто отщепляются в психотической части. Когда эта часть сдерживается и становится воплощенной, может стать ясно, что значительное садо-мазохическое поведение (такое как крайняя отдача себя другим и ретирование) – это, на самом деле, бессознательная защита против безумия. Моё предположение также состоит в том, что опыт сексуального насилия ранней жизни часто находится в психотическом секторе, и восстановление воспоминаний может потребовать работы с динамиками этого сектора.

Понимание отдельных противоположностей внутри психотического сектора часто занимает немало времени и усилий. Вообще, противоположности в этом секторе имеют своеобразное качество быть тотально разделенными и все же слитыми: они кажутся летающими обособленно, но также «спаянными» вместе таким образом, что их ясность пропадает. Такое расщепление напоминает природу алхимического Меркурия, который представляет собой хороший образ для качеств поля, порождающих эти противоположности. Внутри этого поля, аналитик склонен идентифицироваться с одной или другой противоположностью, или, наоборот, отделяется от переживания противоположностей. Такая своеобразная комбинация слияния и разделения помещает противоположности в пограничное состояние, на которое алхимики ссылаются как на предшествующее второму дню, т.е. перед разделение противоположностей. Они возникают, разделяются и затем быстро сливаются в объединенное, неразделенное состояние. Но более важно то, что слияние и разделение противоположностей в психотической части может происходить крайне быстро, уступая колебаниям, которые могут создать панику или волнение.

Безумная область, подобно любому комплексу, структурирована противоположными качествами, такими как любовь и ненависть; но в безумных областях, противоположности не дополняются, не компенсируют и не балансируют друг друга. Скорее, они ведут себя друг с другом как анти-миры: переживание или познание любого состояния ума часто приводит к осознанию другого, противоположного состояния, которое полностью уничтожает предыдущее восприятие. В некотором смысле, аналитик и анализируемый противостоят процессу на краю разделения противоположностей, как если бы одна, а затем другая противоположность возникали; но обе они не существуют, если только умышленный сознательный акт буквально не удерживает их вместе. Следовательно, этот имагинальный процесс отличается от процесса проективной идентификации, в котором через анализ отщепляется одна противоположность; в столкновении с областями безумия, восприятие противоположности уничтожается, так как она скользит обратно в бессознательное. Иногда аналитик может думать, что он забыл то, что только что случилось, но при глубокой рефлексии видно, что это не так. Вместо этого, уничтожается некоторое восприятие, а другое восприятие (или бессмысленное состояние) имеет место.

Процесс открытия противоположностей в психотической части в общем смысле следует из переживания их как крайнего разделения внутри интерактивного поля и порой ощущается в проективной идентификации. Аналитик чувствует противоположности как разделённые, соперничающие за тотальное внимание, и с пробелом между противоположностями порождается состояние отсутствия или пустоты, в котором энергии человека притупляются и становится трудно поддерживать сознание. Когда противоположности постигаются как связанная вместе пара, что означает, что аналитик становится способным не идентифицироваться только с одной часть пары, становится возможным новое развитие. Может появиться область единения, чувственный опыт coniunctio. Посредством этого опыта, сердечные центры аналитика и анализируемого становятся более открытыми. Это обычно новый опыт для анализируемого, для которого переживание и видение сердца были закрыты сильной бронью. Понимание противоположностей не всегда приводит к новому опыту, но оно приводит к новой сознательности психотического сектора, особенно – его ограничительной природы. Аналитик и анализируемый могут узнать о силе психотического сектора, столь тонко искажающего реальность, и посредством этого осознания, они могут разработать процесс, в котором выясняются сокрытые внутри психотического сектора аспекты психе. Наиболее общее – это шизоидная часть, чьи неотъемлемые слабость, отсутствие связи и искажение естества приводят к глубокому чувству унижения. Только осознание противоположностей как части сознательного, что и получается в результате, позволяет этому опыту предпочтительнее сдерживаться, чем превращаться в преследующее состояние. В результате то, что проявлялось как шизоидное и безжизненное, часто начинает проявляться как часть высоко напряженного поля, которое было отделено. Такими типичными путями, исследование психотической части и работа с её энергиями сродни творческому процессу.

Контраст между процессом расщепления в психотическом секторе с диссоциацией в диссоциативных расстройствах показывает, что части диссоциативных расстройств более целостны. Как правило, они дифференцированы друг от друга барьером памяти, и часто приводят к вынужденному трансоподобному состоянию в объекте, с которым связана личность. Это состояние также характеризуется эффектом диссоциации в отношении человека, с которым установлена связь, но это не такая же фрагментация, что вызывается в психотической области. Диссоциативные расстройства могут формироваться для выживания в условиях насилия, или разделения противоположностей часто повторяемых двухсвязных сообщений во время роста ребенка. Двухсвязные сообщения – это коммуникации, состоящие из двух противоречивых сообщений с подразумеваемым требованием, планируемым в сообщении и не подвергаемом противоречию. Защищаясь от путаницы двойственных оков, каждая составляющая этих пут образует диссоциированную часть. Однако, в психотическом секторе, расщепление, насилие и двойственные сообщения не прорабатываются через транс (возможность сделать это, вероятно, генетически базируется на способности быть загипнотизированным). Вместо этого, психотическая область формируется то, что определяется противоположностями, переживаемыми как взаимно аннигилирующие анти-миры.

Разделение противоположностей в психотическом секторе создает чрезвычайную путаницу в многочисленных повседневных столкновениях. Например, студент в классе спросил меня о чем-то, что я сказал на лекции, которую он посетил. Нечто в его вопросе заставило меня чувствовать раздражение. Это чувство ухудшилось, когда он стал задавать еще один вопрос, основываясь на том, что я сказал на той самой лекции. В этот момент, я чувствовал волну гнева и смущения. С одной стороны, он был искажён тем, что я сказал – так, что передал это едва узнаваемо. С другой стороны, он задавал уместный вопрос, который, однако, поместил меня в двойственный конфликт. Если бы я противостоял его искажению, то, по моим ощущениям, я бы атаковал его без адресации к его вопросу; если же бы я обратился к его вопросу, то почувствовал бы соглашение с его искажением. В этом взаимодействии, я не мог разделить две нити его коммуникации, из-за групповой ситуации, делающей такое близкое общение практически неуправляемым. Природа поля проявляется через динамизм психотической части, создавшей достаточное замешательство, чтобы сделать дифференцированное мышление более затруднительным.

В то время как различные части диссоциативного состояния зачастую могут тотально сопротивляться одна другой, они существуют внутри реальности трансовой логики, и такие противоречия необязательно запутаны. Х и У могут быть полностью противоречивыми утверждениями, такими как чьё-либо мнение, что он (или она) может быть полностью компетентным и полностью некомпетентным. В царстве логики транса, эти противоположные заявление могут существовать одновременно. Но в случае психотического комплекса, Х и У представляют состояния ума, которые не существуют невозмутимо, и в сочетании они либо уничтожают друг друга, либо создают чувство странности. Их оппозиция не может разбираться, как если бы существовал мир трансовой логики; вместо этого, они оставляют человека, подвешенного в состоянии растерянности. Лучшее, что аналитик может сделать в начале переживания этого состояния – это пребывать в замешательстве. Замешательство внутри поля создаётся психотической частью в той самой среде, где работают аналитик и анализируемый. Если аналитик отбрасывает путаницу, он становится склонен чувствовать бессильную ярость и отделять подопечного от психотической области, и в более компетентное функционирование. Такое разделение может случаться, когда аналитик взаимодействует с частями диссоциативного расстройства; но обычно это происходит тогда, когда он изводится новыми диссоциированными частями. Или же, расщепление в аналитике происходит, когда он не может осознать цельную систему частей и склонен рассматривать личность так, как если бы часть была целым, обнаруживая в результате только сильное сопротивление и регрессию. Под напряжением таких вызванных диссоциативных состояний, аналитик может чувствовать своего рода бессильную ярость, как это происходит, когда он имеет дело с психотическими областями. Но когда аналитик восстанавливает свою опору и находит уместный тон голоса, который может поддержать безопасное чувство привязанности - та боль, что в определенное время казалась катастрофической, может быстро исчезнуть. Этот вид изменений не происходит, когда имеется дело с психотической областью, где катастрофические чувства не изменяются с готовностью. Когда природа расщепления не содержится внутри интерактивного поля и воображения аналитика, и когда его (или её) способность поддержать Самость посреди неразберихи и атак на возможность родства теряется, тогда случается опасная регрессия. Зачастую эта регрессия приводит к краху лечения и серьёзному ущербу пациента.

Даже если материал диссоциированной личности может казаться странным, такие коммуникации могут видеться гораздо более понятными и значимыми, чем в психотических процессах. Например, женщине снится, что она ест выставленный человеческий мозг, лежащий на столе. Это также был её собственный мозг, и он был подобен прядям сыра. Этот образ, однако, имеет смысл. Это отсылка на то, как она диссоциировалась в процессе насилия, как запрограммировался её мозг, и как она уничтожала свои собственные мысли. Такое истолкование может оказаться истинным или ложным, но всё дело в том, что это было легко доступно как способ мышления, тогда как в психотических уровнях это не так.

Роль защитной идеализации в динамиках психотической части особенно важна. Она используется с особой настойчивостью для блокировки отвращения и ярости по отношению к объекту и поддержания идеального образа себя. Когда анализируемая работала внутри психотической части и её идеализирующие защиты начинали уменьшаться, ей приснился ослепляющий свет, который быстро сдвинулся в полную темноту. Эти противоположности быстро колебались, создавая страх и панику, заставляя её попытаться восстановить её идеализирующие защиты. Другой анализируемый начал галлюцинировать об обладании зубом животного, и в некоторых случаях я наблюдал образность сновидения (или галлюцинации фактического бодрствования), в которых пациент имел животные когти. Когда эти ужасающие состояния обладали жизненностью и сдерживались (т.е. не разыгрывались с другим человеком через, например, крайний гнев), тогда противоположности психотической части могли трансформироваться. Неодушевленные объекты становились живыми; хладнокровные животные формы прогрессировали в теплокровным; животные трансформировались, частично обретая человеческую форму и речь.

Своеобразная логика «ни … ни» в психотической части может выделить противоположности в этой части, в результате чего они начнут принимать более значимую форму, где их статус анти-миров начинает изменяться, и эти противоположности обращаются к компенсаторной функции. Эту логику можно также распознать в глубинах пограничной организации, и она учитывается бытием психотической части в её личностной организации. Например, пограничная женщина, которая успешно функционировала сквозь многочисленные защиты, скрывающие психотическую часть (особенно идеализацию), говорила о том, что не чувствует себя ни мертвой, ни живой. Она сказала, что не чувствует себя полной, при этом не чувствуя себя и пустой. Вместо этого, любое качество ощущалось внутри озадачивающего состояния бытия как ни Х, ни У. И данное состояние подвешенности доминировало.

Это состояние подвешенности зачастую встречается наиболее сильным образом в попытке воспоминаний инцеста среди жертв насилия. Человек, как правило, мучается вопросом: «Это случилось, или нет?» или «Я выдумываю всё это?». Но всё дело в том, что что бы ни произошло, это впервые появляется из психотического сектора, где аналитик может также не переживать то, «что это произошло и не произошло». Доминирование подвешивания – это состояние, которое находится в жестком противостоянии с параноидальными механизмами, не переносящим двусмысленность. Тем не менее, аналитик должен быть способен «вместить» вопрос о том, случилось это или нет, дозволяя именно такое состояние неоднозначного подвешивания.

В результате раскола и несовместимых противоположностей внутри психотических областей, люди с сильными психотическими областями склонны создавать двойственные сообщения в своих коммуникациях. И взаимным образом, психотические области часто формируются как защита против существования объекта двойственного сообщения.

Травма играет большую роль в формировании психотических областей. Со временем, такие области могут стать «местами», где эго регрессирует, избегая боли новой части, сохраняющей память травмы. Например, женщина начала сталкиваться со своим страхом выражения каких-либо потребностей. Но этот страх был таких размеров, базируясь на постоянной травме с её матерью (которая, на самом деле, иногда бывала психотиком), что всякий раз, когда она начинала переживать свою потребность в моей поддержке, поле между нами быстро фрагментировалось, и я едва концентрировался на чем-либо ей сказанным.

В состоянии постигнутых противоположностей, человек может научиться уважению к психотической части и, соответственно, может добиться изменений. Психологически подразумевается жертвоприношение, осознание ограничений своего бытия. В анализе, терапевту следует утвердить состояние ограниченного бытия, особенно посредством «ни … ни» логики и крайнего расщепления психотической части, состояний ума, которые до конца бросают вызов любому чувству всемогущества аналитика. Но через такое принятие ограничений, чувство внутренней структуры «я» и внутренняя жизнь души возникают и в случае аналитика, и в случае анализируемого. Кроме того, и аналитик, и анализируемый могут научиться как жить рядом с энергиями психотической части, имеющими странную способность открывать сердце, создавать сердечно-ориентированное сознание, в котором имагинальная реальность является мощной психической реальностью и средствами «видения», которые прежде были исключены.

Таким образом, психотическая часть и создаваемый ею перенос могут быть подобраны. Для достижения этой относительной стабильности, аналитик должен неоднократно работать через динамики, которые я перечислял, ибо Меркурианская природа психотической части призывает внимание и осознание к тому, чтобы ускользнуть от суматох и глубин этой области. Но постоянное усилие зачастую приводит к относительной стабильности в получении доступа к этой части анализируемого - состоянию, зависящему не только от архетипических динамик психотического уровня, но также от беспрестанной готовности аналитика обращаться к его (или её) собственным психотическим состояниям ума. Когда перенос и контр-перенос суммируются, анализируемый будет переживать в некоторой степени качество сдерживания, так что может быть встречена глубинная природа психотической части.

В ходе этой процедуры сборки, аналитик и анализируемый могут переживать не только эмоциональную перегрузку, но также состояния, которые не могут быть названы ни ментальными, ни физическими. Скорее они оба мучительно познают ощущение боли, переживаемой безгранично. Много этой боли переживается в грудной области, как состояние, в котором Другой (личность или Бог) отсутствует. Вместо этого, присутствует ни что иное, как агония страха, переживание, которое граничит с незнанием и приводит многих к вере в то, что они, в этом ужасном внутреннем аду, страдают от не ассимилированных чувств и восприятий жизни. Эти не усваиваемые состояния существуют без образов, только боль и ужас, кажущиеся бесконечными. Этот уровень напоминает Юнгианское понятие «психе» как простирающихся вдоль состояниях, граничащих с «психоидным уровнем» - спектром, определенного и ограниченного красным краем инстинктивного и соматического процесса, и фиолетовым краем умственных и духовных процессов. На психотическом уровне, эти противоположности комбинируются или никогда не разделяются.

Когда психотический уровень достаточно «подобран», становится очевидно, в какой мере отсутствие связности открывает врата ужасу этого уровня. Говорить, что отсутствие «призывает» этот уровень к существованию было бы неверно, поскольку такие области архетипичны, предшествуют творению в смысле временно приобретенных структур или отсутствия того, что должно быть создано. Но проблемы склеивания особенно очевидны с точки зрения недостатка сдерживания, который вводится в сознание эго психотическим уровнем.

Мой опыт показывает, что качество особой важности, приходящее в игру как результат «склеивания» проблем – это очень глубокий мазохизм. Человек реагирует на черную дыру психоза (Grotstein 1990) с черной губкой мазохизма. Чтобы противодействовать пустоте склеивания, личность связывается с чем-то, что он (или она) чувствует как неправильное, любым, что могло бы быть неверным. Всё, начиная с малейших сдвигов интереса или внимания к части объекта, реального или искажаемого через параноидальный процесс, до прямых атак чувством вины объектом, поглощается на очень глубоком уровне. Это ядро феномена психотической части, и один из ужасов этой динамики состоит в том, что она действует совершенно автономно. Обозначим этот уровень мазохизма как управляемый архетипом «козла отпущения» - неуместное или своего рода магическое слово, притупляющее ужас того факта, что в некоторой точке, все мы представляем собой губки для нечто такого, что мы воспринимаем как тёмное или неправильное. Личность с сильной психотической частью управляется этим состоянием до предела. Она привязываются через это мазохистское качество и не чувствует контакта с другим человеком. Боль отсутствия контакта занимает его место. Связывание подлинным путём означало бы доверие к другой личности на данном уровне; состояние, которое тотально инородно и только становится образом и однажды возможностью психотического уровня, который был открыт и сдержан.

Через аффекты психотической части, искажаются не только объекты отношений, но также могут быстро изменяться границы эго – так, что личность может чувствовать, что она принимает всё пространство, или что пространства нет вовсе. Дабы полностью избежать чувства «Я», анализируемый может ранить себя, проявить к себе насилие или действовать другими саморазрушительными путями. Чувство катастрофы могут иметь хроническую, часто низкого уровня форму, пробиваясь шокирующими способами, такими как убежденность, что всё, что человек говорит, будет полностью деструктивным. Ощущение потребности любого вида может быть равносильно чувству под угрозой убийства. Под воздействием психотической части, перенос может стать психотическим. Например, анализируемый может верить, что аналитик - это завистливый (или иным образом деструктивный) родитель. Для аналитика, главная особенность такого переноса состоит в чувстве странности в отношении анализируемого, когда его (или её) психотическая часть активирована.

Переживания безумия

Опыт психотического переноса мимолетен и легко прекращается аналитиком и пациентом. Например, анализируемый мужчина, страдавший от пожизненной жалобы на тревогу, страх близости и отсутствие осуществления своих природных талантов, представил психотический материал, в котором аннигилирующие противоположности создали для меня значительную путаницу. На сессии, в то время как я пытался сосредоточиться на нём, мой ум не только блуждал, но также становился пустым, когда я попытался перефокусироваться на его коммуникацию. Я сохранил очень мало от этого обмена и нашел невозможным поддерживать линейный, дискурсивный процесс следования его мыслям. В отличие от диссоциации, которая невротична и в которой человек последовательно уходит в фантазии и мысли, в психотическом уровне мои мысли распались в бессвязность, и любая причинно-следственная последовательность была крайне затруднительной. Если я делал высшее усилие в концентрации и пытался заодно привлечь свой разум, я обнаруживал, что мои мысли становились столь плотными, что оказывались бессмысленными. В то время как в этом примере я проделал небольшую работу с беспорядочным состоянием (моим собственным или его) и по существу позволил ритмичные колебания, с областями ясного повествовательного акцентирования на хаотических эпизодах, он получил пользу, наблюдая тот факт, что я в действительности затронут его воздействием.

Другая сессия началась столь же фрагментарно, и в это время я смог остановить собственный диссоциативный процесс и заметить, что анализируемый также в сильном диссоциативном состоянии. Он уподобил это состояние тому, что всегда случалось с его матерью. Затем я предположил, что он может окрасить или нарисовать это состояние. С этим предложением, он застыл и в высшей степени нехарактерной для него манере, стал антагонистичным. Поле между нами внезапно стало неприятельским. Я спросил его об этой враждебности, и он сказал, что я прошу его сделать нечто, напоминающее ему о его матери. Но на карту поставлено было нечто большее. Я предложил ему зарисовать нечто, т.е. активно столкнуть эту область с его собственной, ибо это вторгалось в его повседневную жизнь. На мгновение, он потерял чувство того, кем я был, и поверил, что я был его матерью. Когда он восстановил своё чувство того, кем я в действительности являлся, он ужаснулся. Было ясно, что его диссоциативный процесс, буквально уничтожавший его способность думать, сам по себе был защитой против более странного фонового состояния, где объекты теряли свою реальность, так как ассимилировались его внутренней материнской фигурой. Через активное вовлечение этих безумных областей, постепенно появлялось чувство сдерживания, и его психотические состояния уменьшились.

Как правило, такие хаотические уровни опыта со временем проходят, часто за краткий период, или же остаются своего рода присутствием, создающим туманность в аналитическом взаимодействии, чувстве «подвешенности в пространстве» обоих людей, даже несмотря на то, что диалог может осуществляться, сновидения могут интерпретироваться, а внешние события приниматься во внимание. Спектр таких состояний простирается от сильного возмущения в разуме аналитика (который препятствует любой фокусировке на протяжении сессии) до меньшего беспокойства, представляемого своего рода неясностью, внутри которой человек зачастую все же может функционировать. Эти состояния - симптоматические для области безумия, которая более успешно защищена, чем в случае психоза, но безумие продолжает господствовать над интерактивным полем и может быть легко отвергнуто аналитиком и точно также анализируемым. Аналитик может обратиться к более рациональной стороне пациента, поскольку ученый склонен скорее наблюдать регулярность физических систем, нежели хаос.

Природа третьей области часто очень эфемерна и трудна для захвата и удержания осознанием человека. Например, Нелл – анализируемая женщина, страдавшая от длительного шизоидного расстройства, представляла свои проблемы в аналитической групповой сессии. В один момент, один из членов группы спросил её – где её гнев присутствует на представленной ею изображении? «Я не могу иметь с этим дело сейчас», ответила Нелл, как будто она не могла выносить любой помехи своей презентации. В ответ другая персона в группе отметила: «Когда вы говорили это, я почему-то чувствовал себя как сброшенный со счетов, как если бы вы вдруг тотально захватили контроль, и я в действительности не знал, что произошло». Еще один человек в группе добавил:

«Я был столь оскорблен вами последнее время, что на самом деле забыл об этом. Не знаю почему я был столь разъярён, но на момент я полностью потерял контроль, и ощутил себя униженным тем, что я сделал и сказал. Всё, что мне удалось выяснить, так это то, что в последнее время я ощущал полное отвержение. Это напоминает мне о моём отце, но до некоторой степени. И я, на самом деле, не понимаю полностью мою реакцию, которая была столь чрезмерной, что я как бы имел психотический мини-эпизод»

В то время как Нелл и другие люди в группе размышляли о своих реакциях, я начал осмыслять свой опыт с ней и смог вспомнить некоторые подобные чувства подобно тому, как она воспринимала своё недовольство - способами, которыми я переживал игнорирование и контроль. Я вспомнил случаи, когда она говорила: «Я не могу иметь с этим дела сейчас». В эти моменты, к примеру, присутствовала дискомфортная странность того способа, каким она осуществляла контроль, но я отклонил её в контексте одновременного призыва «просто уйти» и не иметь дела с некой поднявшейся проблемой. Я не сосредотачивался на том, каким странным был её комментарий. С одной стороны, она казалась молящей о том, что столь слаба, что просто теряет нить того, что говорит; с другой стороны, она доминировала и определяла то, что будет, а что не будет обсуждаться. Но поведение Нелл обрисовывает нечто большее, чем просто несоответствие между слабостью и силой, её «я-не-могу-обсуждать-это» - это подтекст в сравнении с её «контролирующим, пренебрежительным» отношением.

В то время как я, будучи в группе, сфокусировался на её требовании (чтобы мы «просто ушли»), кое-что о ней и том, что она сказала, не было легкодоступным или простым для «усвоения». Вместо этого, преобладало чувство странности. Я чувствовал, что часть сессии стала аннигилировать в вопросе, и взамен к бытию пришло пустое пространство. Кроме того, если в группе мы теперь просто «шли», как она этого хотела, я чувствовал, что нечто не было усвоено, как если бы это был проглоченный камень. Тем не менее, мы все, казалось, чувствовали непреодолимое желание (дискомфортное чувство), и появилось сопровождающееся качество умственной пустоты. В то время как все мы пытались разобрать не только переживания вышеупомянутых двух людей в группе, обладающих поведениемя Нелл, но также наши собственные чувства и состояния. Нелл предположила, что говоря, казалось бы, пренебрежительные вещи, она чувствует себя очень сильной. Она добавила, что особенно в эти моменты, она знала, что у неё есть две части её: первая – это испуганная девочка; и другая, очень сильная взрослая.

Когда она предложила эту идею, чувство тревожной чудаковатости начало испаряться, и отозвалась путаница предыдущих моментов. Теперь, казалось, она объяснила случившееся с ней, и мы снова могли двигаться дальше. Мы смогли признать, что склонны и не знать «как», и не хотеть дальнейшего исследования. Но поскольку чувство странности начало уходить, мне удалось поймать его, как уходящего духа, обманывающего всех нас, и, по крайней мере, в этот момент он не преуспел в улёте. Начальные размышления двух человек создали основу для постижения этого, подобного трикстеру, духа, даже если сейчас они были счастливы освободиться от своих переживаний (столь дискомфортен был групповой опыт Нелл и столь многое делало его пренебрегаемым любой формой познания).

Еле-еле цепляясь за осознание того, что имеет место предшествующий момент, мне удалось привнести обратно моё чувство замешательства. Тогда я понял, что это был не просто вопрос двух аспектов у Нелл – маленький испуганный ребенок и сильный, властный взрослый. Скорее, странность состояла в том, что эти два качества сплавились вместе в единый узел. Это слияние силы и бессилия, слабости и тотального контроля, хрупкой и стальной структур, нужды и тотального отказа от необходимости, доминировало в тот момент. И то, что эти противоположности не соединялись и не разделялись, было очень странно. Вместо этого, возникло странное качество, которое столь дезорганизовало нормальные восприятия, что тенденцией каждого было просто позволение мгновению произойти. Захват момента в группе был чрезвычайно затруднителен: кто хочет «поймать» физическую боль и дезориентацию в надежде получить проблеск фрагмента смысла происходящего? Вместо этого, мы могли бы отделить свои неупорядоченные умы от нашей физической боли: для меня это терзающее чувство в груди; крутящее чувство в желудке для другого и приступ болезненной тошноты для еще одного члена группы. И в этом разделении тела и ума мы на секунду утрачиваем осознание того призрачного существа, которое появилось на столь краткий миг.

Фокусировка на этом преходящем эпизоде аналогична тому, о чем алхимики Ренессанса говорили как о «фиксации» Меркурия, дикого, хитрого, шаловливого и демонического существа, порхающего от человека к человеку, сеющего опустошение, и которое - всё еще источник искупления от любого старого, увязшего сознания. Для нашей групповой ситуации, «фиксация» Меркурия означала связывание чувства физической боли и умственной путаницы, и пустоты. Только затем мог быть «схвачен» момент странности.

И только теперь мы могли овладеть парадоксом в жизни Нелл, а также в жизни группы. В зависимости от степени, в которой мы успешны в «фиксации» Меркурия, мы обретаем понимание как полностью несовместимые качества могут комбинироваться, хотя и в очень странной и лишенной смысла манере. В алхимии, понимание этого деструктивного парадокса становится дверью к его трансформации в творческий парадокс. Алхимики рисовали картины своих гермафродитов как негативные, энергетически-унизительные и беспорядочные состояния ума, которые, однако, трансформировались в позитивного гермафродита, который представлял новый и превосходящий порядок. В негативном гермафродите, две противоположности никогда не сливаются в символическое третье состояние. Вместо этого, противоположности сохраняют своё разделение, подобно двум половинкам, склеенным вместе. В позитивном стадии гермафродита происходит подлинная трансформация, и Двое становятся Третьим. Цель алхимического opus (которая на даётся легко) требует, чтобы индивид прошел через очень запутанный алхимический хаос, который был sine qua non для трансформации, и который мы мельком увидели в частичке безумия Нелл.

Нелл, своим несколько бесцеремонным путем, перенесла этот элемент безумия всем в группе. Теперь у каждого из нас был шанс увидеть такие состояния внутри самих себя. Например, женщина, ставшая настолько разгневанной на игнорирование своих чувств, приходила к пониманию того факта, что эта озлобленность Нелл, в сущности, обладала кратким психотических эпизодом и в её собственной жизни. На мгновение, на время инцидента, вся реальность в отношении того, кто такая Нелл, исчезла для неё. Она могла начать видеть не только то, что было вызвано игнорированием, но также тот странный путь, в котором существовала неприкрытая безумная область в ней самой. Люди, встречающиеся с этими областями, как правило, склонны к испугу, ибо области безумия нападают на любой смысл порядка и значения; и часто чей-либо защитный ответ очень гневен. В свою очередь, этот гнев разыгрывается или же мазохистским образом восстаёт против самого человека. Необычайно, когда кто-то является объектом безумных частей другого, вперемежку смотря на своё собственное безумие. Однако, в данной группе, эта динамика могла теперь обращаться к каждому, кто открыт для такого исследования. Но такое исследование зависит от удержания неуловимого чувства безумия, чувства странности, которое, подобно безумному богу Дионису, пришло в эту группу. Входя в область непрошенным, Дионис может очистить тех, кто принимает своё сумасшествие, но становится опасным для тех, кто его отторгает. Таким образом, группа пережила своего рода визит бога безумства. Мы могли отвернуть его простым отрицанием его существования или создав очень простой порядок – только признавая, что присутствовали оба состояния. На самом деле, такое отрицание почти произошло, когда Нелл рассказала группе, что она знает, что у неё есть две части. Внезапно, странная природа момента изменилась, словно этого качества никогда не существовало.

Ухватить такие моменты крайне сложно. Если Нелл не была бы готова участвовать в стремлении возвратиться к странности её коммуникации, тогда любые попытки членами группы поступить так переживались бы как гонение. Но хитрая природа её безумного сектора, несомненно, всё еще не укрощена. Все мы начали действие с групповой сессии, когда она попросила группу обращать внимание всякий раз, когда мы «переживаем её» путями, требующими исследования. Еще раз уклончивая странность проникла в комнату. Мы могли бы (и хотели бы) избежать этого посредством расщепления, но группе удалось попытаться удержаться за странное ощущение новой просьбы Нелл. И вот теперь все стали довольно утомлёнными. Спрашивать её, действительно ли она хочет продолжить исследование, казалось несколько бесполезным. У нас возникло ощущение, как будто бы мы гнались за своими собственными хвостами. Огромная путаница обусловлена тем фактом, что её, по-видимому, рациональное требование сопровождалось чрезвычайным иррациональным чувством (разделяемым нами всеми) тотального нежелания исследовать то, о чем она спрашивала. Она пыталась помочь и, в конечном итоге, сказала: «Я знаю, что у меня есть две стороны». В какой-то момент, её утверждение даже стало забавным. Теперь она также видела гораздо больше из происходящего, чем смогла постигнуть к настоящему времени.

Что может быть получено благодаря данному исследованию? И, говоря языком алхимической метафоры, удалось ли снова сбежать нашему неуловимому Меркурию? Можем ли мы стать лучше, передавая расщеплению бразды правления? Мой собственный опыт показывает, что психе более великодушна (по крайней мере, иногда), чем всё это. Удерживание безумных моментов, даже несмотря на их исчезновение, и затем их восстановление, снова и снова, обладает трансформирующим эффектом. В некотором смысле, сдерживание безумия, даже краткое, создаёт нечто драгоценное (каплю эликсира), и пока человек верует и позволяет процессу постепенно исчезать, а, при активном старании, неоднократно сгущать, этот эликсир может обладать мощный влиянием на хаотический уровень, что нам и требуется.

Внимание к моему собственному туманному и диссоциированному состоянию помогло анализируемому мужчине углубить свою способность распознавать лимитирующую силу своей психотической области. Этот человек страдал от серии неудач в отношениях и растущего чувства отчужденности. Он начал сессию с замечания о своем чувстве развития лучших отношений с одним из своих детей. Я получил это, казалось бы, замечательное заявление, с «ментальным туманом», внутри которого я мог бы легко исчезнуть из контакта, позволяя ему идти к другой теме, как он и собирался поступить. Внутри этого туманного пространства я также имел тенденцию немедленно позабыть то, что он только что сказал. Перед этой сессией, анализ раскрыл психотический сектор, который прежде был спрятан его немалым страданием, разделяющими защитами, интеллектом и психологической проницательностью. Но, в конечном счете, стало ясно, что когда он был властным и безжалостным по отношению к другим (например, атакуя своими идеями своих сотрудников), то, на самом деле, он действовал через проекции, где эти люди в действительности были его матерью, которая на протяжении всей своей жизни была психотиком. Как результат этой предыдущей работы, я поинтересовался - что если мои диссоциативные тенденции с ним были знамением того, что его психотическая часть, возможно, предшествовала его новообретенной озабоченности по поводу своих детей. Таким образом, я спросил его, почему он считал, что ему следует исправить эти взаимоотношения. Он удивился моему вопросу, так как для него это было ясной вещью, которую следует сделать. Но вспоминая нашу предыдущую сессию, где он обнаружил свои психотические части, он признал, что его властное поведение, которое бессердечным образом не наблюдала собственную реальность его ребёнка на протяжении многих лет, в значительной степени несло ответственность за создание проблематичных отношений, приводивших его теперь к столь сильной боли. Когда он набрался достаточного мужества для признания того, что его психотические части все еще были оживлены и едва интегрированы, он заключил, что такое «исправление» было далеко не простым и, вероятно, бредовым (по крайней мере, в настоящее время). Это осознание создало для него значительный дискомфорт, и гнев по отношению ко мне далее помогал появиться сознанию этого властного и нарциссического поведения. Но это осознание также приводило его к пониманию его ограниченности этим теневым качеством.

Потом у него было замечательное сновидение, которое обнаружило едва сформированного ребенка женского пола. Ребенок был очень грустным, когда безуспешно пытался коснуться своих ушей. Анализируемый взял ребенка и помог ему коснуться своих ушей, и когда это произошло, ребёнок засиял от радости. Сновидение представляет сокровенное исправление способности выслушивать – того самого действа, который устранялся его грандиозностью. Этому трансформационному акту способствовало его умение чувствовать ограниченность своими психотическими частями. Наконец, через опыт существования, ограниченного его психотическими частями, появилось основание для выслушивания других, и чувство себя, всегда ускользавшее от него, начало укореняться в его психе.

Содержание деструктивных и бредовых качеств безумных частей

Неинтегрированные безумные области могут быть очень деструктивными. Например, человек, пытавшийся построить карьеру на фондовом рынке, начал со мной сессию с разговоров о его конфликтах на работе, и я вскоре обнаружил, что пребываю в своего рода оцепенении. Мой разум не мог следовать за ним более нескольких секунд. Я отметил это состояние, пытаясь столь строго, насколько мог, сфокусироваться на нём и понял, что я не могу это сделать. Я позволял этой диссоциации продолжаться, возможно, около 10 минут, хватаясь за области стабильности в его сообщении, комбинируя вместе нечто подобное нарративу из этих островков доходчивости, а также отметил, как я был по существу запутан тем, что он говорил. Эта путаница характеризовалась моей неспособностью запомнить то, кто кем был из определенных людей в этом нарративе, и я вовсе не был уверен, что смогу сказать что-либо без оправдания по поводу того, что я не следовал за тем, что он только что сказал. Я мог бы бороться с этой путаницей в несколько героической манере, работая над подчинением моего собственного ментального состояния, и в процессе разглядеть то, о чем он говорил, но я, казалось, с треском провалился. Вместо этого, я решил сосредоточиться на том, что в тот момент происходило в моем разуме. Я осознал, что мой ум ощущается как «надломленный». Таким образом, я спросил его, чувствует ли он своего рода внутреннюю атаку, и происходит ли раздробление его разума на мелкие части, что создаёт беспорядочность в разговоре. Он с готовностью признал эту внутреннюю атаку, спрашивая как я об этом узнал, и, стыдясь, согласился с этим, зачастую хроническим для себя, переживанием.

Так, я, по крайней мере, установил, что между нами существовало очень хаотичное состояние, и что безусловное нечто множество раз «подгоняло» его собственные ментальные процессы. Теперь я взял дополнительный шаг рефлексии, в отношении себя, по поводу тех противоположных состояний ума, присутствовавших внутри его хаотического состояния. Мог ли я различить противоположности среди доминирующей фрагментации и легкомысленности? Задавание этого вопроса непосредственно ему, помогло ему стать менее хаотичным, и он начать думать о взаимоотношениях, которые у него когда-то были.

Теперь он мог связать противоположные состояния с прошлой подругой - когда у них бывали бурные споры, а затем они чувствовали себя сексуально возбужденными и занимались сексом. Но это было не так просто, поскольку секс и состояние любви, которое он на мгновение чувствовал, быстро искажались. Это было так, как будто бы ощущаемое им отвращение быстро «заражалось» появлением Эроса. Далее он мог ассоциироваться со сходными состояниями со своей матерью. Он никогда по-настоящему не чувствовал любовь, которая была просто любовью. Вместо этого, ощущаемая любовь была развращенной, подлой и не заслуживающей доверия как позитивное чувство. Таким образом, в результате вопрошания противоположностей возник своего рода порядок. Теперь я мог сосредоточиться на нём, а он на мне. Некоторая неясность всё еще присутствовала, но это не было близко к тому, что существовало ранее. Как только он становился более «помешанным» в своей рефлексии, чувство хаоса между нами возвращалось. Это была периодичность хаотического опыта, которая предсказуема в смысле следования из любого расщепления тела-ума.

В некотором смысле, у меня появился своего рода контейнер для его переживания. Противоположности существовали, но он пребывал на одной стороне и, например, чувствуя любовь, мог быстро и довольно круто перепрыгнуть на другую сторону, где любовь и ненависть оказывались в слиянии. Затем он смещался исключительно к чувству ненависти, ссылаясь, например, на определенные детские переживания, и появлялось больше упорядоченности, даже чувство связности (Эрос между нами), а затем - возвращение к туманности, по мере того, как всё это исчезало. Находились ли мы, говоря языком Теории Хаоса, в «странном аттракторе»? Любое небольшой сдвиг моего внимания не приводил к упорядочиванию, существующему для помутнения и преобразования. Цельный процесс требовал спокойствия. Но у него была форма, хотя и одинаковая, которая должна была раскрываться снова и снова.

Эта безумная область анализируемого ужасно влияла на его работу биржевым маклером, а идентификация и начало сдерживания привели к последующему осознанию его пагубного поведения:

Если я получаю прибыль, рынок терпит поражение, и следующие позиции для входа будут плохими. Так, я удерживаю свою позицию, даже несмотря на все показатели, говорящие, что я не должен этого делать. Теперь ясно, что я должен был выйти раньше, но не стал так поступать. Я потерял. Но я не могу выйти, и не могу оставаться. Оставаться глупо. Только чудо может выручить меня.

Если рынок падал вниз, и он был «резким» (т.е. полагал, что он будет падать дальше), то он хорошо работал, поскольку другие, бывшие, например, в акции, несли потери, так как долго двигались. Так, резким движением, он отделился от остальных, в этом случае потерявших. Но если рынок смещался вверх, он не делал изменений и шел дальше, поскольку это означало присоединение к тем, у кого он выигрывал. Как правило, момент таков, что он должен быть способен почувствовать отделение от других - «быть индивидуальностью», по его словам. И только в падении рынка он мог чувствовать свою индивидуальность. Таким образом, он мог выиграть тысячу долларов, когда рынок шел вниз, но когда условия изменялись, он оставался с этой позицией, самоуверенный, что рынок снова спустится вниз, хотя каждый технический указатель, которому он доверял, показывал обратное. Он был захвачен этой позицией, и всегда терял всё полученное, и больше. И ничто не останавливало его. На всем протяжении, он потерял тысячи долларов. Измениться и пойти с победителями, стать одним из них, для него означало быть подобным служащему, как это следовало из его собственной системы. «Не я! Я индивид!» - восклицал он, в самоиздевательстве, которое не могло скрыть его странную правду.

Такое саморазрушительное поведение запускалось его психотической областью. Внутри этого сектора своего бытия, он изводился жадным преследованием слияния со своей матерью, и равномощным движением к сепарации. Остаться с каким-либо её представлением означало его смерть, так как он находился в невозможном состоянии тоски, связанной с тем, чего у него никогда не было - а именно любви и аккуратности, столь необходимых ему для процветания. Но всё это отсутствовало, а жесткая, властолюбивая мать была всем тем, что он знал. Таким образом, он остался слитым, в своей психотической области, с этим отсутствием, и, в то же самое время, пытался избегать своего невозможного состояния, всегда проваливаясь, совершая психический суицид. В вопросах же торговли, сопровождение выигрышной тенденции, включающую других, вызывало у него чувство ужаса и мучения в слиянии с недостатком любви и полным раболепием. Только сепарация была безопасной, и он отделялся от всех издержек, что достигалось только через бредовые убеждения и финансовое суицидальное поведение. Он совершал такую сепарацию посредством фонового чувства всемогущества и всеведения. Он знал лучше всех; остальные инвесторы были «простаками». И тысячи, тысячи потерянных долларов с трудом проделали вмятину в его системе убеждений. Делать что-либо, что присоединяется к другим, разрабатывать систему, которая будет работать и следовать тенденции, которой следовали другие, для него было те же самым, что и соединение с его матерью. Отделение, любым возможным способом, ощущалась как абсолютная необходимость. В то время как для многих людей, выигрыш означал бы акт сепарации, для него это могло означать раболепие.

Психотические части не могут постоянно интегрироваться без их принятия, что неизменно приводит к объединённой Самости. Было бы глупо иметь чрезмерно оптимистичное отношение, как это показывает следующий пример.

Мужчина, много лет анализирующийся по Юнгу и годами страдавший от сексуального и агрессивного насилия, причиняемого ему отцом, часто имел удивительные сновидения с Самостью. На одной сессии, он рассказал очень тревожный сон:

У меня был кусок радиоактивного черного углерода, у которого было внутреннее, красное свечение… Пока я двигался с ним вместе и не поставил его, он не разражался в пламя. Мне было интересно, каков по длительности его жизненный цикл. Как долго он удержит это тепло? Как мне распорядиться им? Я не знаю ответа на эти вопросы. Мне пришло в голову, что я могу бросить его в море, но я решил не делать этого.

Углерод (источник будущего алмаза), со светящимся, радиоактивным центром – это образ структуры Самости этого мужчины внутри психотического процесса, символизируемым радиоактивностью. Эта нестабильность ясна в сновидении, так как человек не может переносить радиоактивный материал без отравления. Для защиты, этот мужчина часто прибегал к инфляционным идентификациям с жестким, принудительным отцовским образом. Самость была для него реальностью лишь в определенные моменты и никогда не воплощалась.

Но даже в менее серьёзных случаях, когда аналитик встречается с психотическим сектором в анализируемом, часто задаёшься вопросом – как нечто целительное выходит из опыта ошеломляющего беспокойства, ужаса, смятения и унижения, которые, в конечном итоге, сводят человека к маргинальному функционированию. Такое беспокойство всегда преобладает в любом аналитическом процессе. Но иногда, сны могут рассказать нам, что мы взяли положительный след, несмотря на присутствие хаоса в переживании анализируемого (Шварц-Салант 1982, 53 - 60).

В ходе такого опасного и пугающего процесса, женщина, заполненная тяжелыми приступами параноидального недоверия, видела во сне:

Я должна исследовать, наблюдать и заботиться о сумасшедшей женщине – она делает вещи, которые другие не делают. Присутствует сильное чувство важности. Я должна видеть, что она получает безопасность с другой стороны, поскольку она безумна и бесстрашна. В её безумии – её отвага.

Храбрость анализируемой рисковать, подвергая своё параноидальное безумие анализу, несмотря на её страх получить от меня отказ, имела жизненно важное значение.

Психотическая часть, спроецированная на другого человека, или доминирующая структура внутреннего мира субъекта, искажают реальность. Обычно преобладают злорадные образы в сочетании с качествами личной родительской фигуры, зачастую производящие странные объекты, которые кажутся неподдающимися пониманию. Когда личность начинает интегрировать свою психотическую часть, это расширяет нормальное эго-сознание личности, но тревожным способом; ибо эго знает, что в областях безумия, оно не контролирует мысли и поведение. Аффективное поле психотической части пытается подать эго сигнал, что оно может действовать очень разрушительными способами внутри иллюзии нахождения под контролем. В некотором смысле, психотическая часть – это открытая рана, порождающая заблуждение; но принятие эго ограничений своего сознания и его собственной способности контроля может создать заботливое отношение к душе. Как говорит Лакан, «Не только человеческое бытие не может быть понято без безумия, но не было бы и самого человеческого бытия, если бы оно не несло в себе безумия внутри себя самого же - как предел своей собственной свободы» (1977).

Следующий пример иллюстрирует тайную и смертоносную природу психотической фантазии, которая была склонна проецироваться на мир и искажать отношения. Такие крайние содержания часто очень сложно сжать в любой вид согласованности, поскольку они не вписываются в идеальный образ аналитика, который есть у анализируемого.

Например, после шести лет психотерапии со мной, мужчина, действовавший ниже своих возможностей и в сфере отношений и в работе, и который переживал паническую атаку, когда пытался расширить свои горизонты, начал раскрывать уровни ненависти к отцу, основанные на экстремальном физическом насилии. Эти области были диссоциированы и анализу ранее никогда не удавалось успешно сфокусироваться на них. Когда он подвергался избиениям, он никогда не выплакивался, пытаясь нанести поражение своему отцу через диссоциацию от боли. Этот процесс, в конечном итоге, стал внутренним разделением, в котором он отрицал значительность этого насилия. Для нас оказалось несколько шокирующе начать чувствовать ужасные последствия действий его отца, так как они оставили ему экстремальное недоверие ко всем авторитарным фигурам. Взаимодействуя с миром, анализируемый всегда бессознательно преобразовывал людей, с которыми он взаимодействовал, в своего отца. Предстоящие встречи с людьми могли привести к бессоннице и почти подавляющей тревоге, которая исчезала при фактических встречах, когда реальность преобладала, и проекции, подобные психотическим, уменьшались. Эта ситуация на протяжении всей жизни была всё более болезненной, поскольку он был личностью необычного интеллекта и творчества; но оба этих качества лишь косвенно реализовались в мире как результат психотической (т.е. искажающей реальность) природе этого комплекса.

Во время одной конкретной сессии, анализируемый сослался на нечто, что делал с ним его отец, и я начал чувствовать интенсивный гнев по отношению к его отцу. Этот гнев был чем-то таким, что я чувствовал прежде, и я был в состоянии помочь ему с его собственной яростью, разоблачая совершенное насилие. Но теперь повторение этого процесса ощущалось чрезмерным, ибо я не ощущал, что больший гнев окажется плодотворным. Скорее всего, здесь предполагалось что-то еще. Описать как кто-либо обретает свойственный мне тип восприятия, всегда сложно. Обретение этого восприятия требует готовности отпустить «знание о» его ярости к отцу или его ярости ко мне в процессе переноса, и стать открытым для «незнания». С таким намерением, возникало новое восприятие, которое я называю «видением» процессов в психотической области. Анализируемый не только ненавидел или хотел убить своего отца, но под воздействием психотической области он, на самом деле, верил, что убил его. Глубокая тайна внутри него была раскрыта: он был убийцей, а не просто человеком, преисполненным ярости и желанием уничтожить своего отца.

Мне было очень сложно увидеть его как убийцу. Но для него было критически важно, что я вижу и понимаю его заботу о своей тёмной тайне, и что он структурировал свою жизнь для избегания видения или овладения увиденным. Это восприятие сопровождалось чувством, что на данным момент, он стал мне незнакомым.

В его случае, разница между психотическим расщеплением и невротической диссоциацией очевидна. Психотическое содержание, что он в действительности убил своего отца, не оберегалось невротической диссоциацией. Скорее, психотическое содержание относилось к глубокому, более примитивному уровню, который алхимики изображали как нижние воды Фонтана Меркурия, первая гравюра в RosariumPhilosophorum.

В результате такого искажения создаются громадные сложности. Например, становится возможным мнение, что примеры действительного физического насилия жертве только кажутся реальными, из-за силы этих внутренних, психотических искажений. Для этого пациента, «его убийство» его отца было как реальная тайна фактического преступления. Аналогично, психический инцест с жертвой мог быть как реальный и фактический инцест. Следовательно, и аналитик, и анализируемый могут легко запутаться в том, что произошло на самом деле. Кто-то может сказать, что все эти вопросы касаются внутренней фантазии, поскольку они столь значительны. К сожалению, такая редукция не полезна, так как если нечто действительно произошло и отрицается, события займут местопребывание в психотической области: личность будет чувствовать себя сумасшедшей. Таким образом, необходимо возвратить истинное восприятие и историю как только это возможно, чтобы уменьшить силу психотической области и потребность в разделительных защитах, которые беспрестанно ослабляют личность.

Я всегда видел этого человека как компетентного, открытого и храброго. Тем не менее, во время анализа, он, казалось, развивался мельчайшими шагами, несоизмеримыми с тем, каким я (или любой другой в его жизни) видел его. Было ли это позитивным смыслом его обольщения, результатом того, каким бы он хотел быть наблюдаем, в противоположность убийце? Я видел его как абсолютно искреннего, кого-то, кто всегда делает расчет на правду или попытку быть правдивым. Я очень его уважал. На самом деле, у него были эти качества. Вглядываясь в прошлое, я знаю эти качества в других с сильной психотической областью. Но был ли этот путь наблюдения его контрпереносной реакцией, предоставляющей зеркало для того способа, которым он видел себя? Научился ли он видеть себя таким образом, вместо противоположного видения, которое всегда таилось в нём? Этот нарциссический образ себя подтверждал существование только одной противоположностью внутри психотического сектора: другим абсолютным образом был убийца.

Перед этой сессией, моя работа с ним характеризовалась качеством дезинтеграции, которое делало моё внимание блуждающим и разломленным, если я быстро не удерживался от восприятия качества аннигиляции, влияющим на моё сознание. Фокусировка на любом моем восприятии этого пациента была недолгой. Моё восприятие брало другой фокус и в процессе, воспоминание того, что прежде происходило, было крайне сложным. Усилие обычно не удавалось, и я восстанавливал свою память о том, что случилось, только когда моё предшествующее восприятие «качалось» назад в моё осознание, как будто само по себе. Тогда я терял память предыдущего состояния. Тем не менее, когда я имагинально видел его глубинную тайну (что он был убийцей) это колебание пропадало. Как правило, всякий раз, когда я терял поле зрения этого видения его безумия, колебательная диссоциативная динамика анти-миров возвращалась.

Раскрытие заблуждений внутри психотической области часто критически важно. Например, закончив роман, анализируемая женщина не имела отношений несколько лет. Ситуация казалось странной, поскольку она была привлекательной и никогда не была так долго без отношений. В курсе анализа, она поняла, что придерживается бредового убеждения, что взаимоотношения, на самом деле, не закончились, и что мужчина вернётся. В части её разума, связанной с психотической областью, она все еще была с ним. Кроме того, тем же самым бредовым путём, она все еще была со своим отцом. Тотальность этого убеждения очень странна, так как побуждает аналитика видеть это скорее в качестве метафоры, а не психического факта, так как истина, которую личность не ставит под сомнение, все еще не возникла в сознании.

Аналитик должен научиться смотреть в хаотические области и пытаться предоставить/обнаружить своего рода контейнер, дозволяющий динамики этих областей. Это действие – неотъемлемая предпосылка для изменения, ибо психотическая область часто представляет собой prima materia, и содержит ключи к трансформации. Таким образом, зачастую необходимо обращаться к психотическим областям, когда они – проблемы заднего плана, никогда полностью не доминирующие на сессии и не полностью ломающие повествование.

Проблема, которая появляется далее – вопрос о том, как человек «вмещает» хаотические состояния ума.Сдерживаются ли они воображением другой личности, как в случае грёз матери по поводу страданий её дитя? Или требуется другой вид сосуда? Опыт показывает, что «третья область» как интерактивное поле может быть чрезвычайно творческим контейнером, посредством которого внутренняя жизнь анализируемого и восприятия аналитика могут значительно проясниться, а взаимоотГлава 4.

Динамики интерактивного поля.

Имагинальный опыт поля

Аффекты безумных частей личности имеют столь сильное и побуждающее воздействие, что индивидуальное эго аналитика зачастую не может уделять внимание этим аффектам без разобщения и постепенного появления и исчезновения фокусировки. Позволение существования процесса между аналитиком и анализируемым в «третьей области» - это имагинальный акт, в действительности создающий содержащий имагинальный сосуд, позволяющий переживание фрагментированных частей личности без искажения их тайны посредством анализа принадлежности этих содержаний и их исторического происхождения. Понятие объективности процесса не преуменьшает тайну субъективности. Также не преуменьшить опасности бессвязности и потери разборчивости, которые могут сопровождать попытки установить законы или объективные паттерны поведения психе. Но я не предполагаю объективности процесса в смысле научных подходов к природе, ибо объективность коллективного бессознательного не может быть известна, кроме тех случаев, когда это переживается индивидуальным сознанием. Тем не менее, такое переживание само по себе может быть информативным и углубляться осознанием паттернов, которые коллективное бессознательное являет к проявлению внутри контекста какого-либо субъективного пересечения с её процессами.

Согласно Юнгу и фон Франц, ключ к пониманию глубинных динамик «третьей области» как поля, лежит в качественном взгляде на «число». «Натуральные числа появились для представления типичного, всюду повторяющегося, общего движения паттернов психической и физической энергии», пишет фон Франц (1974, 166). Юнг использовал качественный взгляд на число в соединении с алхимическим символизмом, чтобы осветить глубокие сложности переноса и контр-переноса. При этом он, в сущности, заложил основу для понятия третьей области как поля между людьми, и для использования алхимического символизма как представителя трансформации паттернов энергии внутри поля. Косвенно Юнг признал, что алхимический символизм – это превосходный источник информации о процессах трансформации в третьей области. Более конкретно, Юнг и фон Франц обнаружили то, что древние алхимики осознавали сотни (а, возможно, и тысячи) лет перед ними - процессы трансформации в третьей области (или тонком теле, как это называли алхимики) могут наблюдаться как энергетические паттерны, предполагающие взаимодействие качественных чисел – от единицы до четырёх.

Алхимическое численное утверждение, особенно относящееся к динамикам поля, называется «Аксиомой Марии». Юнг (1954, 1963, 1968) и фон Франц (1974)имели к этому отношение, и я также обсуждал это с особой отсылкой к клиническому вопросу защитной идентификации (Шварц-Салант 1988, 1989). Аксиома, пример качественной логики донаучных культур, гласит:

Одно становится Двумя, а Два — Тремя, и [благодаря] Третьему Одно — Четвёртое.

«Одно» означает состояние до установленного порядка, например, Хаос алхимии, или то, как аналитическая сессия переживается в своей начальной стадии. Алхимики говорят о состояниях ума, которые «предшествуют второму дню», что значит – до разделения противоположностей. Это состояние Единства переживается как беспорядочность и запутанность. Только благодаря работе имагинального восприятия потоков и напряжений внутри него, могут быть постигнуты противоположности.

«Двое» - это начало создания «смысла» феномена, возникновение пары противоположностей. На этом этапе, достигаемом в большинстве форм анализа, аналитику становится известно о мыслях или чувствах, телесных состояниях, или, возможно, тенденции к ментальному блужданию и потере фокуса. Такие состояния ума могут отражать некоторые состояния в анализируемом. Аналитик, в зависимости от его собственной степени самопознания, может затем осознать вынужденное качество, и может применить это качество для понимания процесса пациента. Другая возможность состоит в том, что состояния разума и тела аналитика представляют противоположное, или дополнительное состояние по отношению к анализируемому (Racker 1968, 135 – 37; Fordham 1969). В обоих случаях, однако, аналитик следует за движение Одного, становящегося Двумя. В случае вынужденной проективной идентификации, аналитик добивается осознания синтонных противоположностей: одинаковое качество имеет место и в психе аналитика, и в психе анализируемого. В случае противоположной или дополнительной идентификации, аналитик переживает свою психику как содержащую одно качество, тогда как психе анализируемого содержит противоположное. Например, аналитик может переживать тенденцию говорить без особых ограничений, а анализируемый может чувствовать охваченность молчанием; или аналитик может ощущать подавленность, тогда как маниакальное качество будет доминировать в пациенте; аналитик может чувствовать отвращение или ненависть, а анализируемый может преисполняться чувствами любви и притяжения. Как правило, любая пара противоположностей может выражаться подобным образом.

К примеру, динамики поля в синтонно-подобной, контр-переносной реакции могут фокусироваться на тревоге. Чья это тревога – моя или анализируемого? Я могу интересоваться – интроект ли это, как часть процесса проективной идентификации, или же нечто моё собственное. Происходит ли эта тревога из моего психе или от анализируемого? Простое постулирование этого набора вопросов приводит меня к другому вопросу – имею ли я дело с парой противоположностей того же самого качества, проявленного как тревога? Такая пара противоположностей будет восприниматься как последовательные аспекты процесса, где тревога – это альтернативное чувство, как моё собственное субъективное состояние, а затем – как состояние анализируемого. Разграничение противоположностей в последовательных аспектах процесса, с одной стороны, и как две различные «вещи» с другой, восходит к философу-досократику Гераклиту (Kirk and Raven 1969, 189 - 90).

«Три» - это порождение третьей вещи, поля. Как правило, в аналитической традиции, аналитик, прошедший через такой процесс рефлексии, придет к выводу о том, что чья-либо тревога, в сущности, стоит под вопросом, как в процессе проективной идентификации. Но у аналитика есть возможность отложить суждение, и, как описывает Юнг, возыметь «противоположности, становящиеся сосудом, в котором уже теперь одна вещь и теперь другая плавают в вибрации, так что болезненное подвешивание между противоположностями постепенно изменяется в двустороннюю активность точки в центре» (1963, 14: параграф 296). Входя в этот вид процесса, аналитик должен быть готов пожертвовать степенью знания «чьего-либо содержания», с которыми ему приходится иметь дело, и представить, что содержание (в данном случае, беспокойство) существует в самой области, и необязательно принадлежат какому-либо человеку. Следовательно, содержание может быть имагинально навязано полю, которое аналитик и анализируемый совместно охватывают, так, что оно становится «третьей вещью». Юнг (1988, 1495 - 96) обсуждал такой процесс «сознательной проекции», а Анри Корбен (1969, 220) описывал его в суфийском понятии himma.

В результате такого имагинального навязывания и сознательного пожертвования интерпретацией, качество поля заметно и ощутимо изменяется: аналитик может осознать фактуру окружающего пространства. Сложно описать точнее и качество изменения в поле, и чувство вдохновения, присутствующее в такие моменты. Чувства оживляются, по мере того как цвета и детали становятся более яркими, и даже может измениться вкус во рту. Аналитик и анализируемый чувствуют прилив адреналина, или, говоря языком духовной терминологии, пожалуй, присутствие Божественного. Таким образом, «Три исходит из Двух», не как интерпретация, но как качество поля. В такие моменты, аналитик и анализируемый вдвоём пребывают в аналитическом тигле. Вхождение в аналитический тигель и достижение Третьего исходит из пожертвования «знания» аналитиком, т.е. пожертвования интерпретацией, что некто достиг и продолжает движение, вместо того, чтобы сосредоточить внимание на самой области.

«Четыре» - это опыт Третьего, так как оно теперь связано с состоянием Единства существования. Затем поле становится «присутствием» для обоих людей, и далее каждая личность, как это ни парадоксально, приходит внутрь этого присутствия и одновременно является его наблюдателем. Продолжение интенсивной концентрации позволяет достичь некоторых изменений в колебательном движении поля. Если доминирующее воздействие, определяющее поле, было беспокойством, человек мог бы почувствовать внутри тревогу, или как будто бы тревога была внутри него самого. И аналитик, и анализируемый чувствовали бы этот эффект. Когда чувство пространства или атмосферы изменяется, та часть колебания, в которой оба человека ощущали «внутреннюю» тревогу (т.е. опыт чувства внутри эмоции самой по себе), становится контейнером, преисполненным чувством «Единства».

При движении к Четвёртому, может переживаться алхимическая идея о том, что все субстанции (такие как сера, свинец и вода) имеют две формы (одна - «ординарная», другая – «философская»). В сущности, воздействия перестают переживаться как «ординарные», как «вещи», а, вместо этого, становятся нечто большим – состояниями целостности. В то время как вопрос «Чья это тревога?» может быть, таким образом, улажен, ответ никогда не представляет собой конечного результата, но скорее – он есть Третье на пути к Четвёртому, где тайна герметичности становится познанием. Внутри этого тигля, анализируемый может переживать свою тревогу по поводу поглощения и потери идентичности, вместе с аналитиком. Достижение этого состояния даёт возможность его осознания и чувствования как этот опыт может быть повторением такого страха слияния с матерью анализируемого. Таким образом, контейнер позволяет аналитику и анализируемому стать объективными наблюдателями и участниками оживлённого аффекта в настоящем времени, дабы пережить динамику состояний, что обеспечивает возможность проверки путей, которыми человек ранее переживал аффект в своей жизни и вызываемые им модели поведения, и изучить множество аналитического материала, который может стимулироваться. Таким образом, мы ищем «сосуд» и парадокс процесса, ибо сосуд без посторонней помощи может содержать загадочные, безумные аспекты нашего бытия, действительно позволяя нам раскрыть их тайну и позволить ощутить связь между миром, известным через «части» и связью этих частей с большей сферой единства (Юнг 1963, 14: параграф 662).

Переживание оживлённого поля, по мере того как оно объединяет участников в Третью стадию и раскрывает к трансцендентному в Четвёртой стадии, называлось «священным браком» вообще в древности и coniunctio алхимиками в частности. Это переживание открывает человеку чувство мистерии, которое может трансформироваться, почти как видение или «большое» сновидение, бывающие роковыми. Полученная в результате взаимность разделённого процесса представляет некоторое отклонение от предостережения Одигена: «Аналитик и анализируемый не вовлечены в демократический процесс взаимного анализа» (1994, 93 - 94). В то время как асимметрия аналитического процесса никогда не должна забываться, важные моменты разделённого опыта (как если пережить перенос важнее, чем истолковать его) дают анализируемому больше храбрости для переживания желания слияния и страхов. В этом «сосуде», анализируемый может начать видеть, что процесс единения существует за пределами смерти через слияние, что этот процесс имеет архетипическое измерение и что переживание его numinosum имеет много общего с исцелением.

Порой аналитик и анализируемый тотально переживают противоположные состояния. В алхимической терминологии, этот опыт может быть понят как аспект процесса, в котором «Одно становится Двумя». Начнём с того, что один или оба из участников в этом взаимодействии должны сознательно отделиться от состояния слияния (Одно) и признать пару противоположностей для проработки (Два). Впрочем, после такого признания, аналитик может использовать этот дуальный уровень противоположностей для интерпретации взаимодействия.

Например, в случае с женщиной, которой было тяжело уважать своё собственное художественное творчество, Третье было осознанием, что она вновь переживала, через перенос, маниакальное узурпирование отцом её собственных творческих идей. С раннего детства, всякий раз, когда она разделяла с ним свои прозрения или идеи, которые её волновали, он не принимал их, не признавал их и не реагировал на них как бы это ожидалось в нормальном взаимодействии. Вместо этого, он запускал свободные ассоциации своих собственных творческих идей, требуя от неё отображения и идеализации его и его творчества. В интерактивном поле, я почувствовал импульс для представления, демонстрации своего знания, тогда как она сидела, чувствуя сдерживание, и неохотно раскрывала нечто ценное своей души. Мы осознали, что вновь пережили отношения между ней и её отцом. Она поняла свою восприимчивость к такому динамичному (как фактически повторное проживание) желанию её отца ограбить её творчество и истинную структуру её чувства себя. Такое осознание имело огромное значение, ибо оно привело к жизни ужасный интерактивный процесс, подавляемый анализируемой, который значительно затрагивал всю её жизнь. Она либо избегала творчества, либо становилась захваченной манией, когда пытались позволить своему творчеству выражаться.

В другой раз, аналитик может, однако, выбрать отказ от такого знания и пожертвовать им ради состояния «незнания», позволяя «неизвестному» быть в центре внимания. Затем аналитик может интересоваться: какова природа поля между нами, или что собой представляет природа бессознательной диады? Таким образом, аналитик и анализируемый могут вдвоём открыться полю как объекту своего внимания. В процессе противоположности, маниакальная речь/молчание, могут осуществить сдвиг, с текущего чувства аналитика в подконтрольное безмолвие, и у анализируемого будет приходить одна мысль за другой. Осознание противоположностей может колебаться, до тех пор, пока не начнет ощущаться новый центр, Юнговская «двусторонняя точка»; и из этого центра само поле начинается оживать. Противоположности, в свою очередь, могут показывать себя обладающими только отдельными фрагментами более далекой, углубленной и зачастую очень архаичной фантазии. Аналитик и анализируемый могут обнаружить сцену первичной фантазии, в которой маниакальная речь представляет собой сублимированную форму опасного фаллоса, а противоположность, безмолвие – разложившийся труп, оставшийся от тела, убитого завистью. Хотя такие образы могут быть историческими в смысле того, что анализируемая бессознательно переживала фантазии своего отца и свои реакции на них, поле само по себе имело архетипические процессы, отличные от исторических уровней, столь же важные, какими могли быть первые. Например, когда аналитик и анализируемый «видят и переживают» аффекты и образы бессознательной диады (каждая личность своим собственным путём), архаичные и деструктивные формы диады могут измениться в более позитивные формы. Такая новая диада может рассматриваться как также обладающая настоящим временем в отношениях отец-дочь. Вместо того, чтобы быть просто исторически обоснованной интерпретацией, движение от Двух к Трём может стать новым опытом поля.

Как и в предыдущем примере, аналитик и анализируемый могут стать субъектом по отношению к полю, в том смысле, что отказ от силы или знания о другой личности оставляет человека в позиции фокусирования и под воздействием самого поля. Этот фокус может включать опыт менее архаичных форм, которые могут привести к освободительным прозрениям. Чья-либо субъективность усиливает поле, и его объективность взаимодействует с аналитиком и пациентом. Далее возникает другой вид Трёх, где противоположности превзойдены. Фактически, Третье может быть состоянием единения, алхимическим coniunctio. На этой стадии, аналитик и анализируемый часто чувствуют поток, присущий этой области, где они поочередно ощущают тягу и сепарацию от другой личности. Эта динамика – ритм coniunctio, по мере того как «Три» поля становится «Одним Четвёртым». «Число четыре», предполагает фон Франц, «образовывает “поле” с внутренним закрытым ритмическим движением, которое разветвляется веером от центра [и] сжимается обратно к центру» (1974, 124). Кроме того, движение от Трех к Четырём –единственное, в котором чувствуется конечность (фон Франц 1974, 122). Уровень Троичности не обладает чувством границ Четвёртого. В некотором смысле, уровень Третьего вызывает интерпретацию как экспансивный акт, но, возможно, также как акт, защищающий аналитика от своего рода близости, которая развивается в движении к Четырём. Ибо в движении к Четырём, вовлекается «целостность» наблюдателя (фон Франц 1974, 122), приводя к парадоксальному чувству субъективной объективности и чувству Единства.

Однако, в случае с переживанием творчества юной женщины в связи с её навязчивым отцом, психе анализируемой всё еще содержит предыдущий образ фактического или имагинального насилия. Как изменить это психическое состояние? Конечно же, не путём наложения нового образа или вспоминая пережитки некоторой позитивной жизненной фантазии, которая тоже имела место, так как негативное, деструктивное состояние слияния слишком сильно, чтобы затрагиваться историческим вспоминанием других состояний. Существует ли процесс, который действительно извлекает, растворяет или трансформирует первоочередный образ, будь то энграмма фактической оскорбительной истории или интроецированная первичная сцена травмы? Отвечая на этот вопрос, динамика поля в известной степени играет свою роль, которая особо отлична от идей поля, основанных на одной субъективности. Переживание поля с его собственными объективными динамиками, и под воздействием этого опыта, представляет собой путь трансформации внутренних структур. Новые формы, создающие порядок, в противном случае подавляются и могут возникнуть фрагментированные части психики.

Динамика поля также играет центральную роль в процессе воплощения архетипического опыта в душевной, чувственной реальности. Есть точка зрения, что каждый ребёнок знает уровни нуминозного от рождения, и затем забывает это осознание в той или иной степени, в зависимости от того, насколько диада мать-ребёнок способна содержать в себе священное присутствие. Мать, в проекции, представляет собой первого носителя духовной энергии ребёнка; но ребёнок может знать эту энергию даже перед процессом проецирования. Или же, может иметь место мнение, что духовные уровни, которые никогда не были осознаны индивидов каким-либо образом, могут, тем не менее, вторгнуться из коллективного бессознательного. В любом случае, человек зачастую остаётся с дилеммой осознания нуминозного, которое затем теряется в травме и требованиями жизни в пространстве и времени, инерции материи. Кроме того, это осознание продолжает жить в бессознательном, или как уровень «потерянного рая», или как духовный потенциал, о котором по своей природе знает душа, с вековой проблемой его воплощения в чувственный центр психе. Переживание интерактивного поля образует способность облегчить этот процесс воплощения, который, как поясняет Адам МакЛин, представляет собой фокус Splendor Solis (1981, 83).

Кроме того, также можно кратко воспринимать имагинальную реальность, которая кажется свойством самого поля, которое подобное переживанию временного качества момента. Аналитик и анализируемый могут осознать образ, ощущаемый возникающим из поля и осмыслить состояние обоих людей. Каждая личность может предлагать своё чувство образности поля, как в Юнгианской концепции активного воображения. Результат может быть подобен «диалоговому рисованию», в котором чувство поля конструируется из образности, созданной каждой личностью. Интерпретация связанных образов в классическом смысле и затрагивание ранее прорабатываемых вопросов блокирует такое осознание поля. Вместо интерпретации, каждый переживает качество момента в поле, иногда вербализируя опыт, а иногда оставаясь безмолвным. Активное, сознательное переживание энергий и паттернов, которые могут быть восприняты в поле, переживание их здесь-и-сейчас, по-видимому, влияет на поле и оживляет его, как если бы оно было живым организмом. Иногда воздействия поля почти подавлены, а в другие моменты уделить внимание полю практически невозможно. Экстремальные хаотические состояния разума (в любом человеке) могут сделать очень затруднительным позволение полю стать объектом, мешая одиночному восприятию образности поля.

Если мы зацепляем поле, мы можем осознать глубокий организационный процесс, прежде бывший бессознательным. Аналитик и/или анализируемый могут чувствовать или постигать интуитивно этот организационный процесс как непрерывный, но необязательно познавать его в реальности времени и пространства, где обычно обитает эго. Поле обладает парадоксальной природой существования, созданной через акт подчинения ему, в то же время будучи вездесущим increatum, процессом за пределами времени. Входя в имагинальный мир поля, человек должен отказаться от высокой степени контроля эго, но не до степени слияния с другим человеком и не в смысле разделения эго на иррациональную, переживающую слияние часть и рациональную наблюдательную составляющую. Требуется нечто большее, желание пережить поле так, что может непременно раскрыться ограничение любой концепции, которая имелась в состоянии многозначительного индивидуального взаимодействия, будь то аналитический случай или личный. Через веру в большой процесс, человек зачастую может обнаружить, что частная форма поля, на самом деле, далеко более архаичная и сильная, чем что-либо представляемое. Этот опыт существующей формы, и создание/обнаружение новых форм, может обладать преобразующим эффектом на внутреннюю структуру и может позволить новым структурам воплотиться.

Опасности интерактивного опыта поля

Алхимики часто говорили, что «эликсир» или «камень» был и лекарством, и ядом. Подобно этому, поле как «третья вещь» со своей собственной объективностью может быть как благословением, так и проклятием. Нам следует быть в курсе четырёх особых опасностей, присущим применению этого подхода интерактивного поля к отношениям.

Избегание нигредо

Интерактивное поле создаёт широкий спектр состояний, которые могут варьироваться от интенсивного эротического тока и желания до буквальных состояний эмоциональной и умственной вялости и полного отсутствия связи. Так как эти последние состояния столь проблематичны в связи с создаваемой ими болью и наносимыми ударами (особенно по нарциссизму аналитика) – их противоположность, в которой могут проявиться эротические токи, создавая интенсивные поля объединения и глубинное познание другого, становятся чрезвычайно привлекательными. Аналитик может выбрать фокусировку на этих высших заряженных состояниях во избежание эмоционального омертвления – например, ссылаясь на приятный прошлый опыт связности и/или бессознательное представление таких переживаний. Такие акты обладают сильным, побуждающим воздействием, и они могут использоваться для избегания чувствования тёмных состояний разума, которые, как правило, сопровождают coniunctio.

Неудачное оценивание структурного качества бессознательной пары

Coniunctio, формирующееся из бессознательных психе двух людей, может обладать позитивной или негативной природой. Юнг признавал, что опыт coniunctio может привести к созданию родственного либидо (1954, 16: параграф 445), выходящего за рамки иллюзии переноса. Проблема в том, что существуют многие формы coniunctio, и в то время как поле желания может сопровождать ряд из них, эротика поля не может быть должным образом оценена без осознания структурного качества бессознательной пары, содержащего и определяющего coniunctio. Например, Rosarium Philosophorum изображает пару «Короля» и «Королевы», участвующих в акте совокупления. Но ранний алхимический текст, Turba Philosophorum, изображает пару, состоящую из дракона и женщины, сплетённых в неистовом слиянии, приводящим к смерти. Страсть, сопровождающая этот образ не имеет модуляции и контроля страсти, изображённых в Rosarium. В обоих случаях, эротическое качество coniunctio должно быть рассмотрено как качество поля и не как нечто имеющееся в собственности или то, с чем происходит идентификация. В клинической практике, как и в отношениях в целом, человек часто находит, что более сознательная любовная связь, несмотря на свою подлинность, также представляет собой путь сокрытия более опасного поля слияния. В то время как сексуальность может скрыть беспокойство в переносе, сексуальность может скрыть чудовищную природу бессознательной пары.

В этой связи, я изредка консультировался у аналитиков по поводу случаев, когда прошли годы после завершения. Аналитики сообщили, что хотя лечение закончилось, казалось бы, хорошо, они периодически соприкасались со своими прошлыми пациентами, которые сообщали о мучительном чувстве упорных желаний контактировать с аналитиком в последующие годы. Стало ясно, что эти анализируемые страдали от боли необладания действительными эротическими энергиями coniunctio, которые бы привели к гораздо худшей ситуации. Но в случае этих пациентов было важно, что аналитики вовлекались в признание и выражение того, что они – тоже страдательная жертва, вовлеченная в фокусировку на высшем благе в необходимости поддержания границ. Аналитики проделали хорошую работу, поскольку позаботились о границах, но их контрпереносная устойчивость к чувству боли утери эротической связи (которая также ощущалась) оставила анализируемых в ужасно затруднительном положении. Аналитики откололи эти чувства, и в действительности, анализируемые остались удерживать всю боль ярости и отчаяния единения, которые не завершались. Эти пациенты только освобождались от этой муки, когда снова бывали на аналитических сессиях, а аналитики могли признавать своё собственное страдание по тем же самым вопросам.

Ошибочное принятие coniunctio за цель работы

Величайшая опасность работы внутри разделяемых полей появляется, если аналитик считает, что coniunctio, состояние единения противоположностей, такое как слияние и овладение перспективой в трансцендентном Третьем – это фокальная точка аналитического процесса. На самом деле, фокус аналитика в равной степени необходим и для nigredo, тёмного, дезорганизованного состояния, сопровождающим все состояния coniunctio. Алхимическая литература – кладезь информации по этому вопросу. Всякие трансформации, настаивают алхимики, происходит через смерть и гниение, которые сопровождают состояние единения. Если аналитик знает эту последовательность, готов искать и работать с аффектами отхода, замешательства, вялости и бессодержательности после сессии, на которой было достигнута связь «Я-Ты» объединенного состояния, он обычно на безопасном пути.

Нельзя не подчеркнуть, что nigredo, смерть структуры и ужасающие аффекты, обычно ассоциируемые с безумными появляющимися частями – это высоко оцениваемая субстанция анализа, как это было и для алхимиков. Хотя сильный негативный перенос сопровождает nigredo, аналитик может использовать предыдущий опыт единения в качестве способа избегания опыта негативных аффектов и связанных болезненных состояний ума. Так как он может также пытаться воссоздать соединённое состояние или иначе разыграть гнев на отсутствие пассивной идентификацией с диссоциативной природой качества поля нигредо. Вместо этого, аффекты должны быть найдены среди их мягкого течения, что непростая задача, когда более приятное и даже блаженное состояние единения предшествовало им. Такое уважение динамик поля, в которых объединенные состояния и смерть структуры встречаются в последовательности, представляет собой лучший путеводитель к использованию концепции поля и почтению его архетипического измерения. Контрпереносное сопротивление – это общая проблема анализа, но она особо усиливается во взаимном опыте поля. Если аналитик будет искать негативные чувства после опыта единения с анализируемым, или наоборот, если аналитик отметит такие негативные чувства и поразмыслит, что некоторый уровень coniunctio может иметь бессознательное происхождение, тогда nigredo может стать фокусом делания.

В особом случае, когда приходится работать с людьми, ставшими жертвами инцеста, coniunctio особо проблематично, поскольку предлагает столь большие ожидания для исцеления. Как и в поговорке, «бог, который причиняет боль – это бог, который лечит», опыт coniunctio может помочь исцелить злоупотребления инцеста, но только если результат nigredo оказался удачным. Для жертвы инцеста особенно чувствительно и отвратительно чувство предательства и одиночества, которые неизбежно присутствуют в фазе nigredo. Если аналитик не может или не желает честно иметь дело со своей неспособностью установить связь с nigredo в его отрицании эмпатии, особенно с анализируемыми, которые были осквернены в результате насилия или инцеста, анализируемый будет чувствовать себя ужасно небезопасно, и coniunctio будет переживаться как не более чем дразнящий ложными надеждами объект, результатом чего станет повторное травмирование.

Непризнание трансовых состояний

Личность, страдающая от диссоциативного расстройства, которое обычно встречается у людей, пострадавших от травмы заброшенности и/или сексуального или физического насилия – всегда, в той или иной степени, находится в трансовом состоянии. Так как подход к полю сам по себе стремится к образованию мягкого гипнотического состояния, могут быть совершены серьёзные ошибки, вплоть до тревожных предупреждений. Серьёзные ошибки могут случаться не только посредством того, что кто-то что-то делает (это достаточно легко запретить), но через то, что кто-то говорит и даже себе представляет. Дело в том, что бессознательное аналитика резко стремится быть испытанным диссоциированным анализируемым, как будто с помощью повышения способности к ESP. Как правило, диссоциированный анализируемый имеет тенденцию воспринимать заявления аналитика в очень буквальном смысле, тогда как аналитик считает себя говорящим метафорами. Эта путаница особенно опасна, когда аналитик обходит негативные аффекты и может использовать связующую силу процессов «третьей области», интерактивного поля, чтобы отделить эти аффекты, стимулируя взаимопонимание там, где, на самом деле, главное качество взаимодействия – это отсутствие связи. Только если аналитик предупрежден об опасности процесса диссоциации, он может равномерно приступить к рассмотрению распределения с процессами как интерактивным полем. Часто должны пройти годы работы с аналитиком, чтобы принять меры в отношении диссоциативных состояний, и только тогда поле может переживаться с некоторой степенью безопасности.

Как только опасности, подразумеваемые в опыте поля, становятся частью осознания аналитика, он может более уверенно раскрыть имагинальные процессы, необходимые для постижения динамик поля. Эти процессы внутри поля лежат в спектре, существующем между духовной и материальной жизнью, противоположностями, проявляются для эго посредством того, что Юнг называл психическим или соматическим бессознательным (Юнг 1988, 1: параграф 441).

Поле, познаваемое посредством психического и соматического бессознательного

Бессознательное состояние человека выражает информацию и опыт в ментальной, духовной и телесной формах. Юнг ссылается на ментально-духовные формы выражения как на психическое бессознательное, а на телесные формы как на соматическое бессознательное. Психическое и соматическое бессознательное дополняют друг друга в том смысле, что они знают на опыте тот же самый материал, но разными путями. На самом деле, при работе с психотическими состояниями людей, которые в остальной своей жизни нормальны, множественная интеграция психотического материала может быть понята через опыт телесных состояний, так как они затрагивают природу интерактивного поля способами, которые не могут быть столь легко наблюдаемы через только лишь психическое бессознательное. При обращении к соматическому бессознательному, мы можем временно утратить структуру и упорядоченность наших умственных выгод; но мы можем восстановить смысл и правду, присущие психофизической тотальности события или переживания. Таким образом, человек может оживить осознание взаимодействия и непрестанного потока между умом/духом и soma, что существенно для восстановления живого опыта самого поля.

На ментально-духовном уровне, т.е. уровне головы или разума, психическое бессознательное переживается как образы, паттерны, причинность, смыслы и история. Психическая бессознательное предоставляет нам образность наших ментальных и духовных процессов. Эти образы обязательно привносят порядок и logos, которые, по своей природе, «упаковывают» всё в единую целостность, чтобы здесь могло функционировать сознание. Мы не можем начать идентифицировать или понимать что-либо без мыслительного процесса и сопутствующего ему разделяющего воздействия. Через психическое бессознательное, аналитик может воспринимать разупорядоченные части психе анализируемого, их влияние на эго, мышление и сплоченность аналитического процесса.

На уровне тела, соматическое бессознательное переживается как боль, дискомфорт, напряжение, сжатие, энергия, возбуждение и другие воплощенные чувства. Бытие воплощенным означает особое состояние разума, в котором личность переживает своё тело специфическим способом. Например, некто становится сознательным по поводу тела в смысле осознания его размеров. Посреди этой осознанности, у человека имеется особый опыт бытия в нём, что может описываться как чувствование ограничения в телесном пространстве. Такое состояние требует свободного потока дыхания, ощущаемого как волна, движущаяся вверх-вниз по телу; затем, человек начинает чувствовать своё обитание в теле. В этом состоянии, тело представляет собой контейнер, существующий между материальным телом и разумом. Алхимики называли это срединным Меркурием; другие именовали его астральным телом, тонким телом и Каббалистическим Йесод (Юнг 1963, 14: параграф 635); Юнг называл его соматическим бессознательным (1988, 1:441). Алхимики и маги древних времён Ренессанса считали, что эта середина – субстанция, ощущаемая внутри человеческого тела, но также текущая на всем протяжении пространства и формирующая пути течения воображения и Эроса.

«Быть воплощенным» – это переживание тонкого тела, и каждый комплекс, представляющий собой группу ассоциаций в бессознательном, характеризуемых общим чувственным тоном и основанием в архетипическом фундаменте, может обозначаться как «обладающий тонким телом». При образовании комплекса, его тело, в той или иной степени, наследует тело эго. Например, анализируемый мужчина, имеющий трудности с ощущением собственной автономии, необычно оживлённый и понятный в начале сессии со мной, метафорически утверждал: «Сегодня я проснулся в своём собственном доме». Он продолжил объяснять, что обычно он пробуждается «в доме своей матери». Он использовал эту метафору для выражения переживания потери своего собственного осознания тела; вместо этого, он чувствовал поглощенность образом тела своей матери или телесным образом, сконструированным их взаимодействием на протяжении его детства. Когда он пробудился «в своём собственном доме», в своем собственном теле, он почувствовал определённые бизнес-проблемы своей жизни как требующие внимания вопросы; когда он пробуждался «в доме своей матери» эти же самые проблемы ощущались как подавление и преследование. Его поведение далее приобретало качество «как будто», в резком отличии от ясности и силы, проявляемых в случае пребывания «в его собственном доме».

Тело комплекса должно быть растворено. Данная идея (которая на уровне психического бессознательного должна быть работой человека с негативными интроектами, искажающими подлинность) обозначается в алхимической литературе фразой «уничтожение тел». Например, в Turba Philosophorum говорится: «Возьми старый тёмный дух и уничтожь и истязай с ним тела, до тех пор, пока они не изменятся» (Юнг 1963, 14: параграф 494). «Старый тёмный дух» - это часто ярость, стыд и паранойя личности, отделившиеся от осознания в первые годы жизни, и этот раскол гонит человека за пределы тела. Установление контакта с этими мощными аффектами, ощущаемыми катастрофическими в отношении самой жизни, часто представляет собой только путь к «уничтожению тел», прекращению жития в телесных образах, содержащих чужеродные качества, блокирующие жизнь.

Психотический материал воздействует на сознание человека, как если бы он атаковался ощущениями и деталями без значения и порядка. Уилфред Бион обозначал такой материал как «бета продукты», и он разработал теорию «эмбриональной мысли, формирующей связь между чувственными впечатлениями и сознанием» (1970, 49). Проблема связи этих областей была фокусом многих донаучных спекуляций в теории магии и её философским обоснованием в мысли Стоиков. Но теория магии обращается к этой связи иначе. Вместо теории мышления, алхимики и маги фокусировались на теории воображения. В великом видении взаимосвязи всех уровней реальности, они представляли себе тонкое тело через фантазию, сцепляя волокна, известные как vincula (иногда называемых pneuma), которые связывали тело и разум, людей и (в зависимости от автора) уровни, составляющие планетарные сферы и запредельное. Но во всех этих подходах, воображение представляет собой связующего агента, ибо язык души – суть образность. И наиболее важно, часть тела – сердце человеческих существ и солнце Космоса – действует как центральная станция, ориентирующая процесс трансмутации чувственных впечатлений в сознательность. Сердцевина – это «сердечный синтезатор», который Аристотель именовал «Руководящим Принципом».

С точки зрения этого подхода, человек может работать над вопросами создания связей и образов, имея дело с психотическими состояниями посредством соматического бессознательного. Внутренняя, имагинальная связь противоположностей аналитика, которая ощущается в качестве элемента связи внутри поля, будет переплетаться с менее сформированной и связанной тканью анализируемого, с конфигурацией сломленных отношений. Как следствие, человек может работать этим «анимистическим» способом, который возвращает назад к древней традиции магии, к тем же самым вопросам, к которым пытались обращаться и более современные теории, такие как у Биона. Но в древней традиции, центральный орган мысли – это скорее сердце, чем разум. Из воплощенной связи с соматическим бессознательным, человек фактически чувствует поток связи между собой и другими, поток, который обладает своим собственным, центрированным в сердце, видением.

Работа через психическое бессознательное имеет духовную ценность и создаёт способность находить порядок и значение в хаотических состояниях. Но работа посредством соматического бессознательного более касается души, чувства жизни внутри и между людьми, а особенно переживания энергии или жизни пространства отношений, где обитают оба человека. Мироощущение, которое развивается из работы с психическим бессознательным связано со знанием и его достижением. Мироощущение, возникающее из работы с соматическим бессознательным касается не проекций и интроектов, но переживания отношений. Однако, искателю следует оставаться внимательным, ведь чьи-либо диссоциированные области, с которым мы можем иметь дело (или расщепление ума-тела) могут обладать побуждающим воздействием, склонным уводить нас за пределы нашего собственного воплощенного состояния.

Алхимикам связующая область тонкого тела была известна как Меркурий. Его качества, перечисленные Юнгом в его эссе «Дух Меркурия» (Юнг 1967) – это все качества поля отношений. Данное поле затрагивается внутренними связями каждой личности, содержащимися между противоположностями. Области внутри индивида, в которых противоположности ни разделены, ни начинают соединяться, сильно воздействуют на природу поля. Расщепление тела-ума аналитика или анализируемого, зачастую имеющее место в реакции на психотические области собственной личности аналитика или пациента, будет также воздействовать на поле.

В четверичной модели переносных-контрпереносных отношений, связь сознательного и бессознательного аналитика воздействует на ту же самую линию связи в анализируемом. Но также связь сознательного и бессознательного влияет на взаимосвязь бессознательное-бессознательное. И любое сопротивление человека бессознательному, переживанию связи в тонком теле или родственном поле определяет соответствующее воздействие на другую личность. Таким образом, серия путей, описанных Юнгом между четырьмя точками, создаваемых сознательным и бессознательным обоих людей, представляет отношения, которые могут активироваться, хорошо это или плохо, любым человеком, а их взаимосвязь может обладать целительным или вредным воздействием на родственное поле внутри индивида.

Таким образом, мы можем говорить об «интерактивном поле», хотя мы не подразумеваем какую-либо обычную причинность этой терминологией – не более, чем Юнг, когда он говорит о проекциях, как о реактивных снарядах, обитающих в позвоночном столбе! Скорее, речь о феноменологическом пути работы с опытом, с тем преимуществом, что эта терминология позволяет своего рода визуализацию родственного опыта.

Поле и восприятия, возникающие из соматического бессознательного, могут иллюстрироваться случаем с женщиной, которая перенесла незначительную операцию. Мы в значительной степени исследовали наше взаимное поле, как правило, с точки зрения психического бессознательного. Я нашёл весьма удивительным её способ разговора о собственном теле. Неважно, что она описывала органическое состояние – у меня было ясное чувство контакта с ней. Я не испытывал диссоциации, и, кроме того, имел отчетливое чувство, что её тело было здорово. Это «хорошее качество» было ощутимо. Я чувствовал, подобно врачу, способность говорить о любой телесной функции или органе с полной открытостью.

Но когда она любым способом говорила о сексуальности (или если сексуальность была представлена в материале сновидения), это связанное телесное чувство полностью исчезало. Казалось, что любая отсылка к сексуальным ассоциациям представляла иной телесный образ. Затем, чувство пространства или поля между нами радикально изменялось и уменьшалось в энергии, оно становилось мрачным и скучным, лишенным любого чувства родства. Единственная связь между этим состоянием и предыдущим, которое мы с ней знали, происходила, когда я чувствовал скуку и безжизненность в своём собственном эмоциональном состоянии, под воздействием разделенных противоположностей в её психотической части. Но я не видел плодотворности в исследовании своих внутренних состояний с ней в терминологии проективной идентификации. Она всегда настаивала, что эти состояния безжизненности и скуки были, в первую очередь, моими собственными ответами на взаимодействие с ней. Но когда мы, в конце концов, имели дело с её шизоидными состояниями, её ужасом и унижением, при ощущении такой слабости эго, становилось ясно, что безжизненность, ощущаемая ей во мне (которую я более не чувствовал на этой стадии работы) была путём, которым она переживала свою мать множество раз в раннем детстве.

Это состояние безжизненности не пребывало более во мне, но становилось качеством поля между нами, которое она осознавала. Она чувствовала, как если бы её тело изменилось и что у неё было два тела – одно плотское, а другое – проявленное тёмными и разупорядоченными способами, когда появлялись какие-либо относящиеся к либидо вопросы. Было чувство, как если бы её тонкое тело было захвачено неким тёмным духом, который мог доминировать в нашем интерактивном поле.

Далее у неё было удивительное сновидение, где она была одета в тёмную, старую ночную рубашку, и её нужно было встать и начать свой рабочий день. Но она не могла снять одежду и независимо от своих попыток, застревала в ней. Она подумала о том, чтобы принять душ, но поняла, что это сделает её только тяжелее. Единственным путём остановить этот подобный пытке процесс было пробуждение себя от сновидения.

Ужасное состояние сна постепенно прояснилось. Вместо понимания этого образа ночной рубашки как, например, тени анализируемой, воплощенный фокус на поле раскрыл другую точку зрения: одеяние было образом тела её матери, несущим безумие, депрессию и отчаяние в ответ на тот факт, что её мать была жертвой кровосмешения. Мать постоянно вынуждала пациентку идентифицироваться с ней на протяжении её жизни. Например, анализируемая помнила, как мать говорила ей, что они схожи в том, что им не нравятся мужчины. В то время как анализируемая знала, что это не правда, опасаясь непредсказуемого насилия матери, она ничего не сказала и даже иногда соглашалась с этим. Имели место многочисленные примеры таких прямых и навязанных проекций, которым анализируемая не могла сказать «нет», так как эти проекции были только формой её контакта со своей матерью, и она также глубоко опасалась её ярости, если осмеливалась отделиться от неё. Таким образом, пациентка буквально одевалась в безумие своей матери, чтобы чувствовать слияние с материнским телом. Когда образ тела её матери оживлялся, я не мог контактировать с ней при любом эмоциональном чувстве.

Поскольку мы работали с психическим бессознательным, установили её психотический сектор и чувство ментально-духовного «я», мы, в конце концов, получили доступ к этому материалу. Но анализируемая могла начать принимать меры для отделения от чуждых эго факторов, которые безумие матери представляло только через переживание соматического бессознательного и осознание её «двух тел». Она могла признать, как это телесное состояние изменило поле между нами. Теперь я мог воплотиться с ней и чувствовать смерть и тьму, пронизывающие оккупированное нами поле. И она могла. Только тело позволяло прямой опыт в этом случае. Как отмечал Юнг, мы переживаем бессознательное через тонкое тело более прямыми способами, гораздо более ощутимыми, чем посредством психического бессознательного.

Как следствие этой работы, анализируемая, в конце концов, стала способна полностью отторгнуть материнские проекции, даже несмотря на переживание испуга при дерзновении исполнения этой сепарации. Такое отторжение стало для неё изумительным действом, и было частью её окончательной успешной работы над снятием одеяния позора и безумия своей матери. Эта форма тонкого тела также начала уменьшаться в поле между нами.

Работа с психическим и соматическим бессознательным, как информацией из этих форм бессознательного, проявленных через интерактивное поле, обладает побуждающим воздействием на психе каждой личности. Проекционные и интроективные процессы транслируются через интерактивное поле. В этой передаче (активности, не ограниченной локальным или временным процессом, и, таким образом, не характеризуемой обычными понятиями причинности) психические структуры индивида подвергаются трансформации. Алхимики говорят о ритме растворения и коагуляции их «материала» как о фундаменте преобразования. Так как бессознательные процессы воспринимаются через одну форму бессознательного (например, психического бессознательного), это восприятие отмечается как внутренняя структура, комплекс. В свою очередь, этот комплекс безоговорочно используется для упорядочивания и понимания бессознательных процессов, по мере того, как они продолжаются манифестироваться. Но поскольку эти процессы к тому же постигаются через соматическое бессознательное, бессознательные структуры созданного комплекса растворяются и формируются вновь в другой структуре. Таким образом, движение между психическим и соматическим бессознательным – это путь следования алхимической максиме solve et coagula («растворяй и сгущай»), и помощник в процессе создания новых внутренних форм и структуры.

Трансформация формы в алхимии

Все школы мысли в аналитической практике пытаются создать новые формы внутренней структуры. Этот акцент на изменении в форме особенно связывает психотерапию с её корнями в работе алхимиков 15-16 столетий, служившей прообразом раскрытия психе (Юнг 1963, 14: параграф 150). Мысль Кляйна (Segal 1975, 54 - 81) имеет дело с движением от так называемой «параноидально-шизофренической позиции» к «депрессивной позиции». Например, личность управляется разделёнными процессами и аффекты параноидально-шизофренической позиции часто отзываются яростью, искажающей реальность в данной ситуации, тогда как некто, кто был в состоянии войти в депрессивную позицию будет переживать ту же самую ситуацию с куда большей толерантностью и способность видеть реальность недовольства другого человека. Самостный Психолог будет интересоваться, среди других изменений, трансформацией садистского суперэго в доброжелательную, идеализированную форму и прорабатывать я-объекты от примитивных к более адаптивным формам. Фрейдист будет интересоваться изменениями в развитии эго, представленных движением от оральной к анальной и фаллическо-генитальной стадии, все из которых представляют различные формы психической организации. Юнгианец будет фокусироваться на индивидуации и её бесчисленных изменениях внутренних форм. Врач объектных отношений, например, рассматривает создание психических структур, приобретённых прохождением через стадии сепарации и rapprochement. Все эти школы мысли предлагают модели, являющиеся представлениями изменения в структурной форме психе.

Трансформация внутренней структуры – это главный результат опыта процессов поля. Алхимическое мышление об этом процессе раскрыто в Splendor Solis. Будучи вторым по значимости, по отношению к исключительному Rosarium Philosophorum, как крестовине Юнгианского исследования переноса, Splendor Solis, имеет дело с вопросами, дополняющими Rosarium, в частности, проблемой воплощения архетипических процессов. «Вводная часть» текста состоит из нескольких трактатов. Согласно «Первому Трактату», описывающему «Происхождение Камня Древних и его Совершенствование через Искусство», созданная форма вещей, «Камень Мудрости» может только исходить из Природы:

Природа служит Искусству, а затем Искусство служит Природе… Известно, что особый вид формирования согласуется с Природой, и как много должно быть проделано Искусством, так чтобы через Искусство камень достиг своей формы. Тем не менее, форма из Природы: ибо конкретная каждая форма и каждая вещь, которая растущая, живая или металлическая, возникает из внутренней силы материала.

(McLean 1981, 10)

Под «Природой» мы понимаем психе, а под «Искусством» сознательные отношения и техники анализа. Затем «Первый Трактат» предлагает особенно интересный и необычайно яркий пример алхимической науки:

Следует, однако, отметить, что существенная форма не может возникнуть в материале. Она приходит, чтобы пройти через операцию случайной формы: не через силу последней, но благодаря силе активной субстанции, такой как огонь, или некоторое другое тепло, действующее на неё. Отсюда мы используем аллегорию куриного яйца, в котором существенная форма разложения возникает без случайной формы, которая суть смеси красного и белого, благодаря силе тепла, от работающей над яйцом курицы-наседки. И хотя яйцо – это материал курицы, тем не менее, здесь не возникает формы, ни сущностной, ни второстепенной, за исключением посредства разложения.

(McLean 1981, 12)

Из этого отрывка можно извлечь несколько ключевых идей. Первая «случайная форма» необходима, и эта форма есть «смесь красного и белого». Эта смесь ссылается на coniunctio Короля и Королевы, Солнца и Луны, или, в анализе, бессознательной свадьбе аспектов бессознательного каждой личности, где психе человека содействует активной «красной субстанции», а другая более восприимчивая «белая субстанция» также обменивается этими ролями. Форма считается «случайной», что значит «аказуальной»; её существование не определяется какой-либо предыдущей операцией. Дальнейший отрывок говорит, что форма возникает в обрабатываемом материале без силы «случайной формы» и с силой активной субстанции, такой как огонь. По смыслу, «случайная форма», возникающая из единения противоположностей, необязательно служит посредником своих свойств через феномен энергии. Подобная идея в теории Руперта Шелдрейка (1991, 111) касается создания и стабильности формы; и его «морфические поля» не передаются энергией, но, вместо этого, сами несут информацию. Но насколько «случайная форма» все еще существенна? Текст рассказывает, что она – суть предпосылка для творческой смерти структуры, разложения, которое есть тайна трансформации. Также вовлечён активный процесс, расширяющий энергию, как в аллегории с курицой-наседкой. Этот процесс сродни энергии, при имении дела с, как правило, интенсивными негативными переносными и контр-переносными реакциями, описанными выше, включая тенденции к отходу и ментальной пустоте, которая часто сопровождает coniunctio, и которая, к сожалению, может игнорироваться.

Алхимическая наука пытается привлечь имагинальность в процесс, который будет поддерживать сотворение «случайной формы» - coniunctio. Но психотерапия, в сущности, обращается к «случайной форме» как к «сокрытому параметру». Юнг (1954, 16: параграф 461) отмечает, что coniunctio, как правило, только известна как происходящее на сессии, исходя из сновидений, сопровождающих процесс. Но даже так, только опыт объединённого состояния обычно не выковывает внутренней структуры. Наряду с объединённым состоянием, человек должен встретить и интегрировать некоторый хаос, к которому он приводит.

Посредством nigredo, алхимики пытались очистить себя от вездесущих, регрессивных желаний идентифицироваться с архетипическими процессами, такими как coniunctio. Такое очищение, именуемое mundificatio, достигается через многочисленную последовательность coniunctio-nigredo, и, таким образом, через значительное страдание, символически изображаемое смертью дракона, что само по себе представляет побуждение к конкретизации. Следует понимать, что такие побуждения к конкретизации инстинктивных процессов расположены не только в субъективности какой-либо личности. Они также представляют собой аспекты самого поля, особенно его попытки воплощения в пространстве и времени. Таким образом, изменяются не только индивиды, но также оккупируемое ими поле принимает новые формы.

Понимая свойства, проявляющие задний план поля, мы можем заняться его динамиками и измениться в процессе. Изменение во внутренней структуре формы психе создаётся повторным переживанием качества момента во времени и его значением того, насколько на человека воздействует увиденное.

Тогда как двое людей могут переживать coniunctio, изменение процесса зависит от их субъективности. Например, двое людей (возможно, аналитик и анализируемый) могут переживать состояние единения. Они могут переживать его напрямую как состояние «здесь-и-сейчас». Или же, в то время как они не могут сознательно отмечать его существование, в одну из следующих ночей, возможно, анализируемый увидит сон о свадьбе. Кроме того, на следующей сессии, взаимоотношения между аналитиком и анализируемым могут сдвинуться от наполненности смыслом связи до доминирования отсутствия отношений и даже состояний шизоидного отхода и ментальной безжизненности. Один аналитик может понимать это состояние как потребность уйти от близости предыдущей сессии, поскольку привязанность анализируемого расстраивает и уравновешивает реакцию предыдущей связи. Другой аналитик может наблюдать реакцию на чувствование взаимосвязи со значительной степенью основного шизоида или пограничное качество в анализируемом.

Но аналитик, сфокусированный на динамике поля, также увидит состояние безжизненности и отхода как естественное сопутствующее обстоятельство предыдущей стадии единения. Он может осознать, с этой точки зрения, что эти тёмные качества не только представляет неудачи в развитии, но будут существовать для каждого индивида, ощущающего состояние coniunctio. Кроме того, аналитик будет видеть это состояние единения и последующее nigredo как часть сущности ритма трансформации. В свою очередь, он будет предусматривать различные отношения к этим состояниям и к их политике сдерживания, что можно было бы предусмотреть интерпретацией аналитика в терминах развития.

Вместо того чтобы видеть проблемы анализируемого с депрессивной позиции, с вопросами rapprochement или страхами поглощения, аналитик может отмечать и переживать динамики поля. Такое восприятие может иметь вид того же самого содержащего качества, существующего во многих случаях экстремальной тревоги, когда аналитик знает, из опыта, что эти состояния – часть большего, потенциально позитивного процесса. Принимаемое таким образом, nigredo может начать работу в направлении своей цели растворения старых структур, особенно интроектов, которые не согласуются с сущностью анализируемого. В некотором смысле, это процесс, при котором в пациенте создаются новые формы (а, возможно, и в аналитике, и также внутри пространства, которое они разделяют вместе). В этом случае, формы, которые могут содержать и обрабатывать то, что прежде было строго-настрого разобщающими аффектами, могут прийти к существованию через переживание поля и его динамики.

Таким образом, то, как мы мыслим о полях, имеет большое значение. Согласно простой метафоре комбинированных субъективностей, поля полезны в отражении истории анализируемого, как она разворачивалась в аналитическом процессе. Но идея интерактивного поля может привести к совершенно иным путям зарождения аналитического процесса, когда он архетипически оформляется в концепцию через соединённые субъективности обоих людей и когда, в то же самое время, его динамики понимаются с точки зрения расширения за пределы субъективности.

 ношения между пациентом и аналитиком углубиться

Глава 5.

Преобразующая сила интерактивного поля.

Воображение и проекция внутри поля

В 1916 году Карл Юнг начал разрабатывать концепцию активного воображения. В этом подходе, образ сновидения или фантазии связывается с внутренним, имагинальным диалогом, где практик понижает уровень своего сознания и «зависает» между бдительной сознательной позицией и слиянием с образом (Юнг 1960, 8: параграфы 67 - 91). Таким образом, человек может воссоздать сновидение, фантазию или диалог с внутренней фигурой, тем самым зачастую достигая значительного преобразующего воздействия. Наша внутренняя жизнь появляется как ответ на наблюдение, что сильно напоминает человеческий ответ на эмпатию или зеркальное отображение – эту точку зрения Юнг наиболее сильно отстаивал в 1952 году, в работе «Ответ Иову», где заявлял, что сознание человеческого Божественного образа воздействует на собственное сознание Бога (Юнг 1969, 11: параграфы 564 - 75). Как правило, внутренняя структура, дающая ответ на сознательное внимание, может изменяться от навязчивых и негативных агрессивных форм в сторону полезных и любящих. Юнг считал активное воображение существенным для любого основательного анализа.

Данный акцент на силе фокусировки и активном воображении – это краеугольный камень алхимии. Видение нечто в личности, подчеркивает Юнг, приводит к тому, что это приходит в реальность для этой личности (Юнг 1988, 1: параграф 616). Под «видением» понимается не обычное зрение. Это может происходить «через» глаза, в отличие от понятия «с глазами», или это может случиться как результат бессознательных восприятий, опосредованных телесным или эмоциональным осознанием.

Воображение – это всегда центральная концепция в алхимии. В первом или втором веке, Болос Демокритос, считающийся основателем греко-римской алхимии в Египте, связывался с притчей об открытии известной алхимической «Аксиомы Останеса», через «обращение с речью» к усопшему Останесу, т.е. диалог с его образом, с целью получения доступа к тайне (Lindsay 1970, 102). Снова и снова, на протяжении веков и наиболее явственно в эпоху Ренессанса, алхимическая литература настаивала на духовно-осведомляющем видении, появляющимся из взаимоотношений с бессознательным. Алхимик Ренессанса Ходжеланд цитирует средневекового арабского алхимика Сениора, говорящего о «видении» герметического сосуда, который «скорее следует искать, нежели описывать». И они оба говорят о видении глазами духа (Юнг 1968, 12: параграф 350). Алхимик Ренессанса Дорн пишет:

Существует в природных вещах определенная истина, которая не может быть наблюдаема внешним глазом… В этой [истине] лежит всё искусство освобождения духа от оков…

(Юнг 1968, 12: параграф 377)

Данное видение воспринимает структуры, которые не управляются принципом локальности и его разграничением между «внутренним» и «внешним».

В своей «Психологии и алхимии» (1968, впервые опубликована в 1944), Юнг размышляет о психологическом значении утверждения в алхимической работе De Sulphure - о том, что функции души находятся в теле, но огромная часть их жизни пребывает за телесными пределами (1968, 12: параграф 396). В то же время, Юнг интерпретирует это состояние «за пределами» как результат проекции. Однако, размышляя далее, в 1955 году, Юнг пишет в «Mysterium Coniunctionis»:

Вполне может быть, что предубеждения ограничивают психе бытием «внутри тела». Поскольку психе обладает непространственным аспектом, может иметь место психическое «внешнее тело», область, столь отличная от «моего» психического пространства, что приходится добиваться попадания наружу или использовать некоторую вспомогательную технику, чтобы сделать это. Если такой взгляд всецело корректен, алхимическое завершение королевской свадьбы в cucurbita может пониматься как процесс синтеза в психе «за пределами» эго.

(1963, 14: параграф 410)

Таким образом, Юнг миновал значительную дистанцию, двигаясь от понимания «внешнего» как бытия, ограниченного результатом проекции, к пониманию психического «внешнего тела» как существующей области, «абсолютно отличной» от содержаний внутреннего пространства. В сущности, понятие интерактивного поля, в котором происходит coniunctio (нечто подобное алхимическому cucurbita, сосуду трансформации) - это пространство отношений, которое не понимается в обычной терминологии в рамках трёх измерений.

Психологически, аналитик должен включить эту широкую идею поля в концепцию пространства, внутри которого имеют место все взаимодействия, если он создаёт контейнер, достаточно безопасный для вовлечения психотических процессов анализируемого. Например, в случае работы с психотическим переносом, если аналитик переживает вялое, диссоциативное состояние ума, коммуникация очень рискованна, поскольку взаимоотношения с пациентом могут быть маргинальными. Используя стандартные психоаналитические подходы, аналитик может попытаться преодолеть такое вялое состояние и начать чувствовать, что все эти реакции находятся «внутри» его собственной личности. Но выходя за пределы стандартных подходов, аналитик далее может удивиться, если признак бессвязности – это также качество интерактивного поля между аналитиком и анализируемым, качество, которое не только «за пределами его эго» в смысле контр-проекции, но существующее «внутри» пространства, содержащего аналитика и пациента вместе. В сущности, поле характеризуется двумя частями, формирующими противоположности, которые неминуемо аннигилируют одна другую внутри психотической реальности. И аналитик сможет быть более открытым к таинству «другого», если поразмыслит по поводу нахождения в этой области с анализируемым, с её аффектами и структурными состояниями, осмысляемыми как качества поля.

Как следствие, идеи, чувства, убеждения и идентификации аналитика и пациента сдвигаются к наблюдению и опыту поля. Теперь они могут представить себе поле как «третью вещь», которая существует без их личного содействия ей. Или же, они могут признать, что эти личные содержания существуют как проекции, создающие совместные, интерсубъективные состояния, эти содержания «третьей вещи», ощущаемые как независимые качества поля. Один из способов представления этих альтернативных онтологий – это размышление о внешней форме, обладающей своей собственной жизнью или процессом, не требующим спроецированных содержаний для своего определения. Но спроецированные содержания также представляют собой часть общей картины.

Для любого полноценного клинического взаимодействия, вопрос аналитика и анализируемого как субъектов поля, должен быть скомбинирован с вопросом аналитика и анализируемого как объективных наблюдателей процессов внутри этого поля. Такая комбинация – сущность алхимического парадокса, так называемая «Загадка Болонье», анализируемая Стивеном Розеном (1995, 127) как аспект алхимического сосуда, светящего удивительным светом:

Я – тело, у которого нет могилы.

Я – могила без тела.

Тело и могила в то же самое время.

Высказывание «Я – тело, у которого нет могилы» - это отсылка к проекции содержаний без вмещающего пространства поля. «Я – могила без тела» - суть отсылка к активности самого поля без ссылок на индивидуальные субъективности. «Тело и могила в то же самое время» отсылает к их парадоксальной комбинации, которая может происходить только как состояние между противоположностями внутри качества поля отношений per se. Мистерия, охватываемая аналитиком и анализируемым – это данный контейнер и содержимое в то же самое время. Переживая данное тождество, они должны получить опыт жизни между противоположностями; им следует познать эту «срединную жизнь», реальность, которую Тибетцы именовали состоянием бардо, а алхимики называли тонким телом.

Вообще, воображение – это ключ ко всему алхимическому opus (Юнг 1968, 12: параграф 394). И в этом духе, расширяя использование активного воображения Юнга как внутреннего диалога, мы можем применить этот акт к самому полю. Соединение воображения и поля утверждает удивительную содержащую силу.

Интерактивное поле как контейнер для хаотических состояний ума

Мы сможем лучше подступиться к сложности аналитического взаимодействия (особенно когда присутствуют разупорядоченные аффекты психотических процессов), если позволим самому полю, существующему между аналитиком и пациентом, быть аналитическим объектом. Тогда внимание аналитика будет находиться вблизи пределов аналитического пространства; внимание не будет равномерно приостанавливаться на содержаниях дискурса (или внутренним мире аналитика и анализируемого), но направится на само поле. Этот имагинальный процесс, подобный таинственному алхимическому сосуду, обладает содержащим эффектом, позволяющим нам обрабатывать материал, который в противном случае был бы слишком хаотическим и фрагментирующим сознание.

Когда психотическая область анализируемого организуется (при движении от потенциальности к активному состоянию), она воздействует на структуру поля, созданного диадой аналитик-пациент. Контр-перенос будет той точкой опоры, на базе которой возможны и успех, и неудача зацепления того, от чего зависит данный сектор. Но психотические процессы, сокрытые внутри того, что в иных случаях нормально функционирует, крайне легко обойти стороной. В общем, только лишь посредством активного участия этого поля, аналитик может собрать его в своём сознании и зафиксировать в достаточно стабильной форме, чтобы позволить его существу эффективным способом указать на анализируемого. Если нет волевого акта, то это обычно приводит к блужданию внимания аналитика в диссоциированном состоянии, до тех пор, пока аффект организованной психотической области не уменьшится, и эта область возвратится только лишь к потенциальному состоянию. Затем контр-перенос склонен отступить к туманной форме, внутри которой аналитик может воспринимать меньший (но все же значительный) уровень диссоциации и обособленности. Такой спад контр-переноса легко позволяет психотической области уклониться, и её процессы больше не будут восприниматься.

Рассмотрим наиболее типичные контр-переносные реакции, сигнализирующие об организации психотической области. Эти реакции также могут предупредить аналитика о необходимости волевого акта для зацепления интерактивного поля, вместо того, чтобы принимать более инстинктивный, снижающий болезненность путь отхода или диссоциации. Вот они: фрагментация сознания и чувство странности в анализируемом, а также сопутствующая тенденция исключать переживание состояний ума, вызванных процессом анализируемого, подчеркивая его самочувствие или силу эго.

В то время как психотическая область может проявлять интенсивное фрагментирующее качество в сознании аналитика и анализируемого, она также способна манифестироваться как пара аннигилирующих противоположностей. Например, аналитик в процессе слушания пациента может потерять фокус и не отзываться на то, что анализируемый только что сказал. Аналитик может ошибочно рационализировать, что такая потеря памяти – всего лишь результат усталости или отвлечения. Вместо этого, аналитик фактически переживает аннигилирующее качество противоположностей в психотическом процессе, который, в свою очередь, обладает очень разобщающим воздействием на сознание аналитика и его идентичность. Кроме того, противоположности могут комбинироваться, но они делают это не в виде символа, но причудливым способом, который вызывает чувство странности. Обычно аналитик пытается избежать этого опыта и пытается восстановить личность, в большинстве случаев известную вне таких моментов.

Контр-переносные реакции аналитика на организацию психотической области анализируемого порождают значительное сходство (хотя в чем-то и отличны) с состояниями шизофренического ума, характеризующими начальный этап психотического прорыва. В своей работе «Безумие и модернизм», Луис Сасс описывал эти начальные особенности, отмечая, что Европейские психиатры придают особое диагностическое значение «ощущению praexoc», чувству радикальной отчужденности, сопровождающему натиск психотического прорыва. В этом состоянии анализируемый не может описать, что он переживает; все обычные значения и согласованность исчезают. «Реальность кажется раскрытой как никогда ранее, и визуальный мир выглядит особенно и жутко, таинственно красиво, в высокой степени значительно, или, возможно, ужасающим в несколько коварном, но неописуемом аспекте» (Sass 1992, 44). Любое переживание пациента кажется бросающим вызов коммуникации, и господствует совместное и противоречивое чувство «осмысленности и бессмысленности, значимости и незначительности, которые могут описываться как ‘антипрозрение’ – опыт, в котором привычное оказывается странным, а непривычное привычным» (Sass 1992, 44). Контр-переносные реакции на психотическую область анализируемого не отличаются от этого «ощущения praecox». Они, несомненно, менее радикальны и менее интенсивны, но если аналитик активно входит в своё собственное состояние сознания и пытается воспринять процесс анализируемого, посреди интенсивных диссоциативных состояний, он зачастую может почувствовать «радикальное отчуждение», а также тенденцию ухватиться за значение, которое затем растворяется в бессвязность.

Процесс содержания чьих-либо восприятий психотических областей сходен с логическим паттерном, где аналитик склонен следовать за непсихотическими областямиНо аналитик переживает качественное различие, прежде всего, через свою контр-переносную реакцию. Когда нет образования психотической области, аналитик будет способен пережить состояние «подвешивания» чего-либо известного, и позволить свободному потоку идей, образов, аффектов и побудительных воздействий процесса анализируемого смешаться вместе, формируя то, что можно именовать хаосом. И поскольку сессия прогрессирует, аналитик обычно способен переработать контр-перенос, сновидения и фантазии в пары противоположностей (например, в состояния разума, разделённые посредством проективной идентификации, или связанные друг с другом как сознательно-бессознательная компенсация). В результате исходный хаос, который можно определить как Одно, становится Двумя. Такое «состояние Двух» в целом постижимо как две стороны огромного целого, и когда они соединяются посредством воображения аналитика, то могут привести к новому состоянию: Два становится Тремя, и это состояние может интерпретироваться или осознаваться как символ, соединяющий противоположности. Такая последовательность качественных чисел представляет собой часть «Аксиомы Марии», явно или косвенно обнаруживаемая в веках алхимического мышления. В клинической практике аналитик зачастую остаётся внутри первых трёх уровней аксиомы, но также существует клинический опыт (особенно когда активно зацепляется поле между аналитиком и анализируемым), в котором Три - это объединённое состояние, алхимическое coniunctio, приводящее к малому или большому проблеску трансцендентного состояния Единения, которое теперь – суть Четвёртое из аксиомы. Но даже без этого движения в здесь-и-сейчас клинической ситуации к Четвёртому, зацепление, приводящее к Третьему как к новому состоянию, может, в свою очередь, отразиться в сновидениях, которые дополнительно открыты для Четвёртого как более крупного и всеобъемлющего, или архетипического уровня.

Работа с психотическими областями бывает различной. Зачастую будет присутствовать переживание высокой степени фрагментации. Но это начальное, хаотическое состояние (которое часто возвращается на всем протяжении сессии) может раскрыть особый вид порядка в качестве пары противоположностей, даже когда эти состояния ума имеют тревожащее качество тотального уничтожения друг друга: осознание одного склонно колебать другое, и, в процессе, аннигилировать любое памятование или значение того, что только что обнаружилось. Двойственность, которую аналитик может воспринимать в данном примере, таким образом, очень отличается от того, что она собой представляет в нормальных процессах, ибо каждое состояние не расширяет другое, создавая большую целостность, третье состояние. Вместо этого, комбинация противоположностей создаёт странный объект – состояние, которое производит чувство странности по отношению к самому себе, и чувство чудаковатости и чуждости по отношению к анализируемому. Такое смешанное состояние также склонно переживаться как внутренняя мыслительная вялость, состояние, которое лишено смысла и не производит символического. В психотическом процессе, эта форма Третьего может позволить нам смотреть более глубоко, за его пределы, и мельком увидеть другое, Четвертое состояние, которое теперь представляет собой ужасающий Фоновой Объект. Вместо того, чтобы Одно стало Четвертым как позитивным нуминозным уровнем, оно становится более демоническим. Здесь мы видим тёмную сторону Бога. Например, мы видим образы злоупотребления и заброшенности столь невыносимыми, что они становятся слитыми с глубоко негативной архетипической образностью, лишающей личность свободы в отчаянии и безнадёжности.

Интерактивное поле может замечательно сдержать такие хаотические состояния ума. Например, другой биржевой маклер консультировался у меня по поводу своих трудностей с дисциплиной на рынке. Хотя у него были способности и интеллект для становления успешным торговцем, он едва экономически выдерживал в своих стараниях. Для него, фондовый рынок был «я-объектом», т.е. стабильность его идентичности была связана с восходящими или спускающимися колебаниями на рынке. Говоря аналитической терминологией, у него было нарциссическое расстройство личности. Когда я видел его, он обычно был разочарованным, беспокойным, замкнутым и отчаянным, поскольку провалил правильную оценку деятельности рынка. В таких состояниях, он рассказывал мне о своих трудностях, но мне было сложно слушать его более минуты, так как моё внимание неизбежно «скиталось», ведь он был столь внутренне диссоциирован. Все же когда я восстановил свой фокус и вспомнил, что он говорил, то осознал, что считывал, что он рассказывал мне, вместо того, чтобы слышать это. Моё внимание блуждало. В действительности, аффективное поле, с которым он был связан, окутало его повествование фрагментацией и скукой, и это коснулось обоих из нас.

В начале одной частной сессии, я позволил своему вниманию «зависнуть» внутри пространства между нами, и спустя некоторое время я начал представлять, что мы находились под сильным штормом. Я фокусировался на этом образе на протяжении сессии. В результате всё, что он говорил, легко слышалось мной и сопереживалось. Шторм был явно связан с его завистью и интенсивным беспокойством; тем не менее, интерпретировать это не было бы полезно. Наблюдая, что иногда на протяжении сессии шторм имеет сдерживающее влияние не только для меня, но и для него, я вслух рассуждал о его жизни как о чудовищном усилии перенесения шторма после шторма. Он закончил сессию, рассказывая мне о товарной сделке, которую успешно завершил на фондовом рынке и о своих надеждах по поводу эффективности новой системы торговли, которую он планировал воплотить в жизнь. Он, казалось, был со мной в бессознательной коммуникации, чувствуя себя более эмоционально сдержанным и более обнадёживающим по поводу новых начинаний.

Другой пример того, как поле было полезно в сдерживании психотических процессов, касается женщины, в случае которой я уже установил существование сильной психотической части. Время от времени, мне удавалось воспринимать её психотическую часть как нечто жестко её атакующее, или, иначе говоря, я помогал ей увидеть её внутреннее страдание как результат её собственного сдерживаемого гнева и параноидального процесса. Но эта психотическая часть всё еще нуждалась в некотором контейнере. Далее, я пытался фокусироваться на поле между нами, хотя моё внимание, как правило, фрагментировалось под воздействием психотического материала. Она начинала говорить о своём парне и аспектах его поведения, вызывающих её беспокойство. После того, как это заканчивалось, она типично спрашивала, были ли её заботы «сумасшедшими». Даже несмотря на то, что имел место ясный намёк на перенос, я не фокусировался на нём, чтобы не исключить опыт поля. Вместо этого, я пояснил, что нахожу её мышление ясным, тем не менее, не понимая, почему она чувствует такую большую тревогу и фрагментацию. На протяжении всего этого опыта, удержание внимания на поле, находящемся между нами, было подобно потере в тумане. Тем не менее, я смог с некоторой последовательностью заняться её процессом. Между нами оставалось чувство туманности, пока она рассказывала мне о своем сновидении с мужчиной, который, к её удивлению, был способен контролировать её мать. В действительности, мать могла быть психотиком. Опять же, обращая внимание, но без интерпретации переноса, я начал осознавать, что поле между нами, возможно, управлялось психозом её матери. Анализируемая вобрала этот психотический процесс, который, в свою очередь, жил внутри неё как чужеродный фактор и управлял полем между нами. Если я пытался слушать её, это безумие фрагментировало и моё, и её мышление. Внимание к области, как к объекту, кажется, помогало, так как она закончила сессию необычным для неё образом: разговорами о тех силах, которыми, как она знала, она обладала.

Эти краткие примеры иллюстрируют то, что значит уделять внимание полю как объекту. Обычно поле между двумя людьми вначале будет ощущаться как пустое, подобно современному научному понятию пространства. Если аналитик уделяет внимание полю как объекту (что означает, что у него есть храбрость исполнить этот на вид абсурдный акт – воображать в пустом пространстве, предполагая, что там что-то есть), он может обнаружить, что форма общения анализируемого становится более способной к связности. Затем пространство может перестать ощущаться как пустое. Не обязательно появится образ процесса поля, но зачастую аналитик и пациент смогут представить текстуру и полноту, или атмосферу фрагментации и разорванной структуры. Очевидно, что это лишь две из бесконечно возможных метафор опыта интерактивного пространства.

Когда психотические процессы образуют созвездие, на поле крайне трудно фокусироваться, как на аналитическом объекте. Поле присутствует, но оно подобно психотической или безумной области самой по себе. Оно не содержит и не поддерживает функционирование работоспособных структур или образов. Опыт этого вида поля управляется изломанными связями и экстремальными аффектами, особенно вялостью и бессмысленностью. Иногда аналитик может обработать такой материал посредством проективной идентификации, и эта деятельность может обладать сдерживающим эффектом, который, в свою очередь, позволяет полю стать аналитическим объектом.

Например, пациентка входит в мою комнату для консультаций, бросает вниз свою сумочку и портфель, быстро подходит к углу комнаты и садится на пол. По мере того как я наблюдаю за ней, я чувствую, что лучше что-то сказать, или она будет раздражаться, как это происходило в прошлом. Чувствуя бессилие в связи с этой возможностью, я пытаюсь удержать своё заземление и дождаться, когда я смогу воспринимать нечто более спонтанное и подходящее текущему моменту. Но на мгновение я теряю сдерживание и начинаю бороться с её интенсивным отчаянием и жалостью к себе по поводу утраты работы, призывая её не разыгрывать свою истерию. Кроме того, в тот момент я тоже стал истеричным. Атмосфера была напряженной, а чувство сдерживания отсутствовало. Далее, я начал размышлять о своих чувствах. Я хотел избавиться от неё. Я желал, чтобы она перестала спрашивать меня по поводу исправления её жизни. Мне хотелось, чтобы она выздоровела и стала более оптимистичной. Стало ясно, что я стал её матерью. В этот момент, она сказала: «Вы прямо как моя мать». И я ответил: «То, что создаётся здесь – это ситуация, в которой вы не сдержаны и которая рассматривается как ужасная проблема». В силу проявленной идентификации (её матери), я мог сделать данное заявление и, таким образом, радикально изменить состояние. Ни она, ни я более не были ошеломлёнными. Она села на кушетку, и сессия прогрессировала без нашего разыгрывания в поведении.

В этом случае, сессия инициировала нас в работу над её психотической частью. Так как это никогда не затрагивалось прежде, интерпретация через проективную идентификацию была необходима для закладывания некоторого пути приближения к встревоженному полю. Фокусируясь на поле, как на аналитическом объекте, мы добились чувства сдерживания и воображения (или понимания), которое сделало возможным имагинальное восприятие «передне-заднего» расщепления в анализируемой, с сильным фоновым компонентом отщепленного эксгибиционизма. Как часть имагинального акта сдерживания психотических частей, я воодушевил её изобразить свои фантазии эксгибиционизма через рисование и поделиться рисунками со мной. Вовлечение её бессознательного материала таким имагинальным путём помогло уменьшить некоторый уровень психотической фрагментации.

Посредством фокусировки на интерактивном поле как на аналитическом объекте, природа психотического переноса и контр-переноса, которая всегда столь тонко действует за кулисами, может оказаться в поле зрения, также как и «передне-заднее расщепление», которое зачастую склонно скрывать психотической процесс. Таким же образом, аналитик может стать более чувствительным к существованию других серьёзных расщеплений, которые обычно имеют место: вертикальные расщепления, характеризующие диссоциацию и горизонтальные расщепления, характеризующие подавление, особенно расщепления тела-ума. Фокусировка на поле даёт возможность осознания этих расщеплений и их взаимодействия. Парадоксальный опыт состоит в том, что такое фокусирование предполагает значительный прогресс в аналитической работе. Аналитик, не фокусирующийся на поле, все же может обнаружить некоторые данные расщепления (например, посредством проективной идентификации); но этот способ исследования вряд ли сможет объять все измерения расщеплений внутри анализируемого. Тем не менее, поле, переживаемое как аналитический объект, находится на пути Четвёртого, содержащего эти три основных аспекта расщепления. Пока разделённые противоположности не соединятся вдоль этих различных «линий разлома», не произойдёт фундаментального изменения во внутренней структуре.

Полезность поля как аналитического объекта также была очевидна в случае анализируемой женщины, которая пыталась справиться с тяжелой ранней травмой заброшенности. Посредством проективной идентификации, мы сфокусировались на глубоких беспокойных состояниях безжизненности и бессмысленности, покрывавших параноидальные уровни зависти и ярости. Этот психотический материал создал сильно встревоженное поле, характеризуемое изломанными связями. Тогда как подход проективной идентификации раскрыл то, как её психические защиты атаковали некоторую связь между нами, фокусировка на самом поле позволила более обширно понять психотический процесс.

Например, испытывая беспокойство, моя пациентка чувствовала потребность поговорить со мной, но противилась тому, чтобы позвать меня домой на уик-энд, хотя мы нашли для этого возможность. Когда я, в конце концов, встретился с ней, она предложила следующее объяснение своей неспособности позвонить мне в такой критический момент:

Может быть, я чувствую, что я беру только то, что получаю, и не имею права на что-либо другое. Это как жить с различными частями и ничем между ними. Я живу, двигаясь от одной части к другой и никогда не спрашиваю о том, что между ними. Делать это слишком угрожающе. Я могу потерять то, что уже имею. Я не чувствую, что одно состояние связано с другим, я просто держусь за каждое состояние, как если бы оно было островом в море, полностью изолированным до тех пор, пока не появится следующее. Но у меня нет способа получать от одного к другомуСтрашно подумать о том, как они связаны, ведь если я хочу знать всё, я могу потерять то, что имею. Каждое состояние – это потенциальная катастрофа.

Отвечая внутренне на её объяснение, я почувствовал себя атакованным и дистанцировался от неё. Я работал с этим видом взаимодействия много месяцев, во время которых она стала более сознательна в своих желаниях атаковать связь между нами (это было её способом избегания чувства нужды, которое она находила ужасающим). Когда она затрагивала в себе этот уровень, возникали психотические тревоги, приводившие к множественному отыгрывающему поведению, подавляющему боль. Но я чувствовал, что она будет переживать мои попытки указать на её тенденции к атаке нашей связи как прямую атаку на неё; в любом случае, я бы только шёл по хорошо знакомому ей основанию. Вместо этого, я сфокусировался на экстремально фрагментированном поле между нами, и удивился, обнаружив, что то, что воспринималось как атака, должно было рассматриваться как придание конкретной формы внутренней ткани хаоса тонкого теле анализируемой.

Тяжелая травма приводит к потере внутреннего чувства соединительной ткани, что может ощущаться пациентом как недостаточность, которая суть зло или опасность для души. Для восстановления соединительной ткани души, человек может отчаянно цепляться за то, что было или не было сказано. Он не осмеливается проверить обоснованность; делать это – значит доверять процессу получения мыслей или памяти от одного к другому. Но такого доверия не существует. Кроме того, спрашивание о реальности того, о чем думает анализируемый – это риск потери этого. Пациент чувствует угрозу в связи с тем, что кто-либо скажет, что он сумасшедший, или что это почему-то получено неправильно. Анализируемый считает, что аналитик знает «правила игры», тогда как ему самому они неизвестны.

Сосредоточив внимание на поле, и распознав, как докучающая пациентка ощущается возле фрагментированного поля, я стал способен поддерживать связь с ней посреди этой фрагментации. Затем она стала в состоянии протянуть за чем-то руку, когда испытывала потребность (ситуация состояла в том, что она не могла осмелиться на риск, поскольку в данном случае заново переживались тяжелые травматические события её детства). Моя интерпретация взаимодействия между нами исключительно в терминах проективной идентификации заблокировала бы возможность стабильного и сознательного опыта поля.

Тогда как ранее мы работали над её областями безумия, управляемыми крайней энергией нападения, мы не смогли соединить их с отщеплёнными атакующими чувствами по отношению к её матери. Её ранняя история и семейная структура не дозволяла такой мысли. Но использование поля как объекта постепенно позволило сделать эту историческую отсылку. Кроме того, посреди поля возникло чувство сдерживания, позволившее крайне негативным аффектам появиться в переносе и сделать отсылку к материнскому опыту. Таким образом, поле как объект не только обладает сдерживающим воздействием на психотические процессы, но также позволяет исторически реконструировать травму.

Изменение структуры личности через опыт поля

В дополнение к своей способности содержать диссоциативные и психотические компоненты аналитического взаимодействия, интерактивное поле может трансформировать внутреннюю структуру аналитика и анализируемого; и в процессе этого происходит изменение структуры самого поля. Опыт интерактивного поля в имагинальном смысле – это ключ к силе преобразования. Данный преобразовательный процесс может иллюстрироваться случаем анализируемой женщины, консультировавшейся по поводу длительного нарциссического расстройства с сильными диссоциативными характеристиками. Она хотела рассказать мне о важном событии своей жизни, но была весьма обеспокоена, несмотря на достаточно разборчивый рассказ об этом. В итоге, после многочисленных сессий со мной, она стала осознавать своё хроническое состояние диссоциативного существования. На протяжении этих сессий я чувствовал пустоту и диссоциацию, как результат её расщепления. Во время сессии, она особо беспокоилась, что типично будет «в двух местах в одно и то же время», и что этот раскол будет дезориентировать меня. Я мог имагинально визуализировать её как одновременно воплощенную и удалённую (как если бы она вышла за пределы своего тела). Пребывание с ней было физически и психически болезненно для меня: моё тело чувствовало сжатие и внутреннее мучение.

Учитывая ясность, которой мы добились к тому моменту, по причинам, непонятным мне самому в то время (но которые включали доверие и веру, что мы будем «использовать» друг друга), я решил задать вслух вопрос: «Вместе мы образовали созвездие. Не просто вы или я, но оба из нас?». После раздумий она ответила: «Вы подобны моей матери. Я протягиваюсь вперед, и на момент, она здесь, но затем она уходит». Она чувствовала, что была в состоянии крайней депривации; я также чувствовал от неё депривацию, лишение связи и любого чувства, которое могло бы убрать ощущаемые мною боль и замешательствоМоё признание удивило её, так как она думала, что будет воздействовать на меня. Казалось, поле между нами проявлялось в тенденции к связи, а затем к быстрому отходу и чувству потери и депривации.

Мы согласились, что эти противоположности были представлены обоим из нас. Я особо позаботился о настойчивом утверждении, что эти противоположности не были более принадлежащими ей, чем мне. Я специально не дозволял предположения, что она, по существу, была ответственна за создание противоположностей в поле, и что я индуктивно их переживал. Я не отмечал для самого себя ту степень, на которую эти противоположные состояния были частью моей собственной психической жизни. Успех любых попыток определить интерактивное поле и пережить его динамики зависит от готовности аналитика избегать работы с содержаниями поля только как с проекциями.

Характер таких взаимодействий достаточно трудно описать, поскольку он утончен. Признавая природу поля как обладающую интенсивным качеством притяжения-отклонения/депривации, и боль, связанную с этими противоположностями, мы стали ближе и более знакомы, чем прежде. Такая близость часто уступает место чувству страха. Кто та личность, которую я сейчас переживаю способами, которыми я никогда не обладал? Что я получаю здесь? В данном случае, такие беспокойства были незначительны; вместо этого, мы оба были способны удерживать качество поля и наше индивидуальное отношение к противоположностям.

Все формы анализа, как правило, будут дифференцировать противоположности в аналитическом процессе. Будь то посредством обращения внимания на разницу между сознательным и бессознательным отношениями анализируемого, или между спроецированными содержаниями и защитами, или как противоположные атрибуты внутренней структуры или динамики переноса, противоположности будут играть главную роль во всем психоаналитическом мышлении. Способ, при помощи которого имеют дело с этими противоположностями – это отличительная черта подхода, признающего поле обладающим своим собственным, объективным процессом в сравнении с тем случаем, когда поле рассматривается только как комбинация субъективностей аналитика и анализируемого, из которых аналитик может извлекать информацию о личной истории анализируемого.

В процитированном мною случае, анализируемая и я были, таким образом, способны постигнуть суть бессознательной пары в поле между нами, пары с гротескным качеством единения и желанияс последующим быстрым отступлением в депривацию любого эмоционального контакта. Действие каждого из нас, обладающих этими состояниями разума и связанной с этим болью, оказало весьма освободительный эффект на её потребности в нарциссической защите. В её случае, эта защита принимала форму того, что я называю «самовлюблённым пузырем»; т.е. анализируемая выступала как говорящий и слушающий одновременно. В результате, объективный мир имел право на существование, но оказывался отгороженным. Слушая её, я обычно ощущал бессмысленность и безжизненность, подобно наблюдателю, не имеющему с ней реального контакта. Я оказался почти бесконтрольно задающим вопросы по темам, которые не имели абсолютно ничего общего с расположенным рядом субъектом. В одном случае я «вытряхнул» её из трансоподобного состояния, вызванного переносом «самовлюбленного пузыря», когда она испуганно ответила: «Что там происходит в мире, вы говорите?». В конце концов, вступив со мной в контакт, она вышла из своего «самовлюбленного пузыря», но я остался иметь дело с неразберихой, которую ненароком создал. Тогда стало возможно перестроить предыдущее взаимодействие и структуру «пузыря».

Исходя из этого опыта, я научился контролировать своё почти непреодолимое усилие говорить сквозь «пузырь», в результате чего смог понять своё внутреннее состояние разума. Такой процесс беспокойных, а иногда странных высказываний, давал мне возможность выйти из состояния внутренней боли и умственного уныния. Размышления о моей почти навязчивой попытке говорить зачастую дают хорошую возможность начать разбор природы вовлеченных психических противоположностей, таких как притяжение-избегание, которые ранее были невозможны для запечатления мною.

Вхождение в поле, с его переживаемыми и взаимно воспринимаемыми противоположностями, оказывает растворяющий эффект на жесткий, подобный «самовлюбленному пузырю» перенос, и на характер этой структуры в анализируемом. Вопрос противоположностей особо значим в понимании динамических качеств переноса «самовлюбленного пузыря». Если аналитику удаётся достаточно сфокусироваться, чтобы добраться до некоторого смысла в личностной коммуникации (что, я подчеркиваю, не означает задачи, обусловленной почти что замкнутой манерой, свойственной в общении анализируемому и сопутствующему диссоциативному процессу), и если аналитик удерживается на этом смысле, вскоре появится новый возможный смысл, который, характерным для психотических процессов образом, аннулирует предыдущий.

В другом случае с этой же пациенткой, я мог мельком увидеть бредовую природу процесса, обитавшего внутри структуры, подобной «самовлюбленному пузырю». Она начала свою сессию с обозначения дилеммы, по поводу которой она чувствовала растерянность и подавленность. Недавно она встретила на улице женщину, которая ей действительно очень не понравилась, но которая была ей очень полезна профессионально. На данный момент, она ощущала, что хотела сделать некоторый ответный поступок по отношению к этой женщине, предполагая, что женщина может получить консультирующую работу в том же месте, где она сама содержалась на службе. Но вскоре после, она осознала, что у неё есть хорошая подруга (та, кто действительно помогала ей во многих отношениях), которая также нуждалась в работе и могла её желать. Таким образом, анализируемая удивлялась – кому же она должна «давать» работу?

Когда она рассказала мне этот конфликт, я вскоре начал замечать расщепляющее чувство в своей голове, ощущение реальной боли и общее чувство замешательства. Было ясно, что она очень диссоциирована, как с ней часто бывало, но этот пример отличался. Ибо вместо тенденции диссоциироваться вместе с ней и быть рассеянным до восстановления фокуса, теперь я переживал фактическую боль. После краткой попытки выяснить, кому она «давала» работу, размышляя, со своей точки зрения, например, о вопросах лояльности в сравнении с женским благосостоянием, я просто чувствовал себя все более и более сбитым с толку и страдающим. Когда я размышлял о поддержке одного друга, всплыли причины для благосклонности к другому человеку и полностью уничтожили в моем разуме всякую предыдущую мысль о другеВ этот момент, я начал задаваться вопросом – происходило ли нечто «безумное», и я подумал, что, возможно, никакой реальной работы для «дарения» вообще не существовало.

Я спросил её о характере работы, если она реально существовала, и она признала, что на самом деле её не было. Все, что имело место – это её фантазия о ком-то, что она могла с кем-то переговорить, так чтобы кто-то из этих людей мог затем позвонить и спросить о работе. Но у неё вообще не было реальной фактической основы для продолжения. Например, у неё не было причин считать, что они могут реально нуждаться в помощи. Было ясно, что она имела дело со своей собственной фантазией, которую она относила к реальной, и с этим пришла инфляция, «напыщенное» состояние, в котором она выводилась из себя этой потенциальной работой. До этого момента, я считал, что фактическая работа существует, и что у моей анализируемой есть возможность обеспечить её для той или иной женщины.

Теперь она могла видеть, что создала это почти бредовой состояние. Я поинтересовался у неё вслух, пришло ли это творчество из потребности быть значительной для них. Она ответила довольно быстро и четко: «Нет, это касается того, что я чувствую такую незначительность». Затем она продолжила, что чувствовала, что не имеет значения ни для них, ни для кого. Далее она размышляла, что они в действительности говорили ей приятные вещи и, на самом деле, делали для неё полезные, любящие дела. Она интересовалась, почему их поведение не имело значения, и почему она продолжала чувствовать такую незначительность. Люди для неё зачастую не были реальными в смысле существования относительно равного размера и силы. Вместо этого, они были больше, чем жизнь, способные поднять её чувство собственного достоинства или вызывать его крах. Её единственным вариантом было стать своим собственным зеркалом и жить в «самовлюбленном пузыре», в котором она была и говорящей, и слушающей.

В «самовлюбленном пузыре» другие люди были «объектами собственной личности», нереальными объектами, и её жизненный опыт происходил с этими «объектами собственной личности», которые мучали её, редко замечая её значение. Но если люди – это не реальные объекты, не может быть интроецировано ничего положительного. Атаки могли сотрясать её и укреплять параноидальную систему верований, но кое-что, через процесс интроекции позитивных качеств, могло привести её эго к относительно стабильной структуре, содержащей чувство значимости в отношении вопроса: «Кто я есть?». Таким образом, она оставалась своего рода воспринимаемым зеркальным отображением, и это состояние, как правило, слишком опасно, чтобы представать перед миром.

Возникает вопрос о том, как растворить этот нарциссический контейнер и позволить возникнуть более животворящей форме. Я обнаружил, что раскрытие образности интерактивного поля, воспринимаемого из противоположностей, зачастую проявленных как психотическое расщепление в анти-миры, может привести к возникновению новой формы переноса, более связанного и куда менее психотического. Хайнц Кохут называет такое развитие зеркальным переносом в «узком смысле», в котором аналитик становится для анализируемого объектом, но это важно для пациента только «в рамках потребностей, порожденных вызванным терапевтически реактивированным величественным Я» (1977, 116). Анализируемый становится способен принять образ аналитика, используя его как источник идентичности более обширным образом. Но когда это состояние чувственного слияния весьма опасно для дозволения, пациент чувствует полную ненужность, его внутренние чувства наполняются ненавистью, и, таким образом, он не способен иметь что-либо хорошее внутри без разрушения этого или саморазрушения отказом объекта. Вместо этого, имеет место перенос «самовлюбленного пузыря», и анализируемый становится и субъектом, и объектом. Трансформация этого состояния пузыря далее становится аналитической задачей.

Такая нарциссическая структура – в некоторой степени обычное явление для каждого человека. Кто порой не бывает одновременно и оратором, и аудиторией? Все мы в определенной степени создавались нашими ранними объектными отношениямиВсякая работа с развитием ребенка хорошо признаёт, что способ, которым юное дитя реагирует и отражает свои подлинные качества, существенен для дальнейшего развития собственной личности и чувства сущностиНо у кого всегда было абсолютное отражение? Всегда существуют тайные области личности, которые не обсуждались. И когда аналитик подбирается близко к этим областям, формы коммуникации легко движутся по направлению к качеству, подобному «самовлюбленному пузырю». У некоторых людей эта нарциссическая структура может заменять установление связей в любом подлинном смысле, где «другой» имеет значимость и происходит отслеживание процесса; но я редко встречал, чтобы эта структура была вездесущей. Скорее всего, человек иногда способен на тонкую эмпатию и эмоциональный контакт. В другое время, эта способность полностью отсутствует, а пузырь переноса доминирует. Годы работы могут пройти, когда оба состояния станут частью одного и того же аналитического часа. Однако, перед работой со структурой защитного пузыря, он доминирует на всей сессии. Затем, по мере того как пузырь переноса растворяется, им управляются только доли часа, до тех пор, пока, от случая к случаю, стресс в жизни пациента не заставит его возникнуть вновь. Но в целом, нарциссический пузырь может все более и более уменьшаться, а способности личности к эмоциональному контакту, сознательности и эмпатии могут прибывать дальше. В некотором смысле, эти люди не вписываются в простую диагностическую схему. Они, несомненно, проявляют нарциссические качества, а также шизоидные характеристики; но они также обладают дееспособным и сочувствующим качеством.

Главная характерная черта, возникающая как сопротивление контр-переносу, когда сталкиваются эти области – это отсутствие коммуникации. Аналитик, как правило, не сообщает свои переживания анализируемому, даже несмотря на то, что дальнейший опыт может доказать, что такой вид коммуникации и «взаимное исследование» зачастую наиболее важны для трансформации нарциссической структуры. Такое отсутствие связи – замороженное состояние, и связь может ощущаться как последний акт, в который аналитик хочет вовлечься. В то время как защита против чувства странности и боль, связанная с психотическим процессом, могут быть объяснением этого контр-переносного сопротивления. Другое объяснение состоит в том, что эти крайне чувствительные уровни травмы, в которые вовлечена идентичность аналитика, неустойчивы; исследовать с анализируемым этот момент – значит ощущать нечто подобное риску, который достаточно велик. Но аналитик спрашивает пациента о принятии таких рисков. Они оба могут научиться тому, что принятие рисков в коммуникации и исследование переживаний поля может быть целительным.

Изменений структур отношений посредством переживаний поля

Переживаний динамик поля эффективно в трансформации структур не только в личности, но и во взаимоотношениях. Последнее иллюстрируется следующим случаем с 50-летним мужчиной, чьи интимные отношения со старшей, замужней женщиной были источником и интенсивной страсти, и чувства разрушительной потери. Дни, а часто и недели, проходили между их встречами. На сессиях я начал замечать, что когда он упоминал имя женщины или начинал говорить о ней, моё внимание фрагментировалось. Несмотря на то, что он, как представляется, высказывал слова озабоченности по поводу привносимого им на сессию, его подлинная сущность или жизненное внимание было в другом месте, отстраненном от настоящего момента. Я не чувствовал, что я вместе с кем-либо вызываю в памяти другое время или пространство, но скорее ощущал, что его украли у самого себя, и что он боролся не с чем-то реально существующим, пытаясь подменить пустоту, лежащую в основе его слов. Я приложил дополнительное усилие, чтобы «приклеить» себя к его словам, но моё внимание продолжало диссоциироваться, и я часто терял значительную часть того, что излагалось. В других же случаях, когда он говорил не об этой женщине, а о других вопросах, он был «настоящим», и моё внимание не блуждало и не фрагментировалось.

Мы оба могли заменить атмосферу страха и параноидальных элементов, которые, казалось, выталкивают нас за пределы воплощенного уровня. На протяжении сессии, я указал на эту тенденцию, и он спросил: «Где этот страх?». И я ответил: «В обоих из нас», ибо у меня не было никакого истинного способа видеть это как феномен проективной идентификации. Я мог бы построить интерпретацию из чувства заброшенности, которые я пережил во время фрагментации. Мы проделали значительную работу по интерпретации его психотических областей, и мы поняли их, как связанные с переживанием пациентом своего отца и путям, которыми, вероятно, отец переживал его. Но упор на этой интерпретации, основанной на заброшенности, теперь, казалось, слишком ограничивает и подавляет поле между нами.

Он спросил меня, что могли бы содержать эти чувства. На ум мне пришло заявление Юнга о том, что архетип – это контейнер. Определенно, мы могли вместе размышлять о мифе про сына-любовника как структурирующем пространство между нами, и мы могли выбрать многочисленные иные образы – например, алхимический миф о сыне, проглоченном драконом, который затем разрезал его на тысячи частей. Я отметил, что такой сильный образ мог организовывать наше взаимодействие. Сосредоточение на этом образе изменило поле: оба мы чувствовали больше контроля и гораздо меньшую фрагментацию. Затем мы смогли добиться большего понимания и связности, но опыт между нами был бездушным, а воплощение на любой глубине было невозможно. Архетипические амплификации, сходные с развивающим пониманием, могут создать умственно-духовный вид порядка, раскрывая упорядоченность, но не душу. Такие интерпретации не позволяли поле присоединения, которое само по себе, возможно, создало бы мосты, необходимые для того, чтобы помочь ему оставить магнетическую сферу поля сына-любовника без её героического подавления и надобности терять осознание своего тела.

Его сновидение и материал фантазий представляли паттерн, управляемый мифическим типом взаимодействия сына-любовника/матери-богини. Подобно сыну этих драм, он был пойман в сети страсти (весьма губительные для его собственной психологической целостности), от которых не мог отделиться. Его развитие требовало выхода из этих пут, но его страсть (элементы которой включали обязательство, почтение, верность, чувство благородной цели, но особенно чувство интенсивной жизни) требовала, чтобы он воспринимал её все сильнее. Любой из этих вариантов приводил к мучению и подавляющему чувству отчаяния. Отношения не могли и не имели никакой твердой основы в реальности. Женщина, которую он любил, была сильно предана обязанностям жены и матери. У него же, более младшего и неженатого, была сильная противоречивость по поводу отношений с ней. Они могли бы встречаться с перебоями, длительными и скачкообразными периодами отсутствия. На самом деле, нестабильная фактически, пространственно-временная матрица могла содержать этот мифический паттернОн и женщина встречались в состоянии психического переноса, и они никогда не входили в мир реальных отношений, где жизнь проходит в нормальном пространстве и времени.

Значительный рост в нашей работе был достигнут благодаря анализу фактической объектной связи, а также на уровне его собственных внутренних объектных отношений. Паттерн сына-любовника был очень оживлён его собственными материнскими и отцовскими вопросами. Он чувствовал основополагающие желания инцеста в связи со своей матерью и её угрозами оставления, усугубляемыми эмоциональным отсутствием отца на протяжении детства. Неминуемо, это отсутствие создало интенсивный внутренний образ критического отца, который мешал ему бросить себе вызов в реальном мире. Он мог работать достаточно хорошо, но его способности во много раз превышали его достижения и в профессиональной, и в личной жизни. Так как он становился всё более и более осознанным по поводу паттерна сына-любовника и начал интегрировать его в сознание, он стал в некоторой степени меньше очаровываться женщиной, которую боготворил и признал, что эта страсть была ему неподконтрольна, но в значительной степени зависима от инцестуозных резонансов с его матерью и отцом. Затем начала расширяться и развиваться его способность входить в мир более полно. Например, его несколько предательский или негативный «аутсайдерский» статус растворился.

В процессе этой работы, я имел дело со своими субъективными, контр-переносными реакциями, которые были и тенденцией к его критике и противоположной тенденцией идеализировать его мысли и отношения в направлении к важности страсти. Используя эти контр-переносные реакции, я мог бы помочь ему интегрировать бессознательный материал. Было ли для меня достаточно проработать его материал таким способом? Если бы я действовал в этом отношении безукоризненно, постоянно вопрошая о своем собственном контр-переносе, используя полученным таким путём информацию, пытаясь слушать бессознательные отсылки в его рассуждениях (так как они имели отношение к моей роли в наших взаимоотношениях), и методично вопрошая о том, как его материал сновидений отвечает на нашу совместную работу, то я бы действовал как всякий аналитик. Такие отношения были необходимы, но недостаточно встречались с его терапевтическими требованиями сдерживания психотических элементов. Это требовало алхимического подхода, активации алхимического видения, исследующего природу созданного нами обоими поля.

Присутствие поля постепенно становилось сознательным для нас обоих. В ходе этой работы, медленно прояснялось, что он подавлялся гневом против этой женщины. Иногда его ярость принимала психотические соразмерности, будучи мало сдержанной, и приводила к значительной фрагментации. Она постоянно, хотя и тонко, искажала реальность. Многое в нашей работе фокусировалось на этом искажении реальности, особенно по мере того как оно раскалывало его отношения с партнером на состояния, в которых он воспринимал её поочередно как обманчивую ведьму и красивую любовницу. Мы часто исследовали, как он невольно продолжал отрицать свои восприятия фактических негативных черт характера женщины, неэтичных и ненадежных аспектов её поведения. Иногда это отрицание удерживало его в состоянии опасного слияния с ней и отрезало от других людей и вещей. Он опасался, что потеряет свою страсть, если увидит какую-либо из её темных сторон: т.е. его страсть превратится в подавляющую ненависть или садизм. Такая потеря отбросила бы его в ту часть психе, которая создала искажение реальности, т.е. в психотическую область внутри его психики. Кроме того, его психотические области обычно структурировались «антимирами», в которых нечто, что было сказано по поводу женщины, приводило к полностью противоположному взгляду, аннигилировавшему его и моё собственное осознание предыдущей противоположности. Слияние этих противоположностей могло приводить к странности, характеризующей психотический процесс. Зачастую у меня могло быть впечатление вкрадчивой странности, когда я слушал его комментарии об их взаимоотношениях. У меня было чувство, что нечто всегда утаивалось, и если это раскрывалось, то его речь могла стать менее понятной.

Этот процесс продолжался несколько лет. Я неоднократно задавался вопросом о том, как фрагментировалось моё внимание. Было ли это результатом его страха или моего суждения? Был ли я диссоциированным из-за того, что я не мог вытерпеть его проигрыш в отношении этой женщины? Хотел ли он, чтобы я почувствовал его потерю, поскольку его отец оставил его матери, и был ли я отцом, который в итоге утверждал его? Или имел место мой собственный процесс слияния с ним? Индивидуально и вместе, мы исследовали эти перестановки, к его пользе, относительно его взаимоотношений с женщиной и с миром. Но его ярость не казалась ослабленной, что настораживало нас обоих. В мифической драме, ярость сына зачастую заканчивается его смертью, часто от своей собственной руки через изувечивающее самоубийство. Иногда животное богини убивает его, посланное разъяренной, обманутой богинейБыли ли эта ярость представлена между нами? Была ли она «атакой линий связи» в нашем поле отношений, делая аспекты нашей работы бесполезными?

Однажды на сессии, когда он говорил о своих отношениях с женщиной, я начал отмечать уже знакомую тенденцию к отделению от фокусировки на нем. Я спросил его, атаковал ли гнев связь между нами. Он спросил: «Чей гнев?». Единственно правдивый ответ, который я мог бы дать состоял в том, что здесь не было пути к познанию. Мы оба пребывали в разновидности энергетического поля, где присутствовал гнев.

Отвечая таким образом, я сознательно начал вовлекать «третью область» между нами, выказываемую гневным аффектом. Мы оба переживали этот сдвиг к имагинальному присутствию, в этом случае опознаваемому через качество гнева. Мы переживали изменение в качестве осознания ткани и пространства вокруг нас ( «поля» или «третьей вещи»). Мы чувствовали, как если бы «иное» присутствовало вместе с нами. Природа поля была такова, что мы могли одинаково переживать бытие внутри и сдержанность им. В других случаях, мы чувствовали, как если бы мы наблюдали поле, его природу и качества в пространстве между нами. Иногда мы ощущали как будто наши потребности или воля определялись тем, будем ли мы объектом или субъектом поля. И порой, мы могли наблюдать, что поле обладает своим собственным ритмом, который обуславливал это колебание в субъект-объект. Так что, сидя там вместе, мы могли имагинально начать воспринимать гнев как качество самого поля, как объект, который мы можем чувствовать или имагинально «видеть» между собой. Поле выказывало аффект, запечатлеваемый нашими телами. Мы могли воспринимать потенциал чувствования этого аффекта, побуждавший нас к определенному поведению. Например, с этим процессом появилась степень страха, подвигающая нас к грани чувства сдерживания. Брали ли гнев или безграничное слияние верх в некотором неопределенном смысле? Высший уровень тревоги также присутствовал в этот критический момент.

Я мог бы легко уклониться от этой встречи (и, возможно, делал это некоторое время в нашей работе до данной сессии). Я мог бы уменьшить беспокойство, размышляя о «его» гневе, но при этом, я стал бы активным, или, по словам Жака Лакана, «тем, кто знает больше» (1977, 230). В результате, я мог отрицать поле между нами с его выразительным, но в своей основе непознаваемым качеством. По существу, у меня имелось бы деконструированное и лишенное потенциала поле между нами - чрезвычайно соблазнительный способЯ бы бессознательно перенёс опыт превосходящей силы в работе с взаимоотношениями на опыт связности и страдания, и всё это под обличием его собственного блага.

Но позволение истины, т.е. моего незнания о том, чей это был гнев, перевело дискуссию на другой уровень. Теперь можно было допустить имагинальное присутствие сильного гнева, даже ярости, и с этим пришло уважительное осознание мистерии воображения. Если бы я имел дело с «его гневом» в этот момент, я бы спроецировал на него свою собственную ярость, так как она связывается с этим архетипическим паттерном. Он же перенес бы мой гнев, а также свой собственный. Вместо этого, имагинальное присутствие было лояльным, без нашего знания о том, чей он был. И с этим движением к имагинальному, активировалось чувство тела. В этом случае, мы могли ощущать энергетическое чувствование тела и его живость; и мы стали сознательными в отношении собственных тел как энергетических полей. Возможно, только этот вид телесного опыта (алхимики думали об этом, как об опыте тонкого тела) может породить чувство сдерживания опасных страстей.

Затем опыт поля между нами изменился. Он чувствовал, что его тело хотело обнять меня, и я мог также ощущать чувство объятия, в самом деле, из стремления к нему. Но даже с этим новым опытом, ярость не ушла. Она колебалась с чувством устремления в энергетическом поле между нами. И таким образом, теперь у нас была пара противоположностей, определяющих наше пространство интеракции: ярость и страстное стремление. Ярость аннигилировалась, стремление присоединялось. В алхимической терминологии, аннигилирующая горячая субстанция была известна как «Сера», в то время как субстанция присоединение-стремление-слияние была известна как «Соль». В процессе этого переживания, мы действительно создавали своего рода сосуд для взаимоотношений, который был и столь благороден, и столь деструктивен для его жизни. Акт сдерживания и объективизации его конфликтующих аффектов сделали для него возможным начало рассмотрения своего партнера куда более реальным способом.

Подобно другим аналитикам, с которыми он работал прежде меня, я анализировал его отношения с женщиной, связывал их с переносом и сопротивлением переносу, интерпретировал его эдипальные и до-эдипальные желания, и размышлял над его страхами сепарации. Но это было только тогда, когда мы были способны зацепить поле между нами (и это происходило определенный период времени), так что магнетическое качество этих отношений начало терять свою навязчивую, магическую природу. Красота взаимоотношений не уничтожилась, но качество страстного стремления, составлявшее столь большую их часть, смогло сдвинуться от инцестуозного паттерна деструктивной страсти. Перенос на эту женщину мог быть передан мне, назад к ней, затем к другим и далее к его стремлению к внутренней Самости. Его взаимоотношения с ней были не менее реальными, чем его отношения со мной, поскольку имели более ранние корни в родительских отношениях. И те, и другие взаимоотношения имели реальность; также не было функций иллюзии, которые рассеивались с сознательностью. Медленно, но эффективно, он обретал способность вступать в окружающий мир более индивидуальным и значимым образом. Он был способен рисковать большей уязвимостью и подвергать проверке своё творчество.

Исходя из различных состояний разума, встречающихся в предыдущих примерах (зависть, тревога, страх, хаос, паранойя, ярость, истерия, расщепление (перед-назад, ум-тело, или бок-о-бок), диссоциация, заброшенность, травма, страсть, инцестуозное желание, отчаяние, среди прочих), мы можем признать любое число стартовых точек для исследования трансформационного потенциала поля.

Но лучше ли какая-либо одна стартовая точка, чем другая? Сдерживание хаоса, или того, что я называл безумными частями здравомыслящих людей, кажется, имеет в алхимии особую значимость. Хаос, или prima materia, была жизненно важной стартовой точкой для opus, обработки материала и личностной трансформации. В действительности, акцент на хаосе и его сдерживании внутри алхимического подхода может сообщать современные подходы к аналитическому процессу, особенно если и когда prima materia переживается как аспект интерактивного поля.

 

 

Глава 6.

Алхимический взгляд на безумие.

«Хаос» и алхимический путь

С точки зрения психоанализа, рассмотренные нами состояния ума, такие как крайняя фрагментация, пустота, безжизненность и сбивающая с толку аннигиляция противоположностей – всё это часть психотического процесса. В то время как некоторые аналитики (Eigen 1986) и Юнг (Шварц-Салант 1982, 1989) принимают во внимание трансформационную ценность таких состояний разума, вообще такие состояния рассматриваются как опасные и прискорбные примеры неудач в развитии. Эта негативная точка зрения рождается из научной системы отсчета. В то время как ученый производит эксперимент или решает проблему, пытаясь создать порядок в беспорядке, аналитик традиционно противостоит груде разрозненных коммуникаций, которые на первых порах не имеют смысла, а затем пытается обнаружить порядок и, возможно, даже их значение. С такой ориентированной на эго позиции, феномен, известный как безумие, не может быть упорядочен, но остаётся странным или, по определению, лишенным значения.

Юнг и другие настаивали на том, что если аналитик сможет понять порождения шизофреника, то этот анализируемый более не безумен. Противодействующая точка зрения состоит в том, что если аналитик смог понять шизофреника, тогда диагноз был неправилен. Проблема с пониманием порождений безумия, однако, состоит в следующих вопросах: Кто осуществляет это понимание? Может ли когда-нибудь сознательное эго обнаружить смыслы в наблюдаемых странных состояниях, таких как аннигилирующие противоположности? Или человек «видит» совершенно другим путём?

Алхимическое мышление предлагает иной, имагинальной путь видения, рождающийся из активного столкновения с безумными областями. Но значение или видение аналитика растут не так, как некая эволюционная последовательность личностного роста, устойчиво и воспроизводимо. Скорее, такое видение кратко и легко упускаемо из виду. Часто моментальное видение, в котором аналитик преуспел в сборе разделенных противоположностей, переживая пространство «между» ними, кажется сильно зависимым от качества момента, в котором взаимодействуют аналитик и анализируемый. Даже если такие моменты нечасты на протяжении аналитического процесса, они крайне значительны. Аналитик должен смотреть за пределы противоположностей, а также рассматривать их сообща, и такое видение подобно алхимическому эликсиру, капля которого удивительно преобразующая.

В некотором смысле, «алхимический путь» - это такой, в котором аналитик воспринимает с большим видением Самости; в научном же пути он видит посредством эго. Алхимический путь видит «через» глаза, тогда как научный путь видит «с» глазами. В то время как научный путь не может охватить обе противоположности в то же самое время, алхимический путь может заключить в себе обе противоположности одновременно, помещая их в срединную реальность, тонкое тело или интерактивное поле, само существование которого отрицается научным мышлением. Научное мышление воспроизводимо и доступно для любого, кто обладает достаточной подготовкой и имеет возможность для проработки проективной идентификации или осознания структур эмпатии. С другой стороны, алхимический путь не воспроизводится по желанию и зависит от kairos - качества момента, во многом определяемым онтологией аналитика, как он воспринимает момент и располагает самого себя в интерактивном поле.

Таким образом, реальность безумных частей здравомыслящих людей будет встречена и оценена в значительной степени как функция рассмотрения наблюдателем этого уровня психической жизни. Алхимический взгляд значительно расширяет наш подход к этим областям, с которыми обычно сталкиваются, но, которых, как правило, сторонятся. Хотя безумные области – проклятье для одного, они же – prima materia, существенная стартовая точка для другого. Нахождение этой необходимой стартовой точки может занять множество часов или даже лет; она редко обнаруживается в первый аналитический час или на первой встрече. В алхимическом пути мышления, такое начало – весьма востребованное состояние, которое может найтись быстро или может потребовать работы длиною в целую жизнь. Но Самость, внутренний мир и природа отношений, которые могут быть созданы посредством участия безумных областей, делают поиск несопоставимым источником значения в отношениях и личностном росте.

Алхимический способ трансформации личности не ищет социальной и экономической адаптации, силы эго, возможности отношений, сексуальной зрелости и духовных идеалов. Эти признаки всех культур, прошлых и настоящих, не являются первичными целями алхимического пути. Они либо предполагаются в начале, либо представляют собой вторичный результат более главного поиска, который суть ядро процесса: поиска lapis, или «Камня Мудрости», который есть Самость. Самость – это центр бытия человека, и он не ощущается как личное или безличное, «моё» или «твоё». Алхимический путь характеризуется поиском самого себя, имеющего сходство с большой Самостью, которая никогда не познается как внутренний объект, но только в знании, говоря религиозным языком, восхождения души к Богу или экстатическом смешении души с другой душой в пространстве тонкого тела – там, где возможно познание священного единения, coniunctio. Самость никогда не была коллективной ценностью, поскольку она столь уникальна, что нет никакой возможности описать её как-либо, кроме терминов, которые покажутся мистическими тем, кому неведом этот опыт. Термины «Единство», «Иное», «Свет», «Бесконечность» и «Благоговение» - готовые метафоры среди многих, описывающие опыт невыразимого. Но такой опыт – это только исток, из которого обретаются чувства сокровенного священного и воплощенного нуминозного качества. Религии всегда были стражами таких областей, а доктрины и образы несли опыт numinosum. В алхимическом пути, Самость – это уникальный опыт каждого индивида, и этот опыт может быть познан (и был познан) многими.

Тем не менее, «многие» - это часть прежде большего числа, ибо в процессе работы, согласно распространённой алхимической фразе, «многие люди погибли» (McLean 1980, 45). Любой, кто берётся за тщательное реструктурирование своего существа, как в алхимическом пути, а не просто встаёт на путь облегчения симптома или большей связанности и адаптации к другим и обществу, начинает с опыта, который всегда преисполнен ужаса. Такое начинание требует готовности отказаться от того, что человек знает – от предметов, так как они формируют безопасность, и от воззрений, так как они создают иллюзию, что работа достаточно хороша. В многочисленных алхимических работах, начало ­opus изображает потоп, который символизирует полное растворение личности. Алхимики были частью традиции, которой было ведомо, что тотальное изменение было заготовлено для тех, кто с достаточной храбростью и достаточной силой переживал хаотическое состояние.

Данное хаотическое начинание иллюстрируется в первой из двадцати двух изображений, составляющих Splendor Solis (Рисунок 1). Двое алхимиков с большим трепетом смотрят на воды, в которые они должны войти, турбулентный поток, исходящий справа от них в левую сторону, подразумевая спуск в бессознательное неопределенным путём. Фабрициус связывает эти воды с известными «Водами Стикса» (1976, 17), которые в древней Греческой традиции одинаково ужасали как людей, так и богов. Эти воды могли только сдерживаться таинственным сосудом, как в мифе об Эросе и Психеи, с кристальным копытом лошади, символизирующим сосуд творчества (фон Франц 1970, Глава 7). В общем, первое изображение Splendor Solis указывает на опасный вход в бессознательное, и того человека, чей контейнер будет требовать творческого бытия и лучших из своих попутчиков.

Первое изображение Splendor Solis показывает солнце «над» и то же самое солнце «под», воплощенное в щите, символизирующем материю (Рисунок 1). Целью этой алхимической работы было воплощение в материю (или в воплощенное бытие) духовных сил (McLean 1981, 83). Этот процесс всегда связывался с хаотическими переживаниями. Как правило, человек переживает значительное беспокойство, когда возникает сознание, конфликтующее с укоренившейся личностью. Чем сильнее это осознание, тем сильнее конфликт. С одной стороны, реализация или воплощение этого сознания требует, чтобы старые структуры, которые когда-то защищались от нового сознания, растворились. С другой стороны, утверждение нового сознания требует, чтобы человек далее был готов руководствоваться средствами, которые не обязательно предсказуемы. Изменение всегда пугает, а античный образ, оказывающий наибольшее сопротивление изменению – это Нарцисс. Наши нарциссические инвестиции во внешний вид и престиж всегда противостоят изменению, и потеря наших нарциссических структур всегда открывает нам очень дезориентированные области бессознательного. Однако когда воплощаемый духовный опыт имеет нуминозный порядок, переживаемый человеком хаос может быть подавляющим.

Рисунок 1. Первое изображение из «Splendor Solis».

В алхимическом способе мышления, душа переживает опыт нуминозного уровня, который далее стремится воплотиться в пространстве и времени. Этот переходный период создаёт значительную беспорядочность. Беспорядок всегда сопровождает изменение, происходящее от низшей формы сознания к высшей. Это означает преобразование старых и стабильных структур или форм в нечто новое и нестабильное (Шварц-Салант 1969). Подобно нисхождению солнца в щит материи на первом изображении Splendor Solis,нисхождение души в пространственно-временное существование, кажется, требует прохождения через свой более ранний опыт. Душа как будто бы узнает нечто о вечности и прослеживает это, шагая назад в рождение в пространстве и времени. Но поскольку душа, этот орган психического опыта, вновь проходит этот путь, она также встречается с ранними травмами, где часто скрывается безумие (возможно, скрытое родительское безумие или переживания насилия). Поскольку душа касается этих областей разума, могут возникать значительные беспокойства и паника, что отражено в искаженной внешности лика солнца на щите первого изображения Splendor Solis.

Спуск в материю и воплощенную жизнь может привнести поток бессознательного материала, характеризуемого опасными и растворяющими состояниями, как это видно в других многочисленных алхимических работах (Фабрициус 1976, 16 - 23). Например, первая гравюра из Mutus Liber показывает спящего алхимика, где ангелы, символизирующие связь с нуминозной реальностью, пытаются разбудить его и побудить подняться к высшему сознанию (Рисунок 2). Море на заднем плане, представляет поток, бесспорно являющийся хаотическим состоянием ума, которое будет переживать алхимик. Впрочем, алхимики считали, что внутри хаоса можно обнаружить порядок, постигая конфликтующие противоположности, как это проиллюстрировано на гравюре алхимика Мишеля де Мороллеса (Рисунок 3). Эта гравюра охватывает жизнь психических противоположностей внутри хаоса – например, бык и скорпион, переносчик воды и лев, козел и краб, соответственно представляющие астрологические противоположности Телец/Скорпион, Водолей/Лев и Козерог/Рак. Хаотическая природа психических противоположностей далее обозначается человеческими головами, изрыгающими огонь и воду. За пределами этих конфликтующих противоположностей, более экстремальные состояния изображаются драконом, противостоящим собаке, и медведем, пожирающим солнце. Эти два образа указывают на смерть и гниение, которые непременно следуют за любым состоянием соединения противоположностей. Смерть, которая неизбежно сопровождает единение, изображается обнимающейся парой, собирающейся быть поражённой стрелой кентавра. И в верхней части гравюры расположена фигура женщины, стоящая на двух рыбах, плывущих в противоположных направлениях, что означает мудрость алхимии в объединении противоположностей. Таким образом, хаос, постигаемый алхимическим путём, содержит формы порядка и чередования единения, которое будет происходить снова и снова по мере разворачивания opus.

Рисунок 2. Первая гравюра из «Mutus Liber».

Рисунок 3. Гравюра алхимического хаоса. Автор: Michel de Morolles.

Наиболее полное и существенное описание алхимического процесса, RosariumPhilosophorum, изображает серию из двенадцати деревянных гравюр трансформации хаотических состояний, психологически понимаемых как безумные части здравомыслящих людей. Хаос и состояния разума, родственные безумию, особо важны для тайны сотворения алхимической концепции Самости, lapis philosophorum. Серия гравюр Rosariumформирует ядро мудрости, не имеющего себе равного ни в одном алхимическом трактате, и я рассматриваю его как суть того, что в патологических терминах может осмысляться как алхимический путь. По существу, включение интерактивного поля – это не только контейнер для безумных состояний, но также контейнер для бессознательных аспектов психе, вследствие которых создаётся Самость.

«Ртутный Фонтан» и динамики двуглавого змея

Первая деревянная гравюра Rosarium Philosophorum, «Ртутный Фонтан» (рисунок 4), изображает таинственное основание opus (Юнг 1954, 16: параграф 402)«Ртутный Фонтан» - это громоздкий образ: верх, содержащий двуглавого змея (известен в алхимии как Бинариус (Binarius) и часто означает дьявола), отделен от низа, содержащего Ртутный Фонтан, заполненный тремя трубами, извергающими три потока воды. На первых порах, связь между верхом и низом формируется только через дым, исходящий изо рта змея.

В алхимической традиции, прямоугольник, окаймляющий изображение, представляет собой враждебную встречу противоположностей, приводящую к состоянию хаоса, изначального Единства. Когда аналитик переживает этот уровень хаоса, он испытывает очень беспорядочное состояние. Поскольку это распространено, индукция поля из психотических областей внедряется в осознание аналитика и оказывает «раздробленное» воздействие на его внимание. Качественная логика гравюры продолжается, следуя «Аксиоме Марии». Из Двойственной Диады приходит Третье, изображающееся как Ртутный Фонтан, подающий три потока. Это те самые «нижние воды», которые Юнг уподобляет Нижнему Антропосу или Дионису. Воды в фонтане циркулируют, и фонтан сам по себе питается и Диониссийским элементом, и парами, нисходящими из ртов змея. Эти пары связаны снизу и сверху, а также они наполняют сосуд. Линия связи, показанная в «Ртутном Фонтане» причастна к динамикам проективной идентификации. Состояния разума, которые могут быть описаны как безумные части здравомыслящих людей, наполняют аналитический сосуд снизу, так как принятие таких состояний ума связано с безумным богом, Дионисом. Двое «вод», снизу и сверху, идентичны, как и надпись на краю формы сосуда. Таким образом, фонтан представляет два аспекта одного и того же процесса: один вовлечен с позиции психического бессознательного, реальности Аполлона в Греческом мифе, и другой, из соматического бессознательного, области Диониса.

Рисунок 4. «Ртутный Фонтан»: первая деревянная гравюра Rosarium Philosophorum.

Эти две формы безумных состояний разума переживаются по-разному, но смысл этой первой гравюры Rosarium состоит в том, что вместе они создают поле, которое само по себе является таинственным сосудом для создания opus. И опять же, в соответствии с «Аксиомой Марии», вследствие процессов в этом сосуде, чувствуется Третье, например, как бессознательные диады между двумя встречающимися людьми, и их автономные переживаемые динамики, приводящие к новому чувству Единства. Таким образом, из Трёх происходит Четвертое как Единое.

Из исходного неупорядоченного состояния Единства, представленного прямоугольником, окаймляющим первую гравюру, возникает качество противоположностей, символизируемое в Rosarium двуглавым змеем. Образ двуглавого змея также обнаруживается во многих разных культурах за пределами алхимической традиции. Например, в образности древнего Египта, космический змей имеет две головы (Lindsay 1970, 339). Древнегреческий бог-герой медицины, Асклепий, имел посох, вдоль которого обвивались две змеи, на вершине обращавшиеся ликом друг к другу. Даже по сей день, этот символ используется в медицинской профессии как символика исцеления, хотя это часто спутано (возможно, благодаря некой тайной мудрости) с посохом Меркурия, caduceus. Кроме того, образы греческого бога, Гермеса, изображают его с двумя головами, смотрящими в противоположных направлениях. У Ацтеков, двуглавый змей был символом бога Тлалока, могущественного и благодетельного бога дождя (Burland 1980, 30, 110). Образ двуглавого змея может также символизировать Самость, содержащую противоположности, которые не может объять эго (особенно противоположности, имеющие аннигилирующее качество, обнаруживаемое в безумных секторах личности).

Эта специфическая особенность Самости ясно описывается в 74-ой главе новеллы «Моби Дик» Германа Мелвилла (1962), где рассматривается природа видения кита:

«Тут, в связи со зрением левиафана, можно было бы поднять один весьма интересный и запутанный вопрос. Но я вынужден ограничиться лишь кое-какими намеками. Пока и поскольку при свете у человека глаза открыты, самый акт видения совершается независимо от его воли; то есть он не может не видеть тех предметов, которые находятся перед ним. Однако жизненный опыт учит нас, что какой бы широкий круг предметов ни охватывал за раз без разбора взгляд человека, никто не может в одно и то же мгновение разглядеть подробно и тщательно какие-либо два предмета - большие или маленькие, безразлично; пусть они даже лежат один подле другого. И если бы вы смогли разъединить эти два предмета и окружить каждый кольцом непроницаемой тьмы, тогда, чтобы рассмотреть один из них, сосредоточив на нем все свое внимание, вы должны на время совершенно изгнать из вашего сознания другой. Ну, а у кита как получается? Сами по себе оба его глаза, разумеется, действуют одновременно; но неужели же мозг его настолько вместительнее, разностороннее и тоньше, чем человеческий, что он в одно и то же время может тщательно рассматривать два отдельных предмета, один с одного бока, а другой - с другого?»

(Герман Мелвилл, «Моби Дик, или Белый кит»; перевод с английского И. Бернштейн)

Пожалуй, наиболее полное и яркое представление этой конфигурации противоположностей можно отыскать в мифе индейцев Квакиутл северо-запада Тихого океана, который особо обращается к Сисиутлу, богу, который есть двуглавый змей (Рисунок 5). Сисиутл рассматривается как опасный, страшный морской монстр, являющийся важным участником в военных церемониях Квакиутл. Сисиутл неизменно появляется в виде змея с удлиненной головой на каждой стороне и с человеческим ликом, формирующим центр. У Сисиутла большие рот и зубы, длинный, острый язык, большие расширяющиеся ноздри, и два завитых рожка на голове. Полагают, что он может принести вред кому угодно; его зловещий взгляд может повернуть суставы жертвы в обратном направлении, после чего человек умирает, превратившись в камень. Любой воин, купающийся в его крови, станет неуязвимым, так как чешуя, шипы и кровь Сисиутла дают огромную силу.

Его сила столь велика, что образ Сисиутла часто наносится на входную дверь домов, в дань его роли как защитника «Превыше Единого» .Если правильно умиротворить ритуал, Сисиутл придёт к воину, будучи вызванным. Тем не менее, множество опасностей связано с любым контактом с морским монстром: если практик оступается на тропе Сисиутла, трётся руками или ногами о слизь, конечности превращаются в камень; или же, если свернувшаяся кровь змея растирается по коже, кожа аналогичным образом превращается в камень. Однако имеется соображение, что убийство Сисиутла может стать возможным благодаря прикусыванию своего языка, покрывающего военный посох с кровью, или нанесения удара монстру. Индейский миф Кваткиутл указывает, как можно встретиться с могучим Сисиутлом:

Когда вы видите Сисиутла, вы должны стоить и встретиться с ним. Встретить ужас. Встретить страх. Если вы нарушите обещание, если попытаетесь бежать, Сисиутл подует из обоих ртов одновременно, и вы начнете вращаться. Не укоренившись в земле, как это делают деревья и камни, не будучи бесконечными как волны и потоки, вы, вращаясь штопором, покинете землю, будете вечно скитаться, потеряете душу, и ваш голос будет слышен в кричащих ветрах первой осени, рыдание, мольба и просьба об освобождении… Когда вы видите ужас Сисиутла, твердо стойте, несмотря на испуг. Нет стыда в том, чтобы быть испуганным, только глупец не будет бояться ужаса Сисиутла. Стойте твёрдо, и если вам известные защитные слова, произнесите их. Сначала одна голова, затем другая, поднимутся из воды. Ближе. Ближе. Приближается к тебе, уродливые головы, ближе, и зловоние из пожирающих ртов, и холод, и ужас. Стойте твердо. Прежде чем двойной рот Сисиутла сможет устремиться к вашему лицу и украсть вашу душу, каждая голова должна обратиться к вам. Когда это произойдет, Сисиутл увидит своё собственное лицо.

Кто видит другую половину Самости, наблюдает Истину.

Сисиутл проводит вечность в поисках Истины. Ищет тех, кто знает Истину. Когда он увидит своё собственное лицо, его собственное другое лицо, когда он посмотрит в свои собственные глаза, он обнаружит Истину.

Он благословит вас магией, он уйдет, и ваша Истина будет вашей навечно. Хотя иногда она может быть испытана, даже ослаблена, магия Сисиутла, его благословение – это о том, что ваша истина устроит. И сладкий Сталакум будет часто навещать вас, напоминая об Истине, которую вы найдете за своими собственными глазами. И никогда больше вы не будете одиноки.

(Cameron 1981, 45 - 46)

Рисунок 5. Сисиутл, бог индейского народа Квакиутл.

Зараза Сисиутла, которая может заразить руки или ноги представляет пути, которыми безумие подрывает функции эго и позицию реальности. Безумие заразительно, и эта заразительность также распространяется на поле, создаваемое безумием. Превращение в камень соответствует общему опыту чувства омертвления или инертности, при столкновении с психотической частью. Встреча противоположностей представлена противоположными головами Сисиутла, что часто ощущается человеком в бессмысленном, пустом, отчаянном состоянии. Идентификация этого состояния, а не пассивное его перенесение, может привести к язвительному языку, заключающемуся в быстром говорении и, таким образом, это приводит к уходу этого состояния, прежде чем оно может быть познано. Если же, вместо этого, человек переживает ощущаемое состояние бессилия, то может прорасти вновь обретённая способность чувствовать, вопреки путанице, порождаемой психотической областью. Только через силу признания ограничения и бессилия своего гнева, может появиться новая устойчивость, та, с которой можно видеть силу Сисиутла без утраты контроля в отчаянном усилии обнаружить некоторый вид порядка.

Опыт двух голов и их конфликтующих посланий ужасает. Несмотря на то, что мы обычно переживаем подобные вещи в повседневной жизни, зачастую мы можем исчезнуть из этих переживаний или найти другие способы защиты, в особенности гнев. Например, при столкновении с безумным сектором человека, в котором конфликтующие противоположности одновременно транслируют своё послание, общая тенденция человека - быть правым, чтобы заставить другого увидеть искажение вещей, узреть свою темную сторону. Мы склонны делать что-либо для избегания управляемостью сумасшествием. Например, однажды я получил тщательно написанное письмо от очень интеллигентного человека, гласившее, что он не может заплатить тот долг, что должен мне. Письмо до предела было наполнено интеллектуальностью и прекрасной прозой, однако содержала вопиющие неточности (по поводу суммы и сути самого займа), которые, как я знал, человек будет отрицать. Я боролся с двумя состояниями: восхищение красотой и ясностью письма, и отвержением лжи и хитрости. Оба состояния хотели стать целостной историей, и такой конфликт был склонен создать во мне чувство ярости и бессилия. Либо, другой человек попросил меня быстро объяснить нечто, что очень трудно облачить в краткую речь. Такой запрос особо приводил в бешенство, поскольку я хотел общаться с человеком, но для этого мне был отведен только короткий промежуток времени. Если бы я отказался дать быстрый ответ, я бы разочаровал нас обоих; и если бы я попытался ответить, то мне, несомненно, пришлось бы быть неточным. Тем не менее, такая просьба, среди непрекращающихся требований жизни, казалась разумной. Если уж на то пошло, я задавался вопросом, была ли это просто моя самовлюбленная потребность быть осторожным и выиграть время. Почему я просто не могу ответить на этот запрос? Было очень сложно быть честным и отказаться. Внутри таких динамик безумия, тянущих меня в противоположных направлениях, я ощущал глубокий конфликт в моей душе. Я чувствовал, как моя душа была сильно истощена продолжительностью таких «торопящих» сообщений и потребностью отделиться от их разрушительного воздействия.

Когда кто-либо сталкивается с таким безумием, его душа в опасности. Ибо безумие, подобно Сисиутлу, заразительно. Душа человека может потеряться, а затем может быть найдена. Но даже если она сохранится, её светимость и связь с сущностью человека могут резко уменьшиться.

Несмотря на то, что такие переживания действительно распространены в жизни и, в большей или меньшей степени, как правило, могут отвергаться, они все же глубоко звучат в нашей внутренней жизни и напоминают нам об ужасе, который мы познали, будучи детьми, когда мельком видели кусочки безумия в наших матерях и отцах. Зачастую чувствительные души, которые в детские годы слишком сильно осознают это сокрытое измерение, вырастают, замыкаясь от мира. Иногда целые грани индивидов (в других отношениях довольно коммуникабельных и хорошо адаптивных) становятся замкнуты. Такие люди слишком остро осознавали безумие мира и безумие, скрытое в любом столкновении. Они не осмеливаются пережить свой опыт паники, и, таким образом, они могут больше не видеть безумие внутри себя или в других. Они не могут почувствовать, насколько они не укоренены, насколько оторваны от своих собственных тел, и насколько их ум, некогда оплот гениальности, тускнеет от невыносимого замешательства, переживаемого ими. «Вращение штопором», практически выходящее из под контроля, как и в мифе, вызывает чувство бессилия, потери направления, незнания того, во что верить. Какая голова истинна? Посмотри налево и там хлопок одной руки; посмотри направо и там хлопок другой руки. Они никогда не хлопают вместе, и жизнь чувствуется беспочвенной и ненадежной. Из таких столкновений могут происходить кошмары, в которых колеблется ядро человеческого бытия, где царит паника, и где человек беспомощно блуждает, подобно потерянной душе, умоляя ужас остановиться.

Но человек может научиться стоять твердо и бороться со своим ужасом, несмотря на все еще сдерживающее смирение во время подавления, осуществляемого не другой личностью, но феноменом, двумя говорящими головами и порождаемым ими ужасом. Человек учится стоять твердо, принимая свой страх. Человек познает, что вера, даже её небольшой кусочек, имеет решающее значение. Всё, что человек знает о психике, может помочь, пока индивид не позволяет таким «защитным словам» значить слишком много. Ибо такой недостаток рассудительности будет, несомненно, уносить человека из его собственного тела и снова приводить его к «вращению». Когда человек твердо стоит, он будет постепенно начинать видеть разделённые противоположности, «Сначала одна голова, затем другая, поднимутся из воды». Такой опыт будет пугающим, поскольку каждое лицо может исказить реальность до такой степени, что человек увидит личность, с которой переживается такая драма, радикально иными способами. Через «каждую голову» человек видит по-разному, и с этим стремительным изменением проходит угроза утери реальности, становления атакованным, вербально, если не физически. Но если человек твердо стоит и остаётся сознательным, может произойти изменение. Ибо, как гласит миф, затем каждое лицо может увидеть другое, и противоположности могут начать совмещаться и перестают существования как состояния «всё-или-ничего», в котором каждое из них соперничает за своё полное превосходство. Миф требует, чтобы человек хранил веру, отказываясь спасаться бегством перед лицом одной противоположности, и чтобы он верил, даже в таком положении, что больший, компенсирующий мир (мир единства) восторжествует и покажет другой лик прежде чем индивидуум окажется поглощенным. Далее становится возможной частичная истина; появляется возможность совместной работы над постепенным познанием истины. Ибо, когда два лица видят друг друга, появляется Истина. Истина может быть ужасным осознанием того, что реально произошло, или, возможно, не произошло в детстве человека, или в конкретной жизненной ситуации. Но параноидальная жесткость, в конечном счете, уходит. Человек чувствует, что он с трудом пережил тяжелое испытание, которое могло продолжаться долгие годы.

Поиск истины становится для человека средством достижения цели, даже на самых психотических уровнях. В действительности, человеческая душа сокрыта в этих психотических уровнях, поскольку безумие – это наилучшее из потаённых мест. Безумие может полностью запутать всех, заставляя их оставить вас в одиночестве. Только тот, кто принимает вхождение в мир безумия, достаточно достоин того, чтобы увидеть свою душу. Только тогда он (или она) будет достаточно надежен, чтобы ему дали шанс доказать, что он не будет еще одним злоумышленником.

И посредством этого опыта, человек способен дорасти до определенной стабильности, основанной на вере в свою собственную Истину. И эта Истина находится позади собственных глаз человека, согласно мифу о Сисиутле, означая воображение, которое видит «через» глаза, а не «с» ними. Впоследствии человек никогда не бывает одиноким, постоянно утверждая связь со своей Самостью.

Мифологические образы двуглавого змея действуют подобно карте, направляющей опыт противоположностей от разрушительности в отношении сознания и психической структуры к творческому акту, совершенствующему структуру видения. Мифы сообщают нам о том, как эго не может содержать противоположности, как сдерживающее присутствие проистекает из Самости, и как активное и отважное взаимодействие с полем, порождающим разделенные противоположности, должно быть преднамеренным действием, борющимся за видение посреди сильно разобщающих полей.

Например, мужчина, которого я лечил в связи с кризисом середины жизни, отрицательно влиявшим на его рабочую ситуацию и брак (включая эпизоды тревожности и страх одиночества), рассказывал с большой похвалой о достижениях своей супруги в бизнесе. Он также отмечал, как она противилась негативному влиянию на своем рабочем месте. Ночью прежде, она попросила его отправить важное для неё письмо. Он вышел из дома, чтобы выполнить это поручение, но письмо не отправил вовсе. По мере того, как он рассказывал эту историю, за которую ему было очень стыдно, и сказал, что в действительности хотел бы знать, почему он действовал столь нехорошо, я чувствовал туманность. В прошлом, я избегал этого состояния, одновременно удерживая внимание с большим усилием, пока слушал его. Но сейчас, признавая, что такое избегание не было плодотворно, я избрал фокусировку на туманном состоянии, которому сопротивлялся. Поэтому я спросил его, не чувствует ли он некоторую фрагментацию, и он признал, что она имела место быть.

Поскольку далее мы исследовали то, на что делалась ставка в её бизнесе, я предполагал, что он, возможно, сердился в связи с утратой прибыли, ибо письмо его жены было связано с предыдущим бизнесом, который она начинала и провалила. Это предложение нанесло удар по их «домашнему уюту», и, после паузы, он сказал: «Так что, мои чувства об её великолепии являются фиктивными». «Почему вы так думаете?», спросил я. «Возможно, имеют место быть оба отношения». Это осознание с легкостью испарилось между нами, и он сказал: «Несомненно, в этом есть смысл». Но затем я начал более полно фокусироваться на существовании обоих отношений, так как начал видеть, что он проявлял качества двух противоположных состояний, фактически несовместимых. В ответ на его «Несомненно, в этом есть смысл», было заманчиво просто идти дальше, и потребовался волевой акт, чтобы не унестись прочь. Вместо этого, я остался со странным способом структурирования этих состояний, ибо когда я сосредоточился на его враждебных чувствах по отношению к его жене, эти чувства были всем, что существует. Совсем нелегко было припомнить какие-либо хорошие чувства. И наоборот, когда присутствовали его благие чувства, любой его негатив полностью аннигилировался. Противоположности в этом поле были неразделёнными, как в случае проективной идентификации. Дело бы не в том, что я чувствовал одну противоположность, в то время как анализируемый отождествлялся с другой. Скорее, одна часть пары противоположностей была представлена обоим из нас и полностью доминировала, а потом целиком доминировала другая.

Он сказал, что всегда использовал свою добродетель для аннигиляции тёмной стороны своей психики, но я показал, что только что случилось противоположное. Таким образом, нам удалось определить пару противоположностей внутри его хаотической жизни. В ходе этого процесса, исчезла туманность; ясность контакта, существующая между нами, не была представлена просто ожиданием ясности сквозь периоды туманности или фрагментации. Он начал замечать глубокий гнев внутри самого себя, на свою жену из-за потери денег, а потом и на свою мать, за её контроль и использование его как ребёнка. Он отметил, с некоторым страхом, что он отождествлял свою жену с матерью, и, в это время, также заметил, что сдерживал своё дыхание, боясь дышать. Он смог признать, что его подавляющая ярость на свою мать обитала в расщеплении «вперед-назад», что ощущалось позади него, и что он был вовлечен в диссоциативные процессы уничтожения осознания этой ярости. Но он также был причастен к обычному ограничению своей жизни, своих возможностей и вознаграждений. Подобно всем людям с безумной областью, он ограничивался ей. Но соглашение этого ограничения не было сознательным. Вместо этого, преобладал своего рода «самоналоженный» мазохизм, очень нетворческое состояние.

Он спросил меня: «Почему ты исследуешь это сейчас, сегодня, а не ранее?». Я был несколько удивлен его вопросом. Мне было неохотно рассказывать ему, что дело в том, что я писал работу о теории хаоса и психотических состояниях, но я сделал это. Затем я рассказал ему о значении таких состояний ума, что они были алхимической prima materia, и он почувствовал облегчение. Он снова смог создать разделение, вернулась туманность. Моё маниакальное поведение (высказывание мыслей, в которых я был заинтересован) открыло дверь к расщеплению тела-ума; но я был способен уловить это расщепление, и мы возвратились к противоположностям внутри его безумного сектора. Я предположил, что он записал сессию и взял период времени, чтобы пересмотреть её. С этим предположением его тревога возвратилась. Он знал, что ему следовало пытаться удержать эту область, и он отметил, что его жизнь управлялась избеганием её. Он увидел, что его фоновой страх был психотическим (например, в отношении того, что его жена действительно была его матерью). Я также чувствовал, что он защищает меня от такого бредового переноса и навлекаемой им ярости. Но отыгрывание диссоциативных процессов внутри безумных состояний более не было для него жизнеспособным вариантом. Он встречал свой собственным хаосом творчески.

То, чем аналитик зачастую может руководствоваться в таких процессах, отражает пути, которыми предшествующие цивилизации имели дело с безумием (особенно те пути, которые они рассматривали как необходимый и функциональный компонент трансформации личности). Как таковые, проницательность алхимии и понимание primamaterial (особенно как это изложено в Rosarium Philosophorum) – это незаменимый проводник при расчёте с неоднозначным и преобразующим потенциалом безумных аспектов здравомыслящих людей.

Дионис и нижние воды «Ртутного Фонтана»

В Rosarium, «Ртутный Фонтан» наполняется снизу, указывая на «нижнее» или хтонические измерение существования. С этой реальностью страсти, извержений эмоций и спонтанности зачастую приходит безумие. Поскольку границы разрушаются, а структура растворяется, воды хаоса обретают свободный доступ; и только через них осуществляется любая глубокая трансформация.

Дионис (см. Detienne 1989; Otto 1965; Hillman 1972; Kerenyi 1976; Paglia 1990) – это превосходный мифологический пример природы страсти в безумной части нормальной личности. Эта часть может отвергаться как истерия, если человек преимущественно живёт только из точки, представленной Олимпийскими богами, такими как Аполлон. Психотическая часть, подобная Дионису, создаёт чувство странности. Когда эта часть констеллируется, человек теряет личность и воспринимает нас исключительно маргинальным образом. Дионис соответствует этому опыту, содержащему и таинство, и опасность. Психотическая часть, с её разделенными противоположностями, кроме того, производит чувство опустошенности, бессодержательного и омертвленного существования. Несмотря на это, когда эти противоположности привносятся совместно, переживание сдвигается к некоторой наполненности.

Дионис сочетает в себе такие состояния отсутствия и присутствия. Человек, наблюдаемый при активации психотической части, всегда носит маску. Тот, кто его наблюдает, видит незнакомца, того, кого он воистину не знает. Неизвестность тревожна. Но подобно опыту Диониса, существует две маски и два незнакомца – один, кажется, тянется по направлению к жизни, а другой – по направлению к смерти, наполненности и безжизненности соответственно. Наблюдатель не может видеть эту двойственность, пока не посмотрит сквозь собственную психотическую часть, т.е. сквозь опыт чувствования ограничений нашим собственным безумием. Данное переживание ограничения перед лицом безумия – это жертвоприношение Богу (как бы сказали Греки, epidemic), в котором принимает участие аналитик, когда Бог проявляется посредством анализируемого. Для тех, кто осознаёт свою собственную скверну через безумие, Дионис становится очищающим богом, что существенно, когда речь идёт о связи с безумными частями. Аналитик должен знать, каким образом он (или она) оскверняют другую душу, посредством действий, которые были либо очевидно деструктивны в тот момент, либо, что более важно, посредством действий, которые были тайно ведомы сокрытым безумием. Такое поведение часто принимает форму вторжения или отступления, основанного на вере в своё собственное здравомыслящее и храброе поведение, которое смеет порвать со стандартным здравым смыслом (традиционной мудростью?). Тем не менее, позже человек узнаёт, что действия в обсуждаемом вопросе были безумны и в высокой степени деструктивны. Все примеры сексуального отыгрывания в психотерапии попадают под эту категорию безумия. В это время, аналитик действительно верит, что он мыслит здраво и служит особым энергиям; бог Дионис взымает пошлину с тех, кто его отрицает.

Эта пошлина может играть определенную роль в отыгрывании, ибо многие, кто поддаётся такому пути, будут говорить о чувстве, что это было служение высшей силе и что поступить иначе означало бы акт малодушия и неудачи. Но Дионис, по сути, не требует, чтобы кто-то становился безумным; он только требует, чтобы человек признал присутствие безумия. Когда Дионис испрашивает почтения к себе, он просит, чтобы индивид признал присутствие данной силы в этот момент, внутри себя. Он становится очистительным для тех, кто знает, что они поднялись против энергий, столь мощных, что они не способны познать, сошли они с ума или нет. Уважая силу таких непознанных аспектов бога (примем на заметку, что в Греческом мифе эти аспекты становятся безумными после отвержения его ритуалов), мы не действуем безумно. В мифах те, кто отвергает Диониса, совершают ужасающие действия, такие как убийство собственных детей. Затем они сами разрываются на части, будучи буквально растерзаны безумием.

Осознание наших серьёзных неудач, душевной скверны и способности переносить это прошлое, говорить о нем и быть вместе с ним, как будто бы оно было живым, находящимся внутри нас, даёт аналитику надлежащий тон голоса и чувствование, благодаря которым может быть познана и принята психотическая часть анализируемого. Аналитик может отрицать безумие через рациональное понимание, взывающее к нормальной невротической стороне анализируемого. И вследствие этого, безумие возьмёт свою пошлину, в качестве сильной диссоциации и безжалостной атаки на внутреннюю жизнь, состояний ума. Эти состояния обычно ощущаются анализируемым по мере того, как аналитик искусно уходит в сторону и выдаёт сообщение о том, что не желает, чтобы безумие пациента присутствовало в помещении. Дионис – не из тех, кто прощает неуважение, даже когда делаются быстрые попытки изменить своё отношение. Возникают маниакальные защиты, и анализируемый зачастую обращается к препаратам или пище, чтобы успокоить внутреннюю ярость, которая столь невыносима и деструктивна.

Дионис – это бог, приводящий к крупномасштабному вторжению, распространяющемуся среди людей. Он заразителен, прямо как психотическая часть. Он заставляет нас оступиться, что, в свою очередь, создаёт новый взгляд на жизнь. Мы призываемся к новой перестройке наших образов психе, и не в течение длительного периода времени. Когда человек познаёт противоположности в их разделённой форме, он узнаёт Диониса в своей наиболее подобной смерти природе; как говорит Камилла Палья, «в медлительности, липкости и грязи хтонического» (1990, 6). Когда аналитик встречает его в интерактивном поле с анализируемым, не существует спонтанности и связи на уровне сердца. Они оба ощущают отчуждение, омертвление, опустошенность, и, если заглянут дальше, вездесущее чувство странности. Можно подойти к этому событию с удобной Аполлонической позиции и говорить об «эпизоде неосознанности и обезличенности». Хотя такой Аполлонический разговор ясен, человек остаётся с дискомфортным чувством: анализируемый оказывается чуждым для аналитика, и аналитик чужд самому себе.

Убийца таится в Дионисе и в психотической части. Ибо личностная психопатия пребывает в психотической части в форме беспощадности, знающей мало сочувствия по отношению к другим. Тем не менее, всегда ли аналитик встречается с этой частью, интерпретируя её для анализируемого? Неважно, что аналитик делает на протяжении всего пути, неважно, как он может внутренне переживать вредное влияние «бога», и неважно, как он может обрамлять этот опыт в своей интерпретации - у аналитика всё еще есть смещенные уровни, ушедшие от Диониссийского к Аполлоническому. Интерпретация часто даёт знание о том, что подавляется, а не живое познание того пути, коим человек постоянно ограничивается безумием.

Анализируемый знает эту часть только через «видение» её аналитиком, только посредством видения в нём странности и в ощущаемый момент интерактивного поля. Более того, анализируемый будет видеть психопатию аналитика, будет познавать такие части в нём, и когда аналитик сможет признать восприятия анализируемого, тогда анализируемый может решиться с большей готовностью принять эти части внутри самого себя. На данном уровне взаимодействия, человек не имеет дело с исключительно сознательно-бессознательным расщеплением, но скорее с расщеплением, также включающим радикальное разделение противоположностей внутри самого комплекса. Аналитик сталкивается с таким расщеплением внутри интерактивного поля, тогда как сознательно-бессознательное подавление может использоваться для отрицания этой боли и чувства странности. Такой раскол также может использоваться для отрицания вовлеченных сил. Дионис изображался в виде быка и пантеры. Эти необузданные энергии обитают в психотической части и могут познаваться, когда наблюдаются как таковые и когда защитная идеализация и диссоциация успешно собираются и растворяются.

Дионис – это не только бог смерти и пустоты, но также жизни и наполненности. Иногда, в своих историях, он приходит в здравомыслящих формах – например, как молодой мужчина или красивая женщина. Так, мы можем казаться здравыми и не осознавать, что действуем безумным образом. Тем не менее, когда противоположности Диониса окончательно удерживаются вместе, отдаленность одаряется путём к близости, пустота стремится к наполненности, и формируется содержащее сердце, где чувствуется опыт сердца, который ранее отсутствовал.

Греческое слово phsychosis в действительности означает «оживление души». В своей основе, мы ищем оживления души, которая застыла в ужасающем опыте хтонической жизни. Камила Палья предлагает краткое и яркое мнение о Диониссийском уровне в своей книге «Сексуальная персона»:

То, что Запад подавляет в своём взгляде на природу – это хтоническое, означающее «из земли» - но речь о земляных недрах, а не о её поверхности… Я принимаю это в качестве заменителя Диониссийского, которое стало загрязненным вульгарными любезностями. Диониссийское – это не пикник. Это хтонические реалии, избегаемые Аполлоном, слепой скрежет подземной силы, длительное замедление, мрак и тина. Это дегуманизирующая жестокость биологии и геологии, Дарвиновская пустыня и кровопролитие, убожество и гниль, которые мы должны заблокировать от сознания для сохранения нашей Аполлонической целостности как личностей… Демонизм хтонической природы – это маленькая грязная тайна Запада.

(1990, 5 - 6)

Хтоническая природа может быть преобразующей. Хаос может стать порядком, но он всегда остаётся опасным и кровавым.

В своей наполненности, Диониссийские энергии всегда ощущаются угрожающими своей затопляющей способностью. Чтобы вкусить этих энергий позитивным путём, человеку следует познать силу и опасность хтонической реальности и её фундаментальной Инаковости по отношению к эго. Сегодня хтоническая жизнь тела, по своей сути, принимается как само собой разумеющееся, но сексуальность в большинстве случаев не понимается как нечто обладающее нуминозным (т.е. религиозным) компонентом. Духовности отведен мир бестелесности. Но сексуальность – это архетипическая сила, нуминозность которой лишь тонко завуалирована в современной культуре. Несмотря на односторонность этой точки зрения, настойчивость Фрейда на половом основании сообщений из жизни нашей внутренней фантазии в значительной для его работы мере, постоянно принимают всерьёз.

Иногда можно ощутить, как хтоническая жизнь таится за краем нашего сознания, по мере того как мы осознаём свои тела, сознавая себя частью плоти и внутри неё. По мере обращения к хтонической жизни, она угрожает нашей солярно-рациональной природе, и этот свет, на самом деле, гаснет, когда мы входим в телесные глубины. Действительно, только лунное сознание, имагинальный свет, будут достаточны для видения в темноте; и обычно данная форма видения означает сознание, исходящее из сердца.

Аналитик может чувствовать опасные аспекты хтонической жизни, таящиеся внутри психотического сектора анализируемого, особенно в качестве туманности, перед «сгущением» психотического переноса. Перед таким опытом, аналитик может переживать расщепление пациента и вынужденную диссоциацию. Но в те промежутки, когда аналитик способен сохранять фокусировку на анализируемом, он часто может получить некоторое представление о природе хтонического уровня.

Хтонический уровень, характеризуемый сильным эротическим полем, появился в начале моей работы с женщиной, страдающей от шизоидного расстройства. Она игнорировала его посредством отщепления от собственного тела. Когда я интерпретировал расщепление, она могла, хотя бы на мгновение, признать свои сексуальные чувства и свой страх в связи с ними. Я задался вопросом, была ли она жертвой инцеста, но хотя она была совершенно уверена, что ничего подобного фактическому инцесту никогда не происходило, её страх эротического уровня был интенсивен, а спонтанность в отношениях с мужчинами почти отсутствовала, что причиняло огромные страдания. Когда на мгновение в рамках одной сессии я смог помочь ей сфокусироваться на этих чувствах, она представила свою мать, яростно её атакующую. На самом деле, она была любимым ребёнком своего отца, но всегда это происходило очень интеллектуально, и до этого момента она не знала ничего физически происходящего между ними. Казалось, что она страдает от сильного Эдипова комплекса, возможно, порождённого противодействием бессознательной сексуальности своего отца и соперничеством её матери с другими женщинами, которых анализируемая остро осознавала с очень раннего возраста. Тем не менее, казалось, что существовала интенсивная эротическая жизнь между ней и её отцом, и этот энергетический паттерн быстро возник в переносе на меня, вместе с её потребностью отделиться от атаки. Я был атакующим родителем, её матерью, и одновременно объектом её инцестуозных желаний, её отцом. Вне сомнения, эти два компонента были нераздельны, что могло бы свидетельствовать о возможности подавления. Вместо этого, в переносе, я был двусторонним объектом, стимулирующим и атакующим, соблазнительным и садистски карающим её за эротические чувства.

Обычно мы чувствуем это агрессивно-эротическое качество поля посреди сильно диссоциированного процесса. Это качество не выдаёт характеристик поглощающей и вулканической сексуальности, которую аналитик часто обнаруживает у шизофренников, а также контролируемой через подавление и усиление структуры, перерастающие в начала эдипального периода.

В какой-то момент, когда я попытался удержать своё внимание собранным в течение нескольких минут, я попросил её проассоциировать или представить себе то, что, по её ожиданиям, могло бы произойти. Она посмотрела внутрь себя и испуганно обнаружила ответ: «Я ожидаю, что вы прихлопните меня к стене и трахните!». Жестокость этого была шокирующей и совершенно вне характера эротического поля между нами, природа которого была довольно тёплой и заботливой. В другой раз, несколько месяцев спустя, я снова удерживал противоположности в поле достаточно долго, попросив её обратиться внутрь себя (такое удержание было необходимо, поскольку без него она была столь фрагментирована, что было невозможно предпринять какой-либо волевой акт), и она обнаружила другой шокирующий образ. Она увидела меня как животное, напоминающее быка, которое атаковало её голову.

Как правило, аналитик думает о таких архетипических слоях как проявляющихся напыщенным путём в шизофрении, или как действующих за кулисами, в так называемом первичном процессе, но не открыто вторгающихся. Фрейд говорил, что психотик видит слишком много. Тем не менее, эти уровни хтонической природы существуют в психотической части и формируют основу для психотического переноса. Очевидно, что эти психотические уровни ужасают анализируемого, и искусство аналитического процесса должно быть в состоянии собрать их в стабильный, сплоченный психотический перенос, который не становится бредовым.

Двусторонний перенос и интенсивный диссоциативный процесс был примером констелляции её психотического сектора. Противоположности этого сектора могут происходить из опыта обоих родителей, или из расщепления тело-ум одного из родителей, или из источников, которые не могут быть полностью поняты в терминологии вопросов развития. Внутри психотической области противоположности либо не разделены, либо, когда они разделяются, они могут принять форму, которую я описывал как анти-миры. На обоих стадиях, энергии, ужасающие анализируемого, принадлежат хтонической реальности тотального растворения – нижним водам Ртутного Фонтана. Но противоположности могут комбинироваться в психотической области в очень запутанной и контролирующей манере, которая может повлиять на структуру и динамики интерактивного поля.

Психотическая область и негативное слияние противоположностей

Помимо фрагментации и странности, и множества интенсивных аффектов, таких как ярость и ненависть, и ментальных состояний недостатка и безжизненности, кое-что еще таится внутри психотического процесса. Аналитик чувствует нечто столь ужасающее, поскольку присутствует ощущение, что для анализируемого мир разрушается. Как правило, большая часть этой интенсивной тревоги существует как фоновой процесс, который чувствуется отщеплённым от передней части анализируемого, что даёт передне-заднее расщепление. «Фоновой объект» (Grotstein 1981, 77) этого расщепления констеллирует чувство катастрофы. В фоновом объекте психотического процесса властвуют деструктивные силы (такая ситуация – это характерная особенность психоза). Аналитик обычно будет переживать сильную тенденцию избегать чувствования любых таких особенностей психотической области, и такое взыскание может разыгрываться в контр-переносе множественными путями. Возможно, наиболее преобладающая форма избегания – это тенденция аналитика переждать любой опыт диссоциации, пустоты и состояния странности, преобладающие до тех пор, пока такие признаки не пройдут, или вследствие аналитик встряхивает себя за пределы этого вида реакции, подчеркивая сильные стороны анализируемого.

Данный фоновой объект существует в расщепленном состоянии, связанном с другими осями расщепления: вертикальное расщепление, где человек обнаруживает несовместимые противоположности, которые комбинирует в странные объекты; и горизонтальное расщепление, характеризующее расщепление тело-ум. Вертикальное расщепление обладает индуктивным эффектом дальнейшего расщепления фонового объекта и усиления расщепления тела-ума. И обратным образом, сжатие противоположностей в вертикальном расщеплении обладает индуктивным эффектом создания фонового объекта, более присутствующего в сознании, и преодоление расщепления тело-ум обладает сходным индуктивным эффектом. Такое индуктивное взаимодействие осей расщепления было хорошо известно древней науке, особенно алхимии Ренессанса, и сходное взаимодействие измерений обнаруживается в формах энергии и информации, передаваемой в определенных квантово-механических процессах.

Иногда аналитик способен вовлечь фоновой объект через имагинальный акт. Такой имагинальный акт представляет собой разновидность неординарного поля зрения, такое как в концепции «видение-как» Витгенштейна (Monk 1990, 508), или понятии «видение» Карлоса Кастанеды (1971), или концепции Уильяма Блейка (Damrosch 1980, 16) «видеть через глаза, а не с ними», или Суфийских и алхимических понятиях воображения. Акт имагинального восприятия аналитиком фонового объекта зачастую раскрывает чувство ужаса, находящееся в анализируемом, давая ему осознание глубоко укоренённого чувства унижения. Это унижение рождается с такими состояниями ума, и особенно с осознанием ненавистности. Тогда как акт видения этих фоновых обстоятельств временно уменьшает расщепление вдоль других осей, такое расщепление склонно возвращаться, когда видение аналитика убывает. Внутри этого ритма растворения и сгущения, негативная, подавляющая природа фонового объекта может, время от времени, постепенно сдержаться и преобразоваться.

Фоновой процесс имеет Диониссийскую природу, и расщепление, блокирующее его полное воздействие, как правило, приводит к ментальным расколам, таким как создание «антимиров» и странных объектов. У Луиса Сасса была твердая точка зрения, критикующая использование Диониссийских аналогий (обычно происходящих от взгляда на бога Фридриха Ницше), в качестве способа осмысления шизофрении. Сасс утверждает, что шизофрения также, если не в первую очередь, является Аполлонической болезнью. Он предполагает, что хотя Диониссийские состояния (такие как пограничное растворение и «саморастворение в интенсивном физическом ощущении»), на самом деле, представляют собой защиту от наиболее характерных черт шизофрении. Для Сасса, эти черты включают в себя основные вопросы «чувства разделения, безжизненности и де-осознанности, или избегания ужаса солипсистской ответственности за мир» (Сасс 1992, 312). Он поддерживает свою позицию, замечая, что взгляд Ницше о том, что Диониссийский поток страсти и пограничного растворения может быть мгновенно освобожден от Аполлонианизма самого по себе: «Склонность к рисованию пограничных линий, и… наслаждение, снова и снова, практикой самопознания» (цитируется по Sass 1992, 312). В целом, мнение Сасса состоит в том, что шизофрения – это, в действительности, больше Аполлоническая или Сократическая болезнь, «чьими основными чертами являются гипертрофия сознания и сопутствующее отделение от инстинктивных истоков жизненности» (1992, 74), наряду с «фрагментацией гипер-осознания и своего рода рассудочным допросом самого себя» (1992, 37).

Критика Сасса замечательна и полезна, но его аргумент может быть легко «перевёрнут» через утверждение, что его «Аполлонические» черты, на самом деле, представляют собой защиты от «Диониссизма», скрывающемся на заднем фоне. Например, я переживал «фрагментирующее гипер-осознание» и безалаберность, на которых фокусировался Сасс, с определенной анализируемой женщиной, чья нарциссическая структуру была крайне изолирующей. В то время как сексуальная фантазия никогда не была частью наших совместных сессий, на одной конкретной сессии, у меня было необычное переживание чувства внутреннего предписания, не позволяющего сексуальные фантазии. Материал, который она обсуждала в тот день, начинался с исчисления мужчин, но она не делала намёков на секс или фантазию. Когда я смотрел на неё, я обнаружил себя отводящим свои глаза и подавляющим своё воображение, как если бы здесь присутствовало некое табу. Словно одиннадцатая Заповедь была провозглашена из вышины и теперь висела в комнате для консультаций: «Ты не должен представлять себе».

Я вдруг понял, что это табу всегда существовало в моей работе с ней, и это было столь тотально, что за годы этого процесса, я никогда даже не представлял себя имеющего сексуальные мысли в её адрес, даже если она была очень привлекательна. Ранее мы обсуждали тот факт, что наша совместная работа казалась ограниченной отсутствием близости, которая ощущалась запрещенной и бесплодной. Теперь же, я понял, что отсутствие эротики в нашей работе, возможно, содержало в себе нечто такое, что следовало сделать с бесплодным чувством, переживаемом в её анализе. По мере того как мы исследовали это качество нашего взаимодействия, возникли несколько аспектов. Сидя и переживая предписание не иметь абсолютно никакого сексуального интереса в её отношении, я осознал, что чувствовал полную нежелательность. Но когда я рассказал ей о своем чувстве, она поразмыслила о своих отношениях с мужчинами, и была уверена, что передала это «анти-эротическое» предписание мне. Затем она призналась, что чувствовала себя совершенно нежеланной и не верила, что какой-либо мужчина может иметь некий сексуальный или интимный интерес в её отношении. После некоторого «вскармливания» чувств, вовлеченных в это верование, стало ясно, что её анти-эротическое предписание было отрицанием сексуальной назойливости её отца в детские годы.

Посягательства её отца не происходили буквально, но существовали внутри внутренней атмосферы её детства как сильно опасное присутствие. Она усвоила динамики своего дома детства, как это делает каждый, и посредством своего бессознательного отрицания, она могла сохранять это травматическое навязчивое состояние под контролем. Ей удалось защититься через горизонтальное расщепление тело-ум, в котором её ум не позволял признания эротических энергий, которые её тело могло воспринимать в её окружении. Через проективную идентификацию, этот раскол передавался другим, в значительной степени посредством отсечения дыхания ниже диафрагмы. Её дыхание лишь незначительно выходило из нижней части тела, и оно едва возвращалось на эти глубины. Расщепление тело-ум стало основным способом, которым поражалось интерактивное поле в нашей работе и через которое расщепление тело-ум передавалось.

Такое исследование природы её расщепления тело-ум и её передне-заднего расщепления, с фоновым объектом, управляемым навязчивыми сексуальными фантазиями, ужасавшими, также защищалось вертикальным расщеплением и соответствующими ментальными характеристиками, в частности, безжизненностью и безалаберностью, описанными Сассом. Вертикальное расщепление анализируемой характеризовалось совершенно противоположными и взаимно аннигилирующими состояниями. В аспекте вертикального расщепления, поле с ней обозначалось, с одной стороны, полнотой желания взаимосвязи и, с другой стороны, сопутствующим состоянием безжизненности и ментальной пустоты. Эти расщепления успешно блокировали Диониссийский элемент и её ужас слияния, вызывавший это состояние (Green 1993, 243). Таким образом, тогда как Сасс обладал ключом к крайне важным характеристикам, которые называл Аполлоническими (неудачный выбор, поскольку Дионис – это безумный бог, а Аполлон нет), можно было бы быть более точным, если принять к сведению, что существует не только и «Диониссийское», и «Аполлоническое»), но, в действительности, они сосуществуют. Хотя, время от времени, человек может защищаться от одного в пользу другого, оба этих компонента необходимы для рассмотрения. Диониссийское может лучше характеризовать фоновое расщепление, тогда как Аполлоническое, кажется, лучше описывает вертикальное расщепление, также очень распространённое и которое зачастую более очевидно, чем фоновая жизнь психотического процесса. Расщепление тело-ум производит впечатление комбинации Диониссийского и Аполлонического элементов.

Аналитик может иногда чувствовать опасные аспекты Диониссийской, хтонической жизни, скрывающейся внутри психотического сектора, особенно туманным образом, перед коагуляцией психотического переноса. Перед этой коагуляцией, аналитик может переживать расщепление анализируемого и индуцироваться диссоциацией. Но в интервалах, на протяжении которых сохраняется способность оставаться сфокусированным на анализируемом, аналитик зачастую может получить проблеск фоновой природы хтонического уровня.

Области безумия и двойственно-связанные сообщения

Когда анти-миры сливаются в Аполлоническом аспекте безумия, созданное поле имеет особенно запутанную и контролирующую природу. Такой контроль и беспорядочность известны как двойная связь. Грегори Бейтсон разработал концепцию двойной связи как часть понимания семейных систем, и он также утверждал, что этот аспект - главный этиологический фактор в шизофрении. Хотя эта последняя идея не оказалась плодовитой, концепция Бейтсона о двойной связи часто представляет собой сильный фактор в формировании психотической части в других отношениях нормально функционирующих личностей. В двойной связи Бейтсона, два сообщения подаются единовременно, и они противоречат друг другу. Но за пределами данного противоречия (и что критично для его катастрофически сильного эффекта), двойная связь проявляет поле, обладающее негласным предписанием о том, что объекту не следует покидать поле двойственной связи; объект не должен соблазняться влиянию двойной связи, сознательно размышляя о ней. Аналитик оказывается пойманным в дилемму слияния с объектом, тогда как, в то же самое время, происходит попытка отделиться и обнаружить, что никакой из вариантов не возможен. Бессознательное требование «не замечать» двойной связи приводит объекта двойной связи к разъединению её противоречивого предписания на две части; и если у объекта нет способности к гипнабельности, которая требуется для диссоциации, тогда он (или она) склонны к формированию психотических областей несовместимых противоположностей. Как правило, такие процессы переплетаются и умножаются.

Бейтсон приводит следующий пример, произошедший, когда мальчика-шизофреника в больнице посетила его мать:

Он был рад видеть её и импульсивно положил свою руку на её плечи, после чего она напряглась. Он убрал руку, и она спросила: «Разве ты больше меня не любишь?». Тогда он покраснел, и она сказала: «Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств».

(1972, 18 - 19)

Её тело выдавало одно сообщение, а разум – другое, и вместе они приводили к состоянию путаницы и безумия. Человек не становится шизофреником под воздействием таких сообщений, но его душа определенно склонно потеряться, и внутренняя реакция индивида – это отдельное удержание двух сообщений. Как это обычно бывает при таких защитах, такое отделение затем становится радикальным расколом, в котором два сообщения становятся полностью разделёнными, и каждое пытается быть целой историей. Когда диссоциативный механизм психотичен (что приводит к существованию противоположностей в качестве анти-миров), этот механизм порождает огромную боль для человека и для каждого, кто пытается с ним общаться.

Предписание «не замечать» двойную связь, отрицать её существование, иллюстрируется анализируемым, который рассказывал мне о своих встречах с пожилым отцом. В течение вечера, его отец как обычно «проводил судебное заседание», создавая атмосферу, которую крайне трудно терпеть. Например, его отец настаивал на том, что он никогда ни о чем не беспокоился, в результате чего оставлял своего сына ошеломленным и смущённым. Чувствовалось, что что-то не в порядке; сын чувствовал раздражение, но не знал, что сказать. Он знал, что его отец не был правдив и ощущал затруднения при высказывании. Он двигался назад и вперед, между этими полярностями, как будто бы существовало тайное предписание ничего не говорить. Его отец установил атмосферу, в которой «всё было в порядке», и в которой не существовали конфликты. Тем не менее, явно имело место быть множество конфликтов. Оба сообщения были заметны. Слушая своего отца, он вдруг начал улыбаться, не преднамеренно, но совершенно очевидно, так что его отец спросил его о том, что было забавного. Этот вопрос сломил чары, и он сказал: «То, что ты говоришь, очевидно, ложно. Было много ночей, когда ты просыпался в четыре утра и не мог снова заснуть, поскольку тревожился». Его отец выглядел потрясённым и ошеломлённым. Той ночью у сына было следующее сновидение:

Я смотрю на две параллельные колонки с информацией и сопоставляю их, сравнивая элементы между собой. По мере того, как мне это удаётся, мой отец заявляет, что будет иметь место большое собрание, и на нём он всем объявит, что я - сумасшедший.

Бессознательное поднимает значительное испытание, которое человек прошёл в предыдущий день. Оно воспроизвело события – двойственные сообщения отца и тот путь, которым сын боролся с их получением – в новом метафорическом контексте. Далее, «объявление отца» представляет аспект трудности (по-видимому, ускользающей от осознания сына), состоявшей в том, что в сообщении его отца нечто было в действительности сводящим с ума. В некотором отношении, борьба между ними касалась того, кто из них сошёл с ума. Согласно правилам игры двойной связи, один из них должен был быть сумасшедшим. Что бы его отец ни пытался выработать через своё собственное психотическое сообщение, взаимно аннигилирующие состояния выдавали сыну чувство, что он сходит с ума.

Как правило, сообщения двойной связи будут, на самом деле, происходить из безумной области проектора, в результате чего иметь дело с данной личностью будет весьма затруднительно, поскольку внешнее бессилие во взаимоотношении с безумием другого – это зачастую нежелательный вариант. Вместо этого, страх и чувства беспомощности обращаются к бессильной ярости. Возможно, наиболее сложный урок для усвоения при столкновении с двойной связью заключается в том, что человек не может одержать победу. Следует научиться покидать поле боя, зная, что твоя душа в опасности. Всё, что может быть сделано на самом деле – не выигрывать, а, вместо этого, заботиться о своей собственной внутренней жизни. Время от времени, данный акт позволит человеку возыметь некоторый имагинальный опыт, который переведёт двойную связь на другой уровень, где предписание «не замечать» противоположные сообщения исчезает. В другое время, человек остаётся с необходимостью признания и констатации того, что «это не благо для меня». Потенциально инфантильное звучащее качество такого ответа зачастую ощущается как унизительное для личности, увядающей под воздействием двойной связи и полагающей, что он (или она) должен быть героем и преодолеть это. Как правило, такой героизм принимает форму попытки добиться от проектора сообщения с двойной связью понимания того, насколько он противоречив. Мало что может быть более бесполезным.

В этом случае, аналитик, конечно, не будет знать, чему на самом деле подобен отец анализируемого. Аналитик должен научиться поддерживать опыт анализируемого и не идентифицироваться с индуцированными, вызывающими раздражение и сбивающими с толку воздействиями двойной связи. Делая это, аналитики должны научиться уважать свои собственные пределы, налагаемые их собственной психотической областью. Например, внутри этого специфического опыта, кто-то может начать изучать эти пределы, как если бы он прорабатывал собственные состояния ума и, возможно, свой опыт с собственным отцом. Кому-то удаётся объективное наблюдение, но аналитик не должен автоматически полагать, что он делает это. Поддержка этой субъективности (объективности ???) – наиболее трудная вещь для аналитика, который был травмирован, поскольку реакцией на повторное травмирование будет борьба, уход или становление податливым. Поддержка аналитиком самого себя путём честного «именно так», в котором ощущаемые им пределы воспринимаются как истинные и важные, необходима, но крайне трудна для осуществления. Аналитик может чувствовать себя, как если бы он открыл себя для еще большего травмирования, и часто кажется, что единственный союзник здесь – быть сильным. Но урок, который может усвоить аналитик в данном процессе заключается в том, насколько просто глупы, и, в конце концов, бессильны такие силовые ответные реакции.

Воздействие двойной связи рассматривается более детально в следующем случае мужчины, имевшего хроническую историю потери своего самообладания и пугающего свою семью. Он никогда действительно не понимал своих «извержений», и чувствовал бессилие, когда они происходили. Он начал сессию с рассказа о том, как ушибся, играя в футбол. Он спросил меня, верю ли я в то, что случайности просто случаются, просто происходят, или чувствовал ли я, что они всегда имеют некоторое глубинное значение. Я внутренне почувствовал раздражение на вопрос. Я не ответил, так как пытался разобрать свои собственные чувства. Его вопрос обладал тяжелым качеством, который заставлял меня чувствовать некоторое омертвление. Если бы я ответил фактически (например, говоря, «Да, случайности происходят», или, возможно, «Да, я думаю, что такие события зачастую имеют значение»), то ощутил бы себя пустотелым и карательным. Я задался вопросом:

Действительно ли он хотел спросить меня об этом? Он находился в анализе в течение многих лет, и он, вне сомнения, знал, что такие события часто обладают символическим значением. Был ли он враждебен? Так вот, почему я злюсь? Казалось, что он выставлял анализ в карикатурном виде.

Но ни одна из этих мыслей не захватила чувство момента. Моё чувствование его чудаковатости или моё чувство его странности подобрались ближе к делу. В конце концов, мне удалось найти основание внутри незначительного шторма, созданного его вопросом, и когда я перешёл на другой уровень и задал в ответ вопрос: «Что бы это могло значить?», он ответил: «Возможно, мне придётся опробовать новое положение в команде». Вместе с этим взаимообменом, атмосфера в комнате изменилась, и стали преобладать более нормальное состояние рефлексии и разделение состояний, в котором не торжествовала яростная несовместимость.

Это вводное утверждение, сделанное им, привело к очень умеренному опыту, но в сессии возникли куда более глубокие состояния, показывающие как создавались области безумия, и способность сокрытия под кажущимся невротическим поведением амбивалентности и тревоги. В частности, обладая тем, что было получено в начальной фазе сессии, он сформулировал следующую дилемму:

У меня есть конфликт. Футбольный тренер приходит учить, но это также мой день рождения, и у моей жены были планы на театр, и еще планы на ужин дома, в первую очередь. Я чувствую сильную противоречивость. Когда я впервые много тренировался для моей позиции и получил её, то по возвращению домой, мой сын сказал: «Ура, папа, наконец-то, снова с нами». Я чувствовал себя ужасно. Я просто делал своё дело и полностью пренебрёг ими. Сделаю ли я то же самое сейчас?

По мере того как анализируемый говорил, я обнаружил себя внутренне переключаемым между двумя чувствами. С одной стороны, я был склонен думать: «Почему бы вам не принять ваше замечательное достижение и не насладиться этим?». Но затем я чувствовал себя переключённым на противоположную мысль: «Ваша семья и ваш сын важны, так что, может быть, вы излишне фанатичны». Я чувствовал давление говорить ему что-нибудь, особенно когда он сказал: «Что мне делать с этим конфликтом? Кажется, что я эгоистичен, как они говорят, но мне нужно тренироваться три вечера в неделю».

Я мог бы иметь дело с различными состояниями, такими как любовь и ненависть, таким образом, двигая сессию на этот уровень. Например, мысли говорящие ему «быть человеком» вошли в мою голову, и было фактически затруднительно контролировать желание вдохновить его «взяться за себя» и не ограничиваться ожиданиями других. Но эти импульсы в действительности были рассчитаны на остановку того дискомфорта, что я испытывал. В его выступлении было нечто странное. Ситуация, в которую он меня поставил, как будто бы касалась того, что всё, что я говорю ему, должно быть исключительно способом избегания нечто более фундаментального.

В этот момент, сессия могла бы выродиться в решение проблем или размышления о том, как его конфликт был связан с ранними проблемами детства. Я снова блуждал в мыслях о его сильных трудностях с сепарацией от матери и его в равной степени травматическом опыте сближения. Было заманчиво рассмотреть его конфликт как повторение ран, восходящих к критическому 2-3 летнему возрасту жизни. Мы имели дело с этими вопросами много раз в наших сессиях, и обращение к ним теперь было путём избегания нечто очень дискомфортного, поскольку чем глубже я позволял себе чувствовать, что я ощущал в этот момент, тем менее комфортно мне становилось. Странное чувство бездны пребывало между состоянием ума, обозначаемого его желанием, и его виной по поводу отсутствия в своей семье. Сначала эта бездна ощущалась подобно тонкому состоянию, и я соблазнялся проигнорировать качество расщепления и примкнуть одному или другому состоянию, или попытаться связать их воедино. Но чем больше я принимал дискомфорт действительного незнания того, что делать или говорить, становилось ясно, что эти состояния в действительности представляли различные миры: состояния разума полностью противоположные друг другу, где каждое из них целиком замкнуто на себя и доминирует над другим. Таким образом, если я был склонен думать об одном состоянии, таком как обучение, и побуждать его удержать героическую искру и встретить свои индивидуальные нужды, противоположное состояние уверенно и просто «вступало во владение» с большой или малой обоснованностью. Поскольку я понял, что такие переключения были напряженными и запутанными, то, вместо этого, я выбрал работу только с состоянием противоположных миров. Затем я спросил его, переживал ли он эти состояния тем путём, который я только что описал, и он освободился для понимания моего знания о его внутреннем процессе. Такое осознание важно, поскольку люди, как правило, стыдятся расщеплений такого рода, которые, время от времени, могут отталкиваться, но возвращаться с парализующим эффектом. Однако, добившись такого осознания, что затем делать с этими двумя мирами?

Его сознательный ум не мог справиться с конфликтом. У него не было сил для содержания противоположностей, и на протяжении лет, при столкновении с такими дилеммами, он впадал в пучину бессильной ярости, после которой затем чувствовал ужасную вину. Он, казалось, столкнулся с двумя невозможными выборами, и не мог получить их оба. Я поинтересовался по поводу роли его жены в создании этого состояния ума, и вновь я исследовал, как она была связана с его конфликтом под названием «тренировка-против-семьи». Он сказал:

Она всегда говорит, что поддерживает меня на все сто процентов, но затем идёт и делает обед и строит планы на театр на вечер перед днём важной для меня игры. Если я спрошу её об этом, она скажет, что я просто жестокий, и если у меня нет снисходительной позиции сейчас, то её никогда и не будет. Это звучит верно. Почему я должен тренироваться до последний минуты? Почему я столь компульсивен? Но, я чувствую, что так делать правильно. Тем не менее, она создаёт безупречный смысл и поясняет его мне с огромным психологическим пониманием. Поэтому я чувствую, что мне следует расслабиться, быть менее встревоженным, но я также чувствую огорчение по поводу этого и не могу мыслить ясно. Я смущен и сердит, и я знаю, что это неправильно. Я запутался!

Затем я спросил его, как бы это было, если бы он рассказал своей жене о процессе, который проходит. Например, я спросил, почему бы не обратить её внимание на то, что в то время, как она говорит о своей полной поддержке тренировки, она также готовит большой обед и строит другие планы на вечер, когда приезжает футбольный тренер. Далее я спросил, как жена анализируемого будет реагировать на его разъяснение ощущаемого им в двойной связи, и особенно, если она признавала, что была частью этого процесса. Он рассмеялся, пояснив, что нет никаких шансов на то, что она признает свою роль. Она будет только говорить ему, что он сумасшедший и что никоим образом не выдаёт никаких двойных сообщений. Нет, она действительно заботится о его тренировке, но, несомненно, ужин по поводу его дня рождения также важен, и только его жесткость создаёт проблему.

Он чувствовал себя действительно увязшим. Что ему следовало делать с той убийственной яростью, которую он ощущал? Я перефокусировал его внимание на ощущаемые им противоположности, анти-миры, и решил попробовать другой подход. Безусловно, поскольку он не мог проработать двойную связь со своей женой, было необходимо попасть за её пределы, сдвинув анализ на другой уровень. В данном случае, такой сдвиг облегчался размышлением над мифологической параллелью Сисиутла индейцев Квакиутл, дополняющей переживаемый им конфликт.

Я не уверен, помог ли пересказ мифа ему или мне, но это, несомненно, сломило чары двойной связи, и появилось решение. Он не смог обнаружить его сам, поэтому я размышлял об этом за него, и я предположил, что он мог бы сказать своей жене, что он решил, чего бы хотел от своего дня рождения. Он мог бы сказать:

Вот чего бы я хотел – пойти на тренировку, и поэтому ты и семья принимайте пищу без меня. Затем, когда я приду домой, я бы хотел, чтобы бы ты встретила меня, глубоко полюбив то, что я делал, и поддержала это. Тогда мы могли бы все вместе пойти куда-нибудь.

Такой подход был очевиден, когда был сформулирован. Он не мог деконструировать двойную связь, поскольку его жена не была доступна для такого рода честного исследования, но он мог получить немного силы своего внутреннего Сисиутла, силы, которую он никогда не чувствовал, когда приходил в ярость и бессилие, утрачивал контроль. И теперь он мог просто заявить о том, чего хотел, с точки зрения, полностью отличной от её. Он смог принять совет, и это сработало для него достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя не связанным с тем, что он будет делать. Далее, той ночью у него было следующее сновидение:

Два примитивных племени находятся в состоянии войны. Один вождь разговаривает с шаманом. Он говорит шаману, что у его племени нет технологического превосходства его противника, и они не смогут противостоять им и проиграют. Но шаман говорит, что он имеет право воспользоваться заклинанием, и с ним он добьётся успеха в этой битве.

Я думаю, что его бессознательное представляло моё использование мифа, в данном случае, как шаманское средство, сработавшее при работе с превосходящим вооружением невнятного лепета его жены, который обычно подавлял его. «Заклинание», которое мы обнаружили, было просто утверждением того, чего он хотел; тем не менее, очень часто перед лицом безумия, его собственного и других, такие простые утверждения были практически недоступны.

В мифе о Сисиутле, постижение двух его голов приводит к Истине, и к обретению чувства силы, которое может быть уподоблено только владению Самостью. Человек владеет Самостью, но не посредством обладания. Он видит хаос и чудо порядка внутри хаоса; затем этот порядок угасает и воссоздаётся заново. Аналитик не удерживает мыслей на сплошном пути. Своего рода смирение в этом процессе, как представляется, способствует появлению Самости. И хаотический или безумный процесс, предшествующий этому появлению может быть, в таком случае, трансформировать, а не способствовать сжатию роста. Как Сисиутл привносит такие изменения, и как Греческий бог Дионис делает то же самое для тех, кто почитает его силу вызывания безумия, через уважение и ограничение самих себя, так и безумные части нашей психе могут также обернуться наиболее значимыми организаторами нового отношения к жизни.

Таким образом, безумие, а особенно безумные части здравомыслящих людей – это часть алхимической prima materia. Без этих частей, а особенно без знания того, как человек ограничен собственным безумием, центральная мистерия алхимического процесса, coniunctio, становится опасной, а не улучшающей жизнь. Ибо опыт этого центрального единения должен жить в тонком теле отношений самих по себе. Безумие человека отклоняет это обстоятельство и настаивает либо на буквализме (действующим из образа coniunctio), либо на прямом отклонении и избегании силы этого обстоятельства. Но наши безумные части гораздо больше, чем пограничное состояние; они также – источник жизни, который глубоко подавлен культурными и личностными силами и источник растворения структур, которые никогда не будут позволять опыту numinosum стать внутренней реальностью.

Всегда угрожая растворением того, что должно быть сохранено, опасное продолжение хаоса безумия всегда было центральной характеристикой алхимического искусства и, зачастую, фактором его воспламенения. Пары Ртутного Фонтана заполняют vashermeticum, таинственный сосуд, сверху, а энергии подобные Диониссийству заполняют его снизу. Вместе они – суть одно и то же: одно является опытом numinosum из преимущественной позиции психического бессознательного, а другое – из преимущественной позиции соматического бессознательного. Следовательно, верхние и нижние силы идентичны, и вместе они формируют prima materia.

 

Глава 7.

Центральная мистерия алхимического процесса.

Тёмная сторона coniunctio

Алхимики записывали свои теории о prima materia не как эволюционные конструкции, но как описания мифа. Основная динамика prima materia воплощена в древнем и долговечном мифе об Аттисе и Кибеле. Мучительное слияние, изображенное в мифе об Аттисе и Кибеле, приводит к nigredo, следующим за coniunctio, и это nigredo может быть чрезвычайно опасным. Миф об Аттисе и Кибеле – это всегда теневая сторона coniunctio, и работа с этой слитой и ужасающей формой состояния единения – это sine qua non(непременное условие) для окончательного принятия и конфронтации со страстью в состоянии стадии rubedo алхимического opus. Миф об Аттисе и Кибеле – это часть нити, проходящей через Западную культуру, и этот миф представляет состояние ума и тела, которое никогда компетентно не рассматривалось. Алхимический подход – это наиболее обстоятельная и серьёзная попытка за последние 2000 лет проинтегрировать силы, представленные этим мифом.

Кибела – это Великая Мать богов и мужчин, а Аттис – это одновременно её сын и любовник. Их интенсивное слияние и страстная связь характеризуется не только глубокой любовью и ревностью, но также местью, предательством и безумием. Кибела и Аттис связаны вместе неистовой и страстной любовью друг к другу. Однако столь же мощная сила тянет их к обособленности, сила, выражающая себя различными путями, через которые Аттис пытается освободиться от связи со своей матерью. Во многих вариациях данной истории, Аттис обычно умирает (напрасно, в отличие от других умирающих богов, таких как Дионис), и нет другого разрешения борьбы, разыгрываемой Кибелой и Аттисом. Иногда Аттис убивается на охоте, иногда оказывается повешенным на дереве, а иногда сходит с ума. И Аттис, или некто ему сопоставленный, обычно подвергается кастрации. Кастрации-жертвоприношения, на самом деле, были когда-то признаком экстатических празднеств, посвященных Кибеле, в древние времена.

В частности, динамики мифа матери-сына в его различных ужасающих постановлениях интерпретировались Юнгом как изображение качеств prima materia в алхимии. В то время как миф может быть рассмотрен в качестве адресации к превратностям молодости, подобно prima materia самой по себе, он представляет собой более фундаментальное изображение наиболее неопровержимых и мучительных межличностных проблем, с которыми мы имеем дело на протяжении своей жизни. Наиболее конкретно, миф об Аттисе и Кибеле исследует качества prima materia, и миф затрагивает природу взаимоотношений в их жизненных и бурных аспектах, когда энергии на пути движения (Аттис) оказываются в среде сильных, связывающих сил противодействия (Кибела). Миф обращается к вопросам, с которыми все мы лично сталкиваемся в наших взаимодействиях с другими. В то же самое время, он, в сущности, документирует уровень развития сознания, к которому человечеству удалось пробиться на сегодняшний день.

В этом мифе, сын представляет экспансивную, исследовательскую и разделяющую природу психе, которая крепко удерживается в магнетической сфере бессознательных сил, представленных матерью. Миф – это утверждение невозможной страсти (т.е. любви, которая не может ни существовать, ни не существовать). Миф представляет трагическое и неудачное отделение, и в равной степени трагичные состояния слияния или связывания. Будь то в случае мужчины или женщины, эти динамики – главная характеристика алхимической prima materia.

Мужчина или женщина никогда не отделятся от Великой Матери без интеграции своей «теневой стороны». Но эта тень, особенно если она встроена в нарциссически характерную ярость и садизм (автоматически имеющих место в любом оскорблении-унижении) может использоваться для подавления, вместо интеграции её мудрости и хтонической жизни. Алхимия обращается к тайне и важности хтонической жизни, не посредством её героического преодоления, но благодаря связи с центральной мистерией единения. Соответственно, понимание мифа об Аттисе и Кибеле играет жизненно важную роль в рассмотрении этой центральной мистерии. Ибо, как знали алхимики, любое состояние единения сопровождается смертью, nigredo. Великая мудрость алхимии состоит в том, что последовательность соединения и смерти представляет собой процесс, благодаря которому prima materia совершенствуется в воплощенную Самость, lapis.

В одной из историй об Аттисе, он был рожден чудесным образом. Пребывая в любовной страсти, Юпитер обращается к Горе Агдус, которая появляется в образе Реи (Кибелы). Но она отвергает его, и в последующей борьбе Юпитер проливает немного своей спермы на гору. Гора зачинает от божественного семени, и рождается ужасающе дикое и андрогинное существо Агдистис. Этот гермафродит представлял опасность и для богов, и для людей, поскольку мог размножаться без помощи других; поэтому боги должны были принять меры. Они отказались от открытого убийственного нападения, но, вместо этого, призвали для сотрудничества Диониса. Они знали, где купается Агдистис, поэтому попросили Диониса смешать весенние воды с вином.

В то время как само животное спит, трезвый Дионис подкрадывается к нему и толстой веревкой привязывает половые органы Агдистиса к дереву. Проснувшись, Агдистис «лишает сам себя того, что делало ему мужчиной».

(Vermaseren 1977, 91)

Из его крови выросло дерево. Когда королевская дочь Нана проходила мимо, она была поражена красотой плодов дерева. Она сорвала несколько и положила их на свои колени. Внезапно, один из плодов, казалось, исчез, и Нана обнаружила, что беременна. Её отец Сангарий (который также происходил от имени Фригийской реки) хочет убить свою дочь, чтобы избежать позора. Но вмешалась богиня и устроила преждевременное рождение Аттиса. Ребёнок был заброшен, поддерживал жизнь, благодаря козе и растился пастухами. Подрастая, он стал очень привлекательным пастухом, которому даже могущественная Матерь Богов была не способна сопротивляться.

В этой истории, необузданная страсть в виде Юпитера приводит к деструктивной структуре Самости, гермафродиту Агдистису, который в действительности представляет собой форму Кибелы. Другими словами, страсть ведёт прямо к деструктивному аспекту богини, тотальному слиянию и невозможности любых объектных отношений. Позитивный гермафродит – это представление единения противоположностей, конъюнкция, или «третья вещь». Но в истории с необузданной страстью Юпитера, гермафродит – это результат вынужденного единства, изнасилования или инцеста, и, таким образом, чудовищность. В негативном гермафродите, противоположности не соединяются в третье, но остаются в странном положении, состоянии слияния, которое отрицает значение и способствует конкретизации аффектов. Страсть в форме Агдистиса приводит к уходу и отрицанию Эроса. В описанной истории происходит вмешательство богов. Точно так же, психологически, всякий, кто сталкивается с интенсивными энергиями страсти должен взрастить умственно-духовное усилие сдержанности, чтобы избежать разрушительных реакций, которые, несомненно, возникнут, когда страсть будет приводиться в действие обусловленным, принудительным путём. Такая сдержанность включает в себя распознавание и подчинение силе и значению собственного безумия, и это требует знания степени пределов этого сектора, как это делали древние Греки, когда прославляли бога Диониса. И из данной сдержанности возникает новый цикл: рождается Аттис.

Психологически, можно использовать данный миф как руководство в опыте взаимоотношений с другими. Человек может признать аспекты Агдистиса в своей несвязанности и нечувствительности к другим. Страсть Юпитера может быть распознана в недисциплированных и неразличимых чувствах, которые рвутся к реализации, и аспект Аттиса в личности – это та часть, что стремится найти само-идентичность внутри своей любви к другим. Внутренне, человек претерпевает динамики, изображённые в мифе об Аттисе и Кибеле, и, в процессе, могут возникнуть сознание и духовное отношение к primamateria. В итоге, алхимический путь учит, что практик может обрести внутренний смысл и структуру, которые могут привести к переживанию творческой сдержанности и творчества страсти с полным осознанием её потенциально деструктивной природы.

Смерть Аттиса всегда следует за свадьбой: богиня либо убивает своего возлюбленного, либо он умирает через членовредительство, или же убивается во время охоты на кабана, что символизирует очень тёмную сторону богини. Говоря алхимическим языком, эта смерть – nigredo, тёмное страдание, которое всегда сопутствует опыту coniunctio.

Другая версия мифа, представленная Овидием в его «Фастах» показывает Кибелу в любви с красивым мальчиком-пастухом, который должен обещать ей вечную верность. Когда он попадает под непреодолимое заклинание нимфы, разит карающая рука богини: нимфа Сангаритис (дочь речного Сангария) убита и Аттис сходит с ума. Мучимый заблуждениями и полагающий, что его преследует Эриния, он лишает себя тех частей тела, что являлись причиной неверности. Из его крови проросли цветы, а сам он превратился в сосну (Vermaseren 1977, 91 - 92).

Связь между мифом и безумием подтверждает основу любого развития, которое достигается сепарацией и уважением к богине. Символически говоря, человек умирает для развития таким образом, что может иметь дело со страстью единения и последующими потенциально опустошительными реакциями. В то время как Нарцисс (заклятый противник страдания и изменения) умирает и становится цветком, который, в свою очередь, приводит к искупительным Элевсинским мистериям, так и смерть Аттиса приводит к ритуалу трансформации. Эта мистерия nigredo очень далека от нашего патриархального сознания, которое ценит надежность, стабильность, постоянство и силу. Для большинства людей, даже начало принятия во внимание мудрости «иного» пути, пути единения и смерти, может быть долгим и трудным путём.

Месть Кибелы в ответ на предательство Аттиса (связь с другой женщиной) – это повторяющаяся тема в мифе. Празднества, созданные в его честь, находятся в составе «Тристий», поминовений скорбей, и Хилларии, праздника радости за его (зачастую частичное) воскрешение. Следуя его примеру, жрецы Аттиса целиком посвящали себя богине, покоряясь её силе и величию. Когда кто-либо входил в её культ, он посвящался в становление священным рабом без всякой надежды на свободу. Считалось, что взамен богиня протягивает свои покровительствующие руки на своих рабов (Vermaseren 1977, 92).

Такой невероятно регрессивный способ иметь дело с силой Кибелы представляет сильное психологическое побуждение. Мужчины и женщины всё еще психологически кастрируют себя (хотя, кажется, по мелочи) в надежде избежать атаки, которой они боятся – они неизбежно должны принять свою силу и власть. Вообще говоря, понятие «быть раненым» сложным взаимодействием состояний единения, или попыток единения, и происходящих в результате этого атак беспорядочности и отчаяния играет центральную роль в алхимии. Исцеление, обнаруженное алхимиками для своего кастрированного существа привносится благодаря субстанции, именуемой «Бальзам» (Юнг 1963, 14: параграф 663). Это целительный препарат, очищающий от инцестуозных и отыгрывающих тенденций, создаётся через сознательное страдание многочисленных циклов coniunctio – nigredo. Но всегда миф об Аттисе и Кибеле представляет темную, теневую сторону опыта единения, и миф создаёт архетипическую структуру, которая формирует множество граней nigredo, следующего за переживанием coniunctio.

Рассказ Овидием мифа об Аттисе и Кибеле объясняет ритуал кастрации жрецов Кибелы. Но миф содержит основной вопрос о «невозможной страсти», который никогда не разрешается. В «Фастах» Овидия, Аттис нарушает свою клятву, и Кибела мстит, убивая нимфу Сангарию. И посреди своего членовредительства, он вопит, как тот, кем овладело чувство вины: «Я это заслужил! Моя кровь – это моя должная расплата» (Frazer 1989, 205 - 06).

Чувство вины и безумие, изображенные в мифе об Аттисе и Кибеле – это состояния разума, глубоко сокрытые внутри психической жизни большинства людей. Но эти состояния и связанный с ними паттерн, исключающий возможности творческого переживания состояний слияния и отделения, могут также быть качеством интерактивного поля. Два человека, переживающих поле, могут направиться к осознанию каждым невозможного состояния слияния и к его трансформации в менее деструктивные и более творческие формы союза.

Динамики слияния и разделения внутри интерактивного поля

Главным образом потому, что он изображает сына-любовника великой богини, миф об Аттисе и Кибеле может сначала появляться только в олицетворении попыток отделения от материнского мира, и особенно отделения мужчин от своих матерей. С этой ограниченной перспективы, и богиня-мать и настоящие женщины рассматриваются как опасные для мужчины, который должен развить способность к сепарации. Когда энергии мифа интерпретируются мужчиной таким образом, он склонен низводить женщин до ограниченного функционирования: они должны быть чем угодно, за исключением Кибелы. Т.е. они должны быть понимающими, любящими, дающими, но не людьми со своими собственными потребностями и моделями бытия. Такой вид конкретного понимания мифа редуцирует его значение с большими издержками для обоих полов.

Более продуктивно, этот миф может быть понят как представление интрасубъективной драмы и превратностей состояний единения между двумя людьми. Пол не ограничивает применимость мифа к любым отношениям; и мужчина, и женщина могут переживать динамики, которые миф об Аттисе и Кибеле выдвигает в качестве интрасубъективной драмы. Мужчина будет переживать своё сознание и его способность обнаруживать новую психическую территорию и проникать на неё, как если бы его сознание было захвачено иной силой, препятствующей таким открытиям. Он может проецировать эту силу на женщину, или он может переживать её как внутренний конфликт, который, конечно, предпочтительнее. Агрессивный запрос и новые или независимые действия вызывают тревогу, поскольку они предполагают оставление мира фантазии и вечных возможностей. Кроме того, на интерсубъективном уровне, он будет переживать сепарацию как страх заброшенности в отношениях. Женщина, пребывая в тисках такого рода комплекса Аттиса-Кибелы, будет переживать сходное интрасубъективное поле. Внутренняя сила, переживаемая как «другой», принуждает её к сопричастности и слиянию с другими. Её собственное желание сепарации и автономии, и её активная, разделяющая способность ужасно затруднены, поскольку эти индивидуационные побуждения подобны Аттису. Культура, в которой доминирует мужское, хочет взять под контроль женский аспект Кибелы. Но фактор Кибелы может также находиться в мужчинах, и особенно в их женских сторонах и иррациональных настроениях, которые они проецируют на женщин. И женщина может проецировать свою непроработанную и ужасаемую, подобную Аттису сторону, на мужчину. Они оба будут держать друг друга в тайном презрении. Затем женщина, в некотором смысле, становится подобной Кибеле для мужчины, а он становится для неё подобен Аттису. Таким образом, миф проецируется наружу и оборачивается особенно деструктивным.

Другая возможность, более значимая в алхимическом пути мышления – это представление диады Аттис-Кибела доминирующим, подобный силовому полю, способом, которым взаимодействует пара, т.е. как будто бы другая (незримая пара) доминировала в сознательном взаимодействии. Данная незримая и бессознательная пара – это, конечно, Аттис и Кибела. Эта диада создаёт поле, в котором двое людей могут принять участие, будучи движимыми его энергетическими потоками и присущим ему паттерном поведения. Они будут переживать это поле как vas hermeticum, который, как пространство, окружающее их, но также содержащее объектные отношения, наблюдаемые как «третья вещь» между ними. Примитивная форма поля Аттиса-Кибелы, как изображается в мифе, будет склонна к слиянию и буквализму, отыгрыванию или конкретизации аффектов и чувства желания. Из этого поля, люди делают неуместные сексуальные выдвижения, или они принимают на себя обязательства, которые не реалистичны в их лучшем интересе. Алхимически, такое поле изображается либо как негативный гермафродит, либо дракон.

Эта примитивная, склонная к буквальности, форма мифа находится в оппозиции к «третьей вещи», переживаемой как «другое» со своими собственными динамиками, связанными с проекциями и воображением обоих людей. Такой опыт «третьей вещи» происходит, когда обе стороны ощущают мистерию, частью которой являются, и готовы выстрадать небуквальное состояние слияния, таким образом, приобретая новый уровень близости, который также может быть усвоен как близость с самим собой. Алхимически, это состояние изображается как сознательная коитальная пара, показанная в одиннадцатой гравюре Rosarium как существо над водой и с крыльями (смотрите Рисунок 21 далее в 9 главе). Алхимики работают над такими полями, чтобы трансформировать их из доминирующей динамики слияния (в которой один человек боится или подавляется эмоцией другого) в поле, имеющее ритмическую динамику отделения и слияния, без доминирующей полярности. Знаменитое алхимическое изречение «убить дракона» представляет трансформацию такого рода. Цель такой трансформации – lapis, структура Самости, чей базисный ритм – это coniunctio, очищенное от всех негативных динамик слияния, а также своей другой стороны, бездушного отдаления.

Желание, с его мощным, компульсивным качеством – это единственный доминирующий элемент, затрудняющий очищение поля Аттиса-Кибелы. Подавляющее, компульсивное качество поля повергает сознание в сон и соблазняет всеми другими способностями к поглощающему слиянию с объектом. Тем не менее, в его измененном состоянии (трансформация обозначается в одном алхимическом образе посредством отсечения лап льва), желание является ключевым ингредиентом. Это огонь, управляющий процессом. Французский психоаналитик Люс Иригарей предоставляет глубокое понимание желания и пространства (или «интервала»), в котором может переживания единение:

Желание занимает или обозначает интервал. Постоянное определение желания приведет к его окончанию. Желание требует чувства притяжения: изменения в интервале, или отношений близости, или дистанции между субъектом и объектом.

(1987, 120)

При обсуждении желания, она выразительно говорит о динамиках неслитого состояния единства, coniunctio. Иригарей отмечает, что если существует «двойное желание», т.е. если мужчины и женщина способны желать и быть желанными, тогда:

Позитивный и негативный полюса разделяются себя посреди двух полов… создавая хиазм или двойную петлю, где каждый может двигаться по направлению к другому и обратно к себе… чтобы удержать свою дистанцию, не должен ли человек знать как принимать? или говорить? В конце концов, это сводится к той же самой вещи. Возможно, способность принимать требует постоянного пространства или контейнера, может быть, души или ума?

(1987, 121)

Признавая, что coniunctio не лишена опасностей, Иригарей продолжает:

Субъект, который предлагает или разрешает желание, переносится, и, таким образом, охватывает, или принимает другого. Кроме того, это опасно, если отсутствует третий элемент. Не только потому, что необходимо ограничение. Данный третий элемент может появиться внутри контейнера в качестве последних отношений с его (или её) собственными пределами: взаимоотношений с божеством, смертью, социальным или космическим порядком. Если такой третий элемент не существует внутри и для контейнера, последний может стать всемогущим.

(1987, 123)

В четырех начальных гравюрах Rosarium Philosophorum (см. Рисунки 4, 9-11), практик обнаруживает «третий элемент», нисходящий Святой Дух. Позднее, формируется coniunctio, и она становится третьей вещью самой по себе, поскольку усваивает ритмы отделения и близости. Но слияние, коллапс промежутка или интервала, остаётся постоянной угрозой. Семнадцатая гравюра (Рисунок 27) характеризует символическое изображение окончательного преодоления негативных состояний слияния. Все гравюры, следующие за пятой, обращаются к вопросу дальнейшей трансформации coniunctio в контейнер – содержащую форму, исключающую осуществление желания в качестве своей великой цели. Эта развитая форма coniunctio означает гармонию между мужской и женской полярностями.

Turba Philosophorum, алхимический текст, датируемый примерно 1300 годом, изображает, в частности, слитую и опасную форму coniunctio, напоминающую миф об Аттисе и Кибеле. Изображение в Turba Philosophorum показывает состояние слияния, имеющее место между женщиной и драконом (Рисунок 6). Женщина представляет великую богиню, а дракон представляет архаичное побуждение по направлению к состоянию слияния, побуждение, которое сокрушает любое чувство «творческого интервала» между людьми, посредством которого страсть может обладать таинством, а не иметь немедленный исход в действии.

Рисунок 6. Coniunctio из Turba Philosophorum.

Текст Turba имеет следующую загадочную формулировку:

Тем не менее, Философы предали смерти женщину, которая убивала своих мужей, ибо тело сей женщины преисполнено оружий и яда. Пусть будет вырыта могила для этого дракона, и пусть женщина будет погребена вместе с ним, он будет прочно скован с этой женщиной; и чем больше он поранится и изовьётся вокруг неё, тем более он будет изрезан на куски женским оружием, формирующим тело женщины. И когда он узрит, что смешался с членами конечностей женщины, он убедится в смерти, и будет полностью преобразован в кровь. Но когда Философы увидят его преобразованным в кровь, они оставят его на несколько дней на солнце, до тех пор, пока его мягкость не истребится, а кровь не иссохнет, и они обнаружат яд. Тогда же появится сокрытый ветер.

(Юнг 1963, 14: параграф 15)

В первом предложении этого загадочного высказывания, алхимик предполагает, что предшествующий процесс был перед тем, как женщина и дракон оказались сцеплены друг с другом. «Предание женщины смерти» означает, что практик активно склонен к уничтожению coniunctio и преодолевает эту тенденцию. В любое время, вовлекая персону, имеющую ужасающий прошлый опыт с сексуальными или агрессивными действиями, в частности, инцестуозным насилием, человек будет встречать сильное сопротивление к формированию любого состояния единения. Например, анализируемая видела сон, где женились мужчина и женщина, но она делала всё, что могла, чтобы остановить свадьбу, даже до такой степени, что бросалась в людей яйцами. Свадьба представляла её бессознательную связь со мной, аналитический перенос. Её поведение в сновидении показывало, насколько сильным было её сопротивление установлению связи со мной. Она бессознательно пыталась даже пожертвовать наиболее ценным своим обладанием (яйцами, символизирующими её творчество и будущее развитие) в надежде остановить развитие полевого состояния единения. В анализе, такие проблемы должны признаваться и активно сопоставляться с интерпретацией. Будь то сопротивление состоянию единения со стороны аналитика (что также может случаться), или же со стороны анализируемого, любому из них следует противостоять, если процесс продолжается. Любое желание человека оставаться бессознательным может представляться «женщиной, убивающей своих мужей», что представляет собой уничтожение активного побуждения к единению.

Иногда алхимические тексты повторяют предписания, действующие как устройства, функция которых заключается в преодолении сопротивляемости coniunctio. Например, на флагах третьей гравюры Rosarium Philosophorum, именуемой «Обнаженная Истина» (см. далее Рисунок 10), Солнце говорит: «О, Луна, позволь мне быть твоим супругом», и Луна отвечает: «О Солнце, я должна покориться тебе». (Юнг 1954, 16: параграф 451). И повторение, и естественность метафоры выполняют функцию побуждения к действию, «психической подготовке» самого себя, чтобы подняться и иметь дело с человеческим нежеланием вовлекаться в такую потенциально болезненную деятельность.

Человеку следует научиться входить и выходить из поля единения; и до тех пор, пока он не приобретёт достаточно опыта в обращении с этой областью, он или не будет способен к проникновению вообще (и, таким образом, останется нарциссически изолированным), или сделает попытки проникновения и непосредственно поглотится магнетическими энергиями поля и сольётся с ними. Такое предприятие в целом очень болезненно, поскольку раскрываются старые раны и в процессе посыпаются солью. Но искатель может обнаружить свой путь только через повторные экскурсии на эту территорию, и хотя страдающий заново открывает гнойные раны, со временем они могут должным образом исцелиться.

Образ из Turba – это пример крайнего слитого качества coniuntio, которое приводит к трансформации дракона, компульсивного, конкретизирующего/разделяющего качества психе. Женщина была сражена «Философом», т.е. алхимиком. Он убил желание уйти в бессознательное, а также желание уничтожить соединяющую возможность внутри себя или своего металла. Умерев, теперь она трансформируется. Она прикована к дракону, представляющему и конкретизацию тенденции к слиянию, и также тенденцию к избеганию переживания поля. Этот архаичный образ качества интерактивного поля ощущается «подобным смерти». Любой, кто переживает это качество интерактивного поля, может ощущать, как если бы он (или она) были в могиле, всегда на краю поглощения смертью бессознательного. Это очень расстраивающее состояние постоянно бросает вызов вере человека. В этом состоянии, «оружие и яд» всегда готовы снова появиться, означая, что человек чувствует себя в опасности и склонен искать освобождения посредством диссоциации от чувства опасности нападения. Будь то опасности быть атакованным ненавистью, гневом или зависть, человек всегда на краю в этом переживании поля. Практически у каждого есть области травмы, внутри его личностных структур, и каждый, таким образом, будет иметь почти инстинктивные реакции избегать повторного травмирования. Падение назад в бессознательность путём ухода или диссоциации – это готовые средства избегания повторной травматизации. Следовательно, регрессии следует сторониться, и, таким образом, дракон прикован к женщине. Этот образ представляет приверженность процессу.

Убийство дракона указывает на то, что трансформация импульса конкретизации страстей или, напротив, ухода от состояний слияния, началась. Точка преобразования имеет место, когда он «полностью преобразится в крови». Другими словами, он становится примесью, ощущаемой как страсть, но примесь не может быть использована до тех пор, пока не сохранена (все еще не может быть использована и все еще не безопасна). Должно быть сделано нечто большее, и «они оставят его на несколько дней на солнце, до тех пор, пока его мягкость не истребится, а кровь не иссохнет, и они обнаружат яд» (Юнг 1963, 14: параграф 15). Усилие – это происходящее при высыхании, означающее, что всё бессознательное должно быть обнажено (вода будет представителем бессознательного). Эта сложная задача потребует от искателя предельного усилия, поскольку в данном случае необходимо, чтобы человек пережил такие ужасные состояния слияния и изменился посредством их, несмотря на переживание искушения впасть назад в бессознательность (что есть яд), дабы он также слился с энергиями поля, приводящими к отыгрыванию или, в ином случае, отщепился от переживания. Но если всё получится, появится «сокрытый ветер». Другими словами, высший, духовный опыт выходит из разрушительного поля слияния. Этот аспект Turba (как и весь отрывок) представляет собой не просто некое фантастическое воображение, но метафору реального опыта. Человек может переживать нечто близкое к поглощенности состояниями страсти, будь то ненависть или любовь; и в то же самое время, человек может переживать поле как нечто непрерывно убивающее любую связь, в результате чего индивид желает просто избегать мучения полностью. Последнее, чего можно ожидать – это скрытая, духовная цель всего этого. Тем не менее, это именно то, что может произойти.

Таким образом, Turba, один из самых старых известных алхимических текстов, может рассматриваться как описание опасной формы prima materia, сродни тому, что изображается в мифе об Аттисе и Кибеле. Дракон – это компонент Аттиса, который успешно трансформировался, в виде женщины, Кибелы, так что возникла духовная ориентация.

«Сокрытый ветер» - это духовное отношение, которое необходимо, если мы имеем дело с невозможной дилеммой слияния-отдаления, характеризующей prima materia в мифе об Аттисе и Кибеле. В Turba, как и в алхимии в целом, ветер, дух, восходящий из материи – это тот же самый результат, что и в одиннадцатом изображении Splendor Solis (см. Рисунок 7). Дух не накладывается на процесс трансформации как некоторый набор правил или этика. Но алхимики настаивают на том, что берётся золото, чтобы сделать золото (по-видимому, некоторое из этого духовного отношения должно также существовать перед тем, как человек может иметь дело с такими отвратительными формами) (Юнг 1963, 14: параграф 15) coniunctio.

Героические подходы к деструктивным состояниям слияния

Миф об Аттисе и Кибеле и его воплощаемые ужасающие формы Великой Богини, были действительной проблемой для человечества, по мере его развития в эпоху Неолита и сквозь Бронзовый Век. «Сокрытый ветер» в действительности оказывается слишком сокрытым, и пожирающие качества бессознательного, символизируемые деструктивными аспектами Кибелы, одолевают любой потенциал развития сознания. Ветхий Завет и патриархальная религия Израиля возникла в тот момент (около 1200 г. до н.э.), когда Великая Богиня имела крайне деструктивную форму. Эта новая религия монотеизма базировалась на переживаниях numinosum. Но, по всей видимости, для развивающейся патриархальной религии оказалось невозможным использование этого видения в связи с мистериями единения, hieros gamos, бывшими религиозным центром культов Великой Богини. Тёмная, регрессивная тяга бессознательного была слишком сильна; недостаточность «ветра» может связываться с давнишним видом видения и мистериями единения. Вместо этого, бог Ветхого Завета, Яхве (чья символическая форма была, среди прочего, ruach, ветер) был создан в контексте подавления поклонения Великой Богине и делания её объектом презрения, насмешек и ненависти.

Было ли необходимо, по сути, убивать Кибелу, полностью её подавлять, для того, чтобы могло возникнуть патриархальное эго, основанное на стремлении к Природному порядку? В «Символах трансформации» Юнг констатирует позитивный аспект такого развития, в котором герой, преодолевающий Негативную Богиню, представляющую бессознательное, выходит победителем. Юнг рассматривает мотив пожертвования инстинктивным либидо, и он объясняет, что жертва наиболее ясно усматривается в легенде об Аттисе:

Аттис — сын и возлюбленный матери богов Агдистис-Кибелы. Доведенный до сумасшествия влюбленной в него матерью, дарующей безумие, Аттис оскопляет сам себя под сосновым деревом. Сосна играет большую роль в его культе. Ежегодно сосну украшали венками, вешали на нее изображе­ние Аттиса, а затем срубали. Кибела перенесла эту сосну в свою пещеру и там оплакивала его. Дерево явно знаменует собой сына — ибо, по другому сказанию, сам Аттис превратился в сосну, которую мать уносит с собой обратно в свою «пещеру», то есть в материнское чрево. В то же самое время дерево так­ же имеет и материнское значение, так как повешение на него изображения Аттиса указывает и на значение матери («вешать на мать»). Срубание дерева имеет и параллельный мотив каст­рации, являясь напоминанием о ней. В этом случае дерево имеет больше фаллическое значение. Но поскольку дерево прежде всего обозначает мать, то оно несет на себе значение материнской жертвы. Эти замысловатые перехлесты значений можно распутать только при сведении их к общему знамена­телю. Этим знаменателем является само либидо: сын персо­нифицирует стремление к матери, существующей в психиче­ском каждого индивида, который оказывается в подобной си­туации. Мать персонифицирует (инцестную) любовь к сыну … Срубание сосны, то есть кастрация, обозначает жертву этого либидо, ищущего чего-то такого, что и неконгруэнтно, и невоз­можно. Поэтому миф рисует — через решение вопроса глав­ного героя — типичную судьбу регрессии либидо, которая из­живает себя, главным образом, в бессознательном…

Побуждение к жертве исходит в вышеприведенном примере из mater saeva cupidinum, побуждающей сына к безумию и самокастрации. Как первичное бытие мать представляет бес­сознательное; соответственно, сами мифы говорят нам, что побуждение к жертве исходит из бессознательного. Это сле­дует понимать в том смысле, что регрессия враждебна жизни и разрушает инстинктивные основы личности и сопровожда­ется соответствующей компенсаторной реакцией, принимаю­щей форму насильственного подавления и искоренения не­ совместимой тенденции...

Рисунок 7. Одиннадцатое изображение из Splendor Solis.

Превращение в сосну, очевидно, является скорее погребени­ем в матери, подобно тому, как и Осирис окружен был вырос­шим вокруг него вереском….Аттис как бы вырастает из дерева… В сказании о Пентее, связанном с легендой о Дионисе, замечательным образом дополняется смерть Аттиса и плач о нем. В нем следует противоположный рассказ о том, как Пенфей, мучимый любопытством по поводу оргии менад, залезает на сосну, чтобы подсмотреть за ними; но его мать замечает это. Менады срубают дерево и, приняв его за животное, в неистовстве разрывают на куски, причем, первой нападает на него его мать. Тут мы находим и фаллическое значение дерева (срубание = кастрация) и материнскую его природу (дерево «вынашивает» Пенфея), и отождествление с сыном (срубание = умервщление Пенфея); тут же и Ужасная Мать, являющаяся дополнительным противопоставлением к Пьете…

Суть и движущая сила жертвенной драмы состоит в бессознательной трансформации энергии, о которой становится известно эго точно так же, как моряки узнают о вулканических извержениях под морским дном. Конечно, когда мы рассматриваем красоту и величественность целостного понятия жертвы и ее торжественный ритуал, то необходимо признать, что психологическая формулировка действует шокирующим образом отрезвляюще. Драматическая конкретность жертвенного акта сводится к скучной абстракции, а цветущая жизнь персонажей, участников этой драмы, оказывается плоской двумерностью. Научное понимание обречено, к несчастью, получать прискорбные результаты — с одной стороны; с другой — абстракция делает сомнительным более глубокое понимание самих явлений. Таким образом, мы приходим к пониманию, что эти фигуры в мифической драме обладают качествами, которые являются равнозначными или взаимозаменяемыми, потому что они не имеют того же самого «экзистенциального» значения, как конкретные фигуры физического мира. Последние переживают трагедию, возможно, в самом реальном смысле, в то время как другие просто разыгрывают ее против субъективного фона интроспективного сознания. Существенной вещью в мифической драме является не сама конкретность фигур, не столь важным оказывается и то, какого вида само жертвенное животное или какой бог его жертвоприносит; единственно важным остается то, что это жертвоприношение имеет место, что процесс трансформации в бессознательном продолжается, и динамизм, содержания и предмет этого бессознательного, будучи изначально неведомыми, становятся видимыми косвенным путем сознательному разуму с помощью стимуляции имагинативного материала, находящегося в его распоряжении, одеванием себя в него, точно танцоры, наряжающиеся в шкуры животных, или жрецы, напяливающие на себя кожу своих человеческих жертв.

Великое преимущество научной абстракции заключается в том, что она дает нам ключ к таинственным процессам «театральной кухни» за кулисами, где, оставив за собой пестрый сценический мир, мы входим в саму внутреннюю реальность психического динамизма и психической значимости. Это знание лишает бессознательные процессы всей эпифеноменальности и дает им возможность проявиться как то, о чем наше целостное переживание говорит, они — автономные количества.

Таким образом, убийство быка Митрой есть жертвоприношение Ужасной Матери, бессознательному, которое спонтанно притягивает энергию из бессознательного разума, потому что оно ушло слишком далеко от своих корней, забыв о власти богов, без которых вся жизнь вянет или катастрофически утрачивается в порочном хаосе. В самом акте жертвоприношения сознание уступает свою власть и одержимость в интересах бессознательного. Это делает возможным единство противоположностей, получающих свой выход в высвобождении энергии.

Сравнивая жертву культа Митры с христианской жертвой, получается вполне ясное представление того, в чем состоит превосходство христианского символа: в прямом признании, что необходима не только жертва животной инстинктивности (символизируемая быком), но всецело природного человека, который является чем-то большим, нежели выраженный своим териоморфным символом. В то время как последний представляет животную инстинктивность и крайнюю приверженность закону вида, природный человек означает нечто большее чем это, нечто специфически человеческое, а именно — способность отклоняться от закона, или то, что на теологическом языке известно как способность ко «греху».

Через жертву природного человека делается попытка достичь этой цели; только тогда доминирующий идеал сознания окажется в состоянии полностью утвердить себя и сформировать человеческую натуру так, как он этого желает.

(1953, 5: параграфы 659 – 60, 669 – 70, 671, 673, 674)

(в русском переводе цитируется по «Символы трансформации» : [пер. англ.] / Карл Густав Юнг. — М.: ACT: ACT МОСКВА, 2008; перевод с английского В.Зеленского)

Подход Юнга к Аттису и Кибеле отражает широкий охват его теории либидо. Такой героический подход необходим для обращения к жизненной борьбе, в которой либидо не течет правильно во внешние или внутренние отношения, и в которой существуют сильные характерологические защиты против переживания глубин выражения мифа.

Человек, не имеющий достаточно хорошего опыта материнской связанности, подобен Аттису и Кибеле, что слиты в любви без возможности отделения. Такая личность сливается в поиске того, что отсутствовало, или чего не было достаточно в его (или её) ранней жизни. Если мать не была в состоянии «увидеть» уникальность своего ребенка, и, вместо этого, имела связь только из ухода, механистичного режима, или же, исходя из того, что она «должна» или того, что «правильно», но не из любви и удивления, то ребенок, мальчик или девочка, будет лишен существенного ингредиента для своего роста. Возникает огромное разочарование, а вместе с ней и большая агрессия, не имеющая естественного выхода. В разуме ребенка разыгрываются агрессивные атаки на материнское тело, поскольку расстройство ребенка не может быть реализовано по-другому. Но ребенок также идентифицируется с матерью, слитый узами обещания любви, право на которую у него есть от рождения, и тем, что встречалось ему в отдельных случаях, которые были слишком малы, однако ощутимо достаточны, чтобы привести к надежде. Поскольку ребенок отождествляется с матерью, его атаки в фантазиях также кастрируют его самого. Таким образом, символ спиленной сосны, как и фаллоса, и матери – это не только символ либидо, но метафора для опыта. Не только люди с доэдипальными расстройствами отбрасываются в эти глубины, и также эти глубины известны не только в защитных системах пограничной личности или нарциссического характера. На самом деле, каждый, в той или иной степени, страдает от ран на этих глубинах.

В той или иной степени, каждый кастрирует себя из-за ужаса разделения и достижения предназначенной цели. Он (или она) цепляется за меньшую форму, будь то специфические взаимоотношения или задача индивидуации. Герой, крадущий огонь или зерно у богов, страдает. Все боятся взять во владение свою силу; каждый, в некоторой глубине своего бытия, разыгрывает драму Аттиса и Кибелы. Всякий страдает от истории заброшенности, возможно, не столь серьёзно, чтобы подорвать развитие эго, как в пограничной (или иной патологической) структуре психе, но заброшенность все же существует как осознание того, что человека не принимали во внимание или не любили. И когда он решается взять мантию индивидуации, далее появляется драма Аттиса и Кибелы. Каждый, в некоторой степени, оказывается пойманным в эту паутину, в результате чего сепарация приводит к смерти, в особенности смерти страсти и родственной связи, мотивирующей отделение человека, так что энтузиазм и страсть превращаются в отчаяние. В этой же самой паутине, человек схвачен требованиями индивидуации и равным (или даже большим) требованием оставаться слитым с внутренним любимым объектом, либо известным, либо, скорее всего, никогда не известным достаточно. В этой борьбе, индивид чаще принимает компромиссное решение, своего рода частичную кастрацию посредством коллективного послушания, в котором коллектив получает проекцию желанной матери. Те, кто оказался пойманным борьбой между побуждениями индивидуации и бессилием эго, основанном на ранних страхах или травме, зачастую будут бессознательно проецировать Ужасную Матерь на внешнюю ситуацию, а затем тонко (или не так уж тонко) атаковать её. В свою очередь, атаке подвергаются они сами, и в то время как атакующие могут иметь свой собственный тёмный, теневой материал, в действительности атакованная личность внутренне разыгрывает драму Аттиса и Кибелы и распинается своей динамикой, а также внешней эмоциональной атакой.

Вне зависимости от принимаемой драмой формы, она существует в каждом как онтологическое состояние, а не просто как образ глубинных потоков либидо в бессознательном. Вовлекаясь в эти потоки, не только на индивидуальном сознательном уровне, но как драме между двумя людьми, алхимия обнаруживает её величайшую силу и мистерию.

Клинически, аналитик встречает две основные реакции на динамический процесс, представленный мифом об Аттисе и Кибеле, а именно – нарциссическое структурирование и пограничные состояния. Оба этих состояния – реакция на то, что ощущается как невозможная драма слияния-разделения. В нарциссическом характере, слияние поддерживается через контроль объекта, тогда как разделение также поддерживается посредством нарциссической защиты, отгоняющие всякую аффективную вовлеченность. В пограничном расстройстве дилемма слияния-отдаления разрешается в радикальных сдвигах по направлению к слиянию с объектом и, чувствуя ужас потери идентичности, индивид отступает в отдаленное состояние, вместе с объектом теперь привнося проекцию ужаса и чрезвычайной опасности. Иногда эти колебания комбинируются, приводя к чудному чувству странности, которое может пронизывать работу с пограничными пациентами. Там, где эти характерологические защиты терпят неудачу, возникает психотические области; в противном случае они сокрыты, в той или иной степени, внутри структур характера. Психотический процесс – это реакция на невозможность преодолеть побуждения к слиянию, не будучи в состоянии ни отделиться, ни остаться слитым.

Связывание Юнгом Пентея и Аттиса примечательно тем, что Пентей был разорван на куски из-за того, что отверг Диониса. Но признание «безумного бога» внутри – это единственный способ иметь дело с драмой Аттиса и Кибелы, в то время как отвержение безумия – это путь усиливать драму. По этой причине, алхимическая prima materiaнаиболее часто обозначается как хаос, и хаос – это один из лучших синонимов внутренних состояний безумия.

Хаос и coniunctio

Однако, опасный аспект состояний слияния, как в мифе об Аттисе и Кибеле представляет собой сущностную особенность трансформационного процесса. Будучи сознательно пережитым или побуждая эго бессознательно, coniunctio приводит к высвобождению энергии высшего порядка в сознательную личность и вместе с этим к сопутствующему порождению беспорядка. Функционально, такой беспорядок разрушает жесткие защиты. Именно поэтому prima materia часто связывалась со свинцом Сатурна:

Особенно в случае ранних алхимиков, не ртуть, но свинец связывался с Сатурном, который обычно представлял prima materia. В Арабском тексте Turba ртуть тождественна «воде Луны и Сатурна». В “Dicta Belini” Сатурн говорит: “Мой дух – это вода, разрыхляющая жесткие члены тела моих братьев”. И философ Петасиос [говорит]: «Столь запутан и бесстыден свинец, что все желающие исследовать его, впадают в безумие через невежество».

(Юнг 1963, 14: параграф 493)

“Дух [который] есть вода, разрыхляющая жесткие члены тела моих братьев” – то есть, вода, растворяющая жесткие характер структур, и это суть безумие, переживаемое в типичном мифе об Аттисе и Кибеле, сыне-любовнике. Тогда как данный хаос исходит из переживания невозможной страсти, описанной в мифе, при отрицании боли слияния и утраты, также может происходить защита . В любом случае, данный хаос особенно заметен в nigredo, шестой и седьмой гравюрах (Рисунки 14 и 15), следующих за coniunctio, пятой гравюрой (Рисунок 12) Rosarium.

В большинстве вариантов мифа, Аттис действительно сходит с ума, или же сумасшедшей показана Кибела. Психологически, безумие может быть путём выхода из подавляющего состояния ума или тела. Безумие – это неизбежный результат того типа слияния, который продемонстрирован в мифе. Один из участников столь подавляем чувствами, что оставаться в слиянии невозможно, но это означает сепарацию. Оба варианта могут привести к созданию безумных областей психики. В свою очередь, эти области могут стать prima materia.

Юнг поясняет, что алхимики часто говорят о prima materia в терминологии опасного аспекта мифа сына-любовника:

Венера, regina, femina, virgo, puella praegnans (шлюха)… Прежде всего, prima materia – этомать lapis, filius philosophorum.

(1963, 14: параграф 14)

Юнг цитирует алхимика Эпохи Возрождения, Графа Михаэля Майера, который, в свою очередь, ссылается на трактат середины пятнадцатого века, автора с псевдонимом «Дельфинас» (Delpinas), чтобы поддержать свою точку зрения о том, что prima materiaпредставляла собой инцест матери и сына:

вдова выходит замуж за своего сына… Но эта свадьба, которая начинается с выражения великой радости, заканчивается горечью печали… [Когда] сын спит со своей матерью, она убивает его змеиным ударом.

(1963, 14: параграф 14)

Далее Юнг обсуждает связь между prima materia, смертью и сыном. Prima materia:

Это земля и змей, сокрытый в земле, чернота и роса, и чудотворная вода, которая привносит воедино все разделенное. Вода поэтому именуется «мать», «моя мать, которая мой противник», но которая также «собирает вместе все мои разделенные и разбросанные части».

(1963, 14: параграф 15)

Динамики мифа об Аттисе и Кибеле – это prima materia; и проблема невозможной динамики слияния-разделения, приводящая к внутреннему состоянию безумия и само-оскоплению – это всегда присутствующая клиническая реальность. Но prima materia также презираема и с легкостью отвергаемая. Фабрициус замечает: «Prima materia – это хаос, в котором обнаруживается камень… Она столь низка и презренна, что её выбрасывают на улицу» (1976, 21). Данный потенциал недооцененного хаоса может быть увиден в следующем примере, который подчеркивает разницу между алхимическим подходом и другими перспективами дилеммы невозможной страсти и её безумия.

Мужчина начал рассказывать мне об успехе, который у него был в общении со своей сестрой, касаемо наследства. Он пугался своей сестры, которая была на пять лет старше. На предыдущей сессии, мне удалось установить, что в её отношении он колебался между состояниями любви и ненависти. Но в целом, это колебание между противоположностями было трудно воспринимать; вместо этого, в установлении с ним связи я был склонен чувствовать себя поставленным в тупик. В групповой терапии, члены группы были склонны чувствовать то же самое замешательство и зачастую терять интерес или же становиться сонливыми, когда он говорил. В этой сессии, как это обычно бывало, он был беспочвенен, в том смысле, что оторвался от осознания собственного тела; он не вступал в контакт со мной, когда говорил, но, вместо этого, блуждал по сериям ментальных ассоциаций, которые зачастую оказывались невозможными для моего понимания. Когда я спросил его по поводу того, что он сказал, он не знал этого.

Поле, существовавшее между нами, было фрагментированным и по этой причине было крайне сложно, за исключение периода в несколько секунд, фокусироваться на том, что он говорил и иметь какие-либо собственные мысли. В ходе этой сессии, после того, как я остановился, чтобы взять паузу и поразмыслить над крайней фрагментацией, ощущаемой мною, а также о его фрагментации, он перестал говорить. Я вдруг понял, что он был столь замкнут и диссоциирован из-за того, что был чрезвычайно горд тем, что сделал со своей сестрой. Он, наконец, удержал свою собственность, дав ей ультиматум, и он чувствовал себя хорошо в связи с этим. Но он не мог сообщить своё чувство гордости мне, поскольку его потребность в зеркальном отражении (на меня, чтобы видеть себя как особенного в этом действии) была слишком ужасающей. Сообщение его чувства гордости мне означало бы, что он столкнулся со своей потребностью слиться со мной (как в фантазии, так и в аффективном опыте), в то время как я представлялся всемогущим объектом.

Это слияние с «селф-объектом» (в терминологии селф-психологии Кохута) было для него подавляющим. Признание данного слияния означало бы, что он чувствовал немыслимую потребность. Когда я смог классифицировать это состояние вне меня и рассказать ему об этом, на минуту или две поле между нами стало ясным и связанным. По мере того как мы с ним сидели друг с другом и этой ясностью, он вскоре стал беспокойным. Таким образом, мы могли оба ощущать связь, чувство заряженного пространства между нами, но пространство испугало его, когда он почувствовал желание слиться со мной (в действительности - быть поглощенным в меня). Пространство ощущалось для него опасным, поскольку возникли его потребности, особенно потребности быть обнятым и быть рассмотренным в качестве хорошего. Следовательно, как только он сдвинулся назад к замешательству, и поле между нами стало фрагментированным, моя способность переживать его на опыте сильно уменьшилась. Другими словами, психотический процесс, возвратившийся после селф-объектного статуса нашего поля, начал ощущать очень опасным.

С точки зрения селф-психологии, проблема состоит в том, что взаимное селф-объектное поле трудно создать, и, следовательно, часто происходит фрагментация, которая может иметь психотические характеристики. Как аналитик, я должен смотреть на то, что я добавляю к этому селф-объектному полю. Что представляет собой моё сопротивление его отражению и помощи в создании надлежащего качества безопасности поля внутри опыта отражения? Касается ли этот вопрос того, чтобы я проявил больше эмпатии к отражаемым опасностям и к эксгибиционизму, представленному для клиента? Другими словами, селф-психологический подход прорабатывает опыт хаоса (пользуясь любимым алхимиками словом) как результат отсутствия порядка, а не как чрезвычайно важный в своем собственном праве опыт.

Алхимический подход ценил бы значение переживания хаоса как достижение. Вместо того чтобы видеть переживание хаоса в качестве результата страха слияния (как зачастую путь психоза осмысливается в психоаналитических традициях), алхимический подход ценит этот опыт, особенно когда он представляет собой результат предыдущей операции. Другими словами, человек не только воспринимает хаотические области, безумные сектора в другой личности, но также стремится к достижению хаоса этого состояния как результату coniunctio.

В динамике мифа об Аттисе и Кибеле, желание ребенка было запятнано страстями подростка и затем взрослого, и такое желание, кроме того, становится субъектом табу на инцест. В итоге, каждый, подобно анализируемому, страдает от невозможной страсти и её хаоса, который должен быть встречен, если взаимоотношения – это неизменно большее, чем экономическое совместное предприятие или большее, чем место, в котором кто-то мог бы спрятать глубинные страхи и патологию.

Динамики мифа об Аттисе и Кибеле, с завихрениями и поворотами, принятыми в нем после его зарождения в начале Эпохи Неолита, представляют собой, таким образом, главный фокус алхимической prima materia. Миф подчеркивает предательскую природу страсти и испрашивает мудрости, которую редко наблюдали в истории. Как мужчине или женщине правильно уважать эти энергии? Если мужчина сливается с ними в слепоте и безумии страстной любви, он становится «уже не мальчиком». Он – слившееся бытие противоположностей, лишенный границ младенец-ребенок-юноша, распираемый желанием достичь реализации и разрываемый утратой надежды когда-либо сделать это. Этот лишенный границ младенец-ребенок-юноша соединён с взрослым, который никогда подлинно не становится взрослым и который может в лучшем случае стимулировать взрослость через жесткие нравы, порицаемые его «второй половиной». Последний страдает от унижения от возможности никогда не стать тем человеком, которым он мог бы стать. И слияние женщины с этими энергиями передает ужас, одинаково для мужчин и для женщин, ибо она принимает архетипическую форму, которая охватывает все объектные отношения и порождает её расщепление между тем, чтобы быть молодой и пожилой, в то время как эти сегменты также сливаются парадоксальным образом. Другими словами, воцаряется более или менее видная странность. В случае любого пола, такое состояние слияния никогда не безупречно, никогда не является смесью старого и юного в символическом третьем, но скорее и то, и другое в то же самое время. Часто несколько странное качество комбинации харизмы и смирения существует вместе с сокрытым безумием, которое настолько искажает реальность, что личность иногда склонна действовать очень разрушительными способами. В этом безумном состоянии, мужчина или женщина постоянно пойманы в двойную связь. Если человек действует по страсти, он (или она) умрет бессмысленной психической смертью, не приводящей ни к какому изменению, или же личность будет причинять невыразимые страдания другим. И в случае не действия по чувству страсти, он (или она) «высыхают» в преждевременного пожилого мужчину или женщину, всегда отрицая или фантазируя об этой утраченной страсти.

Миф об Аттисе и Кибеле изображает ритм coniunctio-nigredo гораздо глубже, чем любая другая история единения, в связи со своим страстным изображением разрушительной природы последующего nigredo – суицида, безумия и самооскопления. Работа со страстями мифа об Аттисе и Кибеле как prima materia требует, чтобы кто-либо задействовал безумные энергии, завладев ими с духовной преимущественной позиции. Требование обладания духовно-преимущественной позицией может рассматриваться в качестве подоплеки подавления негативной формы Великой Богини во время появления Ветхого Завета, вместо рассмотрения этого изменения в чрезмерно упрощенной конструкции патриархального подавления Богини. Девятое изображение Splendor Solis(Рисунок 8) изображает гермафродита, который свободен от воплощенного или хтонического измерения, в отличие от гермафродита десятой гравюры Rosarium (Рисунок 18), который выковывается через огонь последовательных nigredos. В Splendor Solis, гермафродит представляет образ духовной Самости, состояние, которое существует как внутренний центр-ориентир великой жизненности и значимости. Последующие алхимические операции последовательно преобразуют образ так, что подключаются «нижние воды», как это показано в одиннадцатом изображении (Рисунок 7), где дух выходит из этих нижних вод. Но между духовным гермафродитом и его последней трансформацией располагается десятый образ (Рисунок 20) – безумец, расчленяющий тело, напоминающее гермафродита. Это трансформирующее безумие, в действительности безумие мифа об Аттисе и Кибеле, не может быть творческим и содержательным, пока впервые не появится духовный уровень, представленный гермафродитом. Безумец извлекает этот дух, символизируемый малой золотой головой расчлененного человека, так чтобы дух мог быть воссоединён с телом. Безумие, переживаемое таким способом – это преобразующее средство алхимического процесса.

Данная преобразующая функция хаоса далее отмечается Юнгом в отсылке к изменению в символе Короля в алхимии, представителя коллективных правящих отношений:

В надежде войти в Королевство Божье король должен трансформировать себя в primamateria в теле своей матери, и возвратиться к тёмному исходному состоянию, которое алхимики именуют «хаосом». В этой massa confuse элементы пребывают в конфликте и отталкивают друг друга; все связи растворены. Растворение – это предпосылка для искупления. Празднующий мистерии должен был претерпеть образную смерть для достижения трансформации.

(1963, 14: параграф 381)

Переживание хаоса, таким образом, особенно важно; оно – наиболее распространенный атрибут prima materia самой по себе. Через возвращение к хаосу, структуры могут раствориться и далее стать подходящей prima materia. Опять-таки, Юнг комментирует:

Существенная особенность prima materia состоит в том, что она определяется как «massa confusa» и «хаос», отсылая нас к исходному состоянию неприятия между элементами, беспорядку, который artifex (лат. «мастер», «художник») постепенно приводит к порядку посредством своих операций.

(1967, 13: параграф 552)

Связь между хаосом и духовным уровнем существования – это один из главных аспектов prima materia (необходимой стартовой точки opus), как это видно в часто повторяемом алхимиками предписанием: берётся золото, чтобы сделать золото. Помимо своей значимости для их действительной работы с материальными процессами, на духовном или психологическом уровне, эта фаза показывает, что алхимик получил иллюминацию (духовное золото) и итоговое формирование внутренней структуры Самости как «начальное» состояние. Многие тексты настаивают на том, что искусство даровано Богом и ведомо только тому, кто был трансформирован Духом. Алхимик семнадцатого века, Герхард Дорн, говорит: «Невозможно любому смертному понять это искусство, если ранее он не был просвещен божественным светом» (цитита из Юнг 1963, 14: параграф 443). Поскольку искатель часто думает о создании Самости как о «конечном произведении», отнесение её к начальному состоянию может быть парадоксальным. Но это не так. Ибо Самость, воплощенная как психический центр и создающая чувство целостности и, в особенности, чувство смысла, которого раньше не существовало, необязательно имеет проработанную способность причаститься тела или инстинктивной жизни.

Рисунок 8. Девятое изображение из Splendor Solis.

Таким образом, как это можно наблюдать в Splendor Solis, prima materia может быть Самостью в определенном духовном состоянии, которое все еще не включает трансформацию тела в более тонкий сосуд сознания, а также эта Самостная структура необязательно включает в себя интеграцию культурных и личностных уровней подавленной жизни, сокрытой в теле. Эти области будут приводить к новой Самости, которая более содержательна, чем предыдущая, Самости, которая сможет переживать огонь страсти (здесь отмечается особый алхимический интерес) без растворения в опасные состояния слияния, или в уход и отрицание. Стартуя с этой духовной Самости, как с начального состояния, искатель может далее продолжить работу по её трансформации в окончательное произведение, алхимический lapis, который заключается в себе тело, инстинктивные процессы и желание.

В Rosarium духовный уровень, предшествующий nigredo, существует в предыдущем образе coniunctio. Нисходящий голубь, духовное измерение, включается в ритмическую характеристику состояния единения, в котором колеблются и объединяются слияние и отдаленность. Природа prima materia, по мере того как она связывает духовностью и страсть, далее объясняется Де Рола в книге «Алхимия»:

Materia Prima, как говорится, обладает несовершенным телом, постоянной душой, проникающей примесью и ясной прозрачной ртутью, изменчивой и подвижной. Она несет внутри себя золото философов и ртуть мудрых.

(1973, 10)

Духовное просвещение может дать постоянство цели, внутренней личности или души, которая верит, что процесс и цель существуют даже посреди «тёмной ночи». Так же, как и результат опыта духовной Самости, воображение приобретает новую ясность и подвижность; говоря алхимической терминологией, искатель обретает прозрачную ртуть. И примесь, проникающая субстанция, будет отсылкой к Самости, которая, по крайней мере, начала достигать интеграции своей сексуальной и агрессивной природы до такой степени, что её сила может быть порождена проницательным, имагинальным способом. На этой стадии, искатель более не оказывается пойманным, например, в защитный, садомазохистский цикл, который охраняет разделение и избегает союза.

«Примесь» - это очень важный аспект prima materia, как поясняет Юнг:

Примесь имеет «радужный цвет» и соответствует крови Христа, которая «сопоставляется и соединяется» с камнем… Связь Богини Любви и красного восходит к глубокой древности. Багряный – это цвет Великой Блудницы Вавилонской и её зверя. Красный – это цвет греха. Роза также является атрибутом Диониса. Красный и розово-красный цвет – это цвета крови, синоним для aqua permanens и души, которые извлекаются из prima materia и привносят «мертвые» тела к жизни. Prima materiaназывается «meretrix» и приравнивается к «Великому Вавилону».

(1963, 14: параграф 420)

Но «несовершенное тело» означает тело в форме, которая не является проводником сознания, а также не чувствуется как живое внутреннее присутствие, и также не ощущается в качестве источника инстинкта и страсти, которые могут сознательно контролироваться (т.е. есть потребность в трансформации в тонкий проводник осознания). Ибо только тогда может быть сотворен Философский Камень, что есть Самость, в которой соединены дух и тело, причем оба этих элемента функционируют в качестве источника сознания и ни один из них не обладает большей важностью, чем другой.

С алхимической точки зрения, prima materia, раскрываемая в состоянии единения – это наименование для определенного паттерна психической энергии и связанных структур, формирующих опыт, в котором нуминозный уровень психической жизни (как в духовном просвещении или coniunctio) встречает мир разделения, события в пространстве и времени. Любое число аффектов, или состояний ума, или паттернов, могут быть primamateria, поскольку они имеют место при взаимодействии, где numinosum встречается с воплощенной жизнью.

Prima materia, в этом контексте, представляет собой набор паттернов и связанную энергию, которая возникает, когда душа имеет трансцендентный опыт и затем возвращается к миру эго-сознания. Splendor Solis идентифицирует первичный материал, с которым производится работа с «рудой», субстанцией, образующейся там, где встречаются небо и земля (McLean 1981, 100). Хаос, желанный и востребованный в этом союзе, часто ласково именуется «Наш Хаос». Это не просто беспорядочное состояние, но скорее то, что следует за предшествующим союзом.

Hermetic Museum (1678) включает алхимический трактат, озаглавленный «Открытый Вход в Закрытый Дворец Короля» Безымянного Мудреца и Правдолюбца. Данная работа датируется 1645 годом, и автор говорит, что ему 23 года:


Пусть студент наклонит ухо к единому мнению мудрецов, которые описывают эту работу по аналогии к сотворению мира. В начале сотворил Бог небо и землю, и земля была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: "Да будет свет", и стал свет. Эти слова являются достаточными для студентов нашего искусства. Небеса должны быть едины с Землей на ложе дружбы, так будет он царствовать во славе во веки. Земля является тяжелым телом, маткой минералов, которые она лелеет в себе, и дает жизнь деревьям и животным. Небо это место, где великий свет вращается, и по воздуху передают свое влияние в нижний мир. Но в начале все было одним беспорядочным хаосом. Наш Хаос, так сказать, минеральная земля (в силу своей свертываемости), и все же неустойчивый воздух, в центре которого является небо Мудрецов, астральный центр, который своим светом освещает землю на поверхности. Какой же человек достаточно мудр, дабы обнаружить в этом мире нового короля, который освободит его братьев от их естественной слабости, своей смертью, будучи поднят на небеса, и отдав свою плоть и кровь за жизнь мира? Я благодарю Тебя, Боже, что Ты скрыл сие от мудрых и разумных и открыл их к младенцам!

(в переводе Ольги Кулаковой)

(Waite 1973, vol.2:167 - 68)

И в другом месте, в разделе «О появлении черноты в работе Солнца и Луны», он говорит:

Тогда будьте вдвойне осторожны (внимательны), и вы, спустя еще две недели, обнаружите, что земля стала очень сухой и глубокого черного цвета. Это смерть соединения, ветры перестали дуть, и настала великая тишина. Это великое одновременное затмение Солнца и Луны, когда море тоже исчезло. Наш Хаос уже готов, из которого, по велению Бога, могут последовательно появиться все чудеса света.

(в переводе Ольги Кулаковой)

(Waite 1973, vol. 2:188)

Анонимный автор различает изначальный, «беспорядочный хаос» и «Наш Хаос», который коагулирован и изменчив. Аналитик может пережить качество данного различия в хаосе в клинической практике, когда зацепляются хаотические или безумные части здравомыслящей личности. Многочисленные предшествующие клинические примеры показывали переживание спутанного хаоса, но когда аналитик имагинально зацепляет этот хаос, он становится все более сгущенным, как если бы содержал своего рода неуловимый порядок. Такой порядок «изменчив», он способен ускользнуть от осознания также быстро, как был схвачен. Этот вид хаоса, «Наш Хаос», представляет собой результат предыдущего союза («Небеса соединены Землей»), тогда как более примитивная, свободно-плавающая форма хаоса, подлинное беспорядочное состояние, встречается на практике, когда нет реального контакта с другой личностью или нахождения с самим собой. Из подлинного беспорядочного состояния, аналитик зачастую может вывести пару противоположностей. И из этих противоположностей может возникнуть «третья» форма, как бессознательная диада или пара. Далее алхимическая работа следует от раскрытия этой пары к плодовитому состоянию и его конечной смерти. Эта смерть приводит к Хаосу или nigredo, которое Мудрец называет «Нашим Хаосом», результатом предыдущего coniunctio.

Культурный подтекст последовательности coniunctio-nigredo

Таким образом, миф об Аттисе и Кибеле воплощает состояние слияние-смерти, характеризующее nigredo-аспект последовательности coniunctio-nigredo, повторяющейся на протяжении преобразовательного алхимического процесса. Миф отображает теневую сторону процесса, описанного в Rosarium Philosophorum. Разрушительные и парализующие состояния, описанные в мифе, аналогичны алхимической prima materia, сырьевому материалу хаоса и буйным аффектам безумных частей здравомыслящих людей. Способность распознавать и выносить состояния, описанные в мифе об Аттисе и Кибеле, необходима для успешности алхимико-психологического процесса.

Юнг определяет психологическое состояние, выраженное в мифах о диаде мать-сын (подобных Аттису и Кибеле) как наиболее важное условие для продолжения психологического развития человечества. Поскольку это гарантирует мандат понимания природы трансформации, алхимия фокусируется на этой же самой динамике, представленной диадой мать-сын. Юнг пишет:

Алхимия представляет собой нечто вроде подводного течения по отношению к поверхности господствующего христианства. Она соотносится с ним, как сон с сознанием, и подобно тому как сон компенсирует конфликты сознания, так и она стремится заполнить те места, которые оставила зиять антагонистическая напряженность христианства. Эта основополагающая мысль алхимии отсылает к матриархальному первобытному миру, который был преодолен мужским миром Отца. Этот всемирно-исторический поворот сознания в "мужскую" сторону был компенсирован прежде всего посредством хтонически-женского начала бессознательного. Уже в некоторых дохристианских религиях дифференциация мужского выступала в виде спецификации Отец - Сын, каковое превращение получило затем в христианстве первостепенное значение. Если бы бессознательное было просто комплементарным, то оно сопровождало бы этот поворот сознания выдвижением Матери и Дочери, для которого в мифе о Деметре и Персефоне уже был готов нужный материал. Но оно предпочло, как показывает алхимия, тип Кибелы - Аттиса в образе "prima materia" и "filius macrocosmi", а тем самым проявилось как не комплементарное, а компенсирующее. Так обнаруживается, что бессознательное не просто противоположно сознанию, но является более или менее модифицирующимся противником-партнером. Тип Сына вызывает на свет … опять-таки Сына… Мать, идя навстречу мужскому, при помощи инструмента человеческого духа ("философии") производит на свет Сына, - не противоположность Христа, но его хтоническое соответствие, не богочеловека, но сказочное существо, единообразное с сущностью Праматери. И как заданием горнего Сына является спасение человека (микрокосмоса), так назначение дольнего Сына - быть "salvator macrocosmi"…

Хотя он [«низший сын»] явный гермафродит, у него все же мужское имя, и тем самым он выдает склонность к компромиссу отвергнутого духом и просто-напросто идентифицировавшегося со злом хтонического мира: он является, несомненно, уступкой духовному и мужскому, несмотря на то, что несет на себе тяжесть земли и баснословность звериного прасущества.

Этот ответ материнского мира показывает, что пропасть, отделяющая его от отцовского мира, не является непреодолимой, ибо бессознательное содержит в себе зародыш единства обоих.

(1953, 5: параграфы 26, 29, 30)

Базовое положение Юнга состоит в том, что миф об Аттисе и Кибеле указывает на фундаментальный сдвиг в сознании, сдвиг, который застрял или оказался мертворожденным с дохристианских времён. Христианская попытка разрешения привела к трансцендентности. Однако, алхимия, это скрытое и подводное течение для Христианства, стала ближе к разрешению. Предположение Юнга о том, что алхимия функционирует как балансирующий фактор для Христианства на трансперсональном плане (подобно тому, как сновидения функционируют в отношении нашего сознательного я на личностном уровне) представляет собой пример его чрезвычайно широкого видения. Это видение, согласно фон Франц, привело к описанию отношений между двумя мирами алхимии и Христианства, «которое не может быть улучшено» (1975, 216). Однако, алхимия была компенсацией не только для Христианства, но также для всех религий патриархального мышления, включая Гностические системы, устремленные к духу в высшей реальности, как известно в восхождении мистицизма. В отличие от алхимии, эти Гностические системы обычно противились повторному вхождению в жизнь и реальность хтонического духа, который переживался как поднимающийся снизу.

На протяжении веков, импульс патриархальной Западной культуры был направлен к восхождению и выходу за пределы, в то время как дефицит в культуре подразумевает недостаток снизу («из под»), из реальностей, которые рассматриваются как более базовые, примитивные и неоформленные. В этих хтонических реальностях, досель неизвестный, неинтегрированный и неоформленный аспект человечества находится в ожидании равноправного сознания.

Юнговское понимание бессознательного как телеологической сущности, постоянно стремящейся к балансу и гармонизации раскрытия воплощенной жизни, воистину волнующе. И если искатель принимает заявление Юнга о том, что алхимия содержит решение через компенсацию патриархального подавления женского и отрицания хтонической мужественности, важность алхимии для нашего беспокойного мира становится не только понятной, но и настоятельной.

Каким бы теперь ни был путь к новому отношению к женскому началу и происходящему между полами, отношение сознания к этой цели – это то, что может значительно выиграть от алхимического образа films philosophorum, «сына философов», означающего духа, рожденного из алхимического искусства. Другими словами, то, что когда-то было бессознательной компенсацией, представленной динамиками диады мать-сын может (и, в действительно, должно) теперь стать сознательным отношением. Далее, большие глубины женского могут сблизиться с более способным эго, поскольку оно не может быть с патриархальным или исключительно Аполлоническим отношением. Подобному тому, как древний миф о Дионисе показывает, что этот бог (и, возможно, лишь этот бог) может сосуществовать с Великой Богиней в виде Кибелы-Рэи и выживать посреди преследующих аффектов, не будучи уничтоженным или сведенным к супругу, так и новый вид сознания (все еще достигаемый, но предусмотренный алхимией) – это необходимый компонент будущего образа Самости.

 

Глава 8.

Алхимическое отношение к трансформации отношений.

Глубинная мудрость алхимической трансформации

Ядро алхимического процесса трансформации раскрывается в историях и образах, обеспечивающих понимание преобразующих динамик, казалось бы, непримиримых состояний противоположностей. Конфликтующие пары противоположностей, такие как любовь и ненависть, отчаяние и страсть, или смелость и трусость, могут быть пережиты внутри индивида или между двумя людьми как бессознательная пара. Если такие противоположности разделить и соединить плодотворным путем, освобождая энергию и создавая сознание, эго или элемент, можно столкнуться с противоречивыми состояниями ума и тела, которые приводят к застою и регрессии, и через которые они утрачивают энергию и сердце. Например, у анализируемого мужчины интенсивное и почти автоматическое послушание коллективным идеалам или общепринятым стандартам нравственности, но и в равной степени интенсивная страсть разыгрывать запретные энергии. По сути дела, он ведет двойную жизнь: образцовый гражданин в течение дня, навязчивые идеи, связанные с проститутками и детской порнографией ночью. Как могут эти противоположности когда-либо объединиться в «третье», так чтобы у него не было постоянно принужденной тяги сначала к одному, а затем к другому? Как может его расщепленная внутренняя структура исцелиться, чтобы эти противоположности более не управляли им? Даже если противоположности в обсуждаемом вопросе крайне разделены внутри психотической области, изменение всегда происходит через их союз. Но союз – это только начало алхимического процесса трансформации. Для изменения во внутренней структуре, для стабилизации, требуются смерть союза и объятия последующего nigredo. C помощью этой последовательности coniunctio-nigredo, алхимический процесс работает над созданием новой и прочной формы.

Цель процесса, как это показано в двадцатой гравюре Rosarium Philosophorum (Рисунок 30) – это не менее чем трансцендентность таких циклов смерти-единения. В последних образах серии, воскресшая фигура Христа символизирует стабильность и постоянство фигуры Самости, даже в фоновом режиме (как это показано в других вариантах этой гравюры), и даже в то время, когда еще происходят диссоциирующие и интенсивные процессы. Тем не менее, в этом состоит цель opus - достижении трансформации сознания и структуры, что есть способность веры в воскресение, не только воскресения умершей Самости, как в случае Христа, или Египетской параллели бога Осириса, но также воскрешение внутренней структуры, в той форме, которая необходима для продолжения индивидуации. Такая вера лежит в основе поставленной цели, и эта вера достигается благодаря тому, что зачастую кажется бесконечным циклом смерти и возрождения, союзов и их смерти.

Аналитик, в частности, должен отметить, что в любом процессе единение может произойти без бессознательного и подавляющего nigredo. Релятивизация nigredo требует высокого уровня сознания от обоих людей, и особенно сознательно выстраданной утраты физического союза. Переживание этой боли, представляющей собой часть алхимической образности «убийства дракона» или «отсечения лап льва», может привести к состоянию единения, которое не улетучится в отчаяние и замешательство. Но такое сознательное постижение и минимизация силы nigredo встречаются редко, поскольку в другое время, в процессе между этими людьми, последовательность coniunctio-nigredo, вероятно, появится еще раз, с nigredo в качестве могущественного и изначально бессознательного состояния.

Три метафорические сказки воплощают алхимическую мудрость трансформации интерактивного поля: «Аксиома Марии Пророчицы», «Аксиома Останеса» и «Изида Пророчица своему Сыну Гору».

Подобно «Аксиомы Марии Пророчицы», проанализированной ранее, «Аксиома Останеса» - это алхимическое учение, имеющее дело с путем изменения внутренней структуры объекта. В частности, загадочная форма «Аксиомы Останеса» обращается к сложностям единения, смерти и создания устойчивой структуры:

Природа очаровывается другой природой, природа преодолевает другую природу, природа господствует над другой природой.

Троичная формула Останеса во многом поддерживает алхимическое мышление, от его ранней формы в виде Болоса Демокрита (около 200 до н.э. ) до шестнадцатого века. Вероятно, слияние Иранских и Греко-Египетских идей в Болосе из Мендеса, вызвала к жизни легенды о сотрудничестве Демокрита и Останеса – легенды, которые, вне сомнения, принимали различные формы, одна из которых – это история об открытии столпа и троичной формуле (Lindsay 1970, 158).

Болос Демокрит подробно излагает своё путешествие в Египет для обучения знаниям оккультных добродетелей, «так чтобы вы могли подняться выше множественного [рассеянного] любопытства и материалов [или материи], hyle»:

После изучения этих вещей с мастером по имени Останес и осознания многообразия материи, я направил себя к созданию комбинации сущностей. Но, поскольку наш мастер скончался перед завершением нашей инициации, и мы были еще всецело заняты изучением материи, это было из Преисподней, согласно рассказам о том, что я пытался вызвать его. Я занялся этой задачей, и, как только он появился, я обратился к нему с речью в этих терминах: «Вы ничего не собираетесь дать мне взамен того, что я сделал для вас?».

Напрасно я говорил. Он хранил молчание.

Однако когда я обратился к нему, а также я смог и спросил его, каким образом мне следует сочетать сущности, он сказал, что ему трудно говорить; даймон не допустит этого. Он только сказал, что «Эти книги находятся в храме».

Обернувшись, далее я пошел искать в храме возможность обрести способность возложить свои руки на книги… Но, вопреки всем поискам, мы ничего не нашли; и поэтому мы доставили себе массу неприятностей, пытаясь узнать, как субстанции и сущности соединялись и комбинировались в единое содержание. Ну, когда мы поняли синтез материи, миновало некоторое время, и фестиваль был проведен в храме. Все из нас приняли участие в банкете.

Тогда, когда мы были в храме, внезапно колонна нашего собственного созвучия раскрылась посередине. Но на первый взгляд, казалось, что ничего нет внутри. Однако, [сын] Останес рассказал нам, что именно в этой колонне были помещены книги его отца. И, взяв на себя ответственность за ситуацию, он принес вещь к открытию. Но когда мы изогнулись, чтобы посмотреть, мы с удивлением увидели, что ничто не избегло нас, кроме этой всецело ценной формулы, которую мы обнаружили там. «Природа очаровывается другой природой, природа преодолевает другую природу, природа господствует над другой природой». Как же велико было наше восхищение тем, что он сосредоточил в этих нескольких словах всё Писание.

(цитируется по Lindsay 1970, 102)

Линдсей замечает:

Направляющий принцип качественного изменения, формирующий принцип, был реализован внутри унитарного процесса… То, о чем говорили алхимики, было вездесущим формообразующим движением, которое разделялось и людьми, и органическими/неорганическими объектами природы.

(1970, 144 - 45)

Как Линдсей далее поясняет:

Два материала, которые от первичной материи… и которые от сплавленного и преобразующего дополнения, должны иметь нечто общее, некоторый элемент гармонии. Т.е. они восхищены друг другом. Но если это было всё, создалось состояние равновесия и ничего не произошло; первый уровень не был превзойден. Таким образом, одна природа должна победить другую. Акт покорения был моментом трансформации, когда нарушается равновесие и устанавливаются новые взаимоотношения. Новая слитая субстанция существовала на высшем уровне и предусматривала создание нового качества, что раскрывало себя в изменении цвета. Но этого не было достаточно. Новое состояние должно было стабилизироваться, так чтобы оно могло обеспечить базис для еще одного восходящего движения. Следовательно, третья часть формулы: одна природа должна господствовать над другой. Затем могут быть определены три стадии алхимического действа: смешение на исходном уровне, внедрение динамического фактора, изменяющего первоначальные отношения и создающего новый качественный уровень, и далее – стабилизация этого уровня. В Арабском тексте… процесс описывался как три бракосочетания двух субстанции, действующих одна на другую, именуемых мужской и женской.

(Lindsay 1970, 116)

Аксиома Останеса, как она функционирует в клинической практике, может быть проиллюстрирована анализируемой женщиной, которая, ссылаясь на предыдущую сессию, вспомнила об обнаруженном нами способе зависти, свойственному ей, а также зависти других, склонных портить вещи и бросать тень на её жизнь. Она рассказала мне, как в этот день, во время пребывания в комнате ожидания, она захотела сказать мне: «Как же так, что у меня теперь есть эти необычные, творческие отношения с моей дочерью? Что из произошедшего позволило это?». Пока она говорила, я чувствовал напряжение в теле, желание уйти, и было чувство, что всё произносимое ею было странным. Я разрывался между двумя вариантами – отвечать ей или же не отвечать ей. Мне хотелось ответить так, чтобы ушли болезненные чувства. Но я не мог дать честный ответ на вопрос без отщепления себя от моих чувств. Как только я почувствовал это поле более полно, пытаясь соединить свой разум с телом и эмоциональным реакциями (так чтобы я смог получить некоторый образ, выдающий чувство взаимодействия), я признал, что она искренне просила понимания и исследования. Тем не менее, она также сообщала противоположное состояние, по поводу которого она не желала никаких размышлений с моей стороны, но лишь наслаждения в великолепии её переживания, всецело оборачивая его назад к себе.

Аксиома утверждает, что «природа очаровывается другой природой», подходящая метафора для связи, имеющей место между нашими психе, где я ощущал мучительность и раскол. Данное состояние сигнализировало о том, что наши бессознательные психе встречались друг с другом и «очаровывались» очень неприятным способом. Таким образом, явилось состояние слияния.

Я чувствовал конфликтующую природу противоположностей в психотической области в такой степени, что попытка сформулировать некоторый вопрос быстро превращалась в чувство опустошенности и отсутствие ответа. В состоянии единства я мог бы дать ответы. Я мог бы сказать что-то вроде: «Вы достигли столь многого, так тяжело работая над взаимоотношениями с ней, и это приносит плоды». Другими словами, я мог бы отразить её потребность быть увиденной в качестве особой и важной; и, несмотря на то, что такое отражение могло бы удовлетворить её (при этом, вероятно, мог бы пройти и дискомфорт, ощущаемый мною), я не смог бы сопереживать всецело воплощено и подлинно.

Вместо этого, по мере того, как я намеренно вовлекал поле (чувствуя эти изменчивые состояния и позволяя себе использовать поле как объект (как в активном воображении), рассматривая и чувствуя его и далее переживая себя самого в нем), появилось моё восприятие аннигилирующих противоположностей. Эти противоположности не приходят к осознанию подобно решению проблемы или подобно пониманию стабильности. Скорее восприятие было мимолетным и трудным для удержания, и я смог в достаточной мере сообщить восприятие ей, объясняя, почему для меня невозможно ответить на её вопрос.

Как правило, аналитик не «выводит» противоположное качество из какого-либо состояния своего опыта. Например, аналитику не свойственно глубокое постижение посредством переживания любви и сознательного интереса к ненависти или агрессии. Такая противоположность зачастую может присутствовать, но такой познавательный подход – это не путь к раскрытию противоположности. Вместо этого, аналитик должен идти, несмотря на состояние «незнания», которое подобно состоянию хаоса, где он воистину чувствует потерянность и отсутствие ориентации. В данном состоянии, аналитик может обнаружить путь, коим его ум и эмоции перебирают различные состояния и затем распознают их противоположности. Но состояния обычно не будут явно различными, такими как любовь и ненависть. Скорее, как в данном примере, они будут уникальны в рамках отдельной встречи.

Анализируемая и я чувствовали изначальный хаос, состояние замешательства, которое, в дополнение к «Аксиоме Останеса» может быть отражено посредством «Аксиомы Марии». Я не мог испытать чувство порядка, но только конфликтующие состояния ума и тела, без какого-либо значения. Боль, недостаток мышления и желание избежать подавления. Ужасно конфликтующие состояния не производили никакого чувства порядка, как это и характерно для алхимических определений хаоса. Посредством сознательного очарования этим хаотическим качеством поля, Единым, и с помощью обнаружения контейнера для этих состояний в колеблющейся природе поля, в котором я был альтернативным объектом и субъектом, дифференцируются противоположности: «Одно становится Двумя», утверждает «Аксиома Марии». «Два» здесь – это очень неустойчивое состояние. В других процессах, «Два» может быть более стабильно; но в данном случае, разделение противоположностей создаёт состояние Двойственности, мелькающее внутри и за пределами осознания.

С Самостью в качестве содержащего средства, связывающего противоположности (и того же самого связывающего «видения» в поле), познается новая природа, как в следующем этапе «Аксиомы Останеса», «природа преодолевает природу». В этом процессе, новая природа приняла форму ужасающего фонового объекта анализируемого. Она постоянно находилась под атакой этой фоновой формы, которую она распознавала в качестве своего вездесущего материнского опыта.

«Присутствие» негативного фонового объекта (полная противоположность позитивному переживанию удерживающей окружающей среды, от «того, что было сохранено») было хроническим в анализируемой. Существование таких передне-задних расщеплений представляет собой архетипическое структурирование психики. Многие медитативные системы пытаются констеллировать позитивный фоновой объект. По мере того как я мог «видеть» этот фоновой объект (и она также могла распознать его), возникла новая и более стабильное укрепление. Эта «новая природа» преодолела предыдущую природу. До тех пор пока фоновой объект мог «видеться», не было других форм расщепления. Но это состояние имагинального осознания было крайне нестабильным; следовательно, последняя фаза, «природа господствует над другой природой» все еще не имела место. Вместо этого, анализируемая и я неоднократно прошли через первые два этапа, во многом другом жизненном опыте и переносе, надеясь добиться большей стабильности, такой, какой она достигла в случае своей дочери. В таком процессе зачастую примечательно то, что, несмотря на нестабильность появляющегося скоротечного порядка вещей, происходит процесс изменения структуры, который, как правило, довольно неожиданный и который определенно удивил обоих из нас.

Основные и древние принципы трансформационного процесса связываются в истории «Исида Пророчица своему Сыну Гору», где Исида раскрывает тайну алхимии. Согласно Линдсею, «Исида играла лишь небольшую роль в алхимической литературе, за исключением [этой] одной работы… Существует две версии, которые существенно не отличаются. Отрывки из второй были добавлены в скобках»:

  1. Ты, сын мой, решил отправиться на бой с Тифоном за царство твоего отца, что же касается меня, то я вернулась в Ормануфи, где тайно занимаются священным искусством Египта. Я пробыла там довольно долго.

По воле случая и согласно необходимому расположению звёзд случилось так, что один из ангелов, пребывающих на первом небосводе, узрев меня сверху, возжелал соединиться со мной в любовной связи.

Однако я не поддалась ему, хотя он был уже близок к достижению своей цели, но я потребовала от него, [чтобы он рассказал] мне тайну получения золота и серебра.

Когда я спросила его об этом, он сказал, что ему не позволено давать разъяснения на этот счёт, ибо таинство сие превосходит все описания, но что на следующий день ко мне прибудет Амнаэль, ангел более важный, чем он, и что тот сможет ответить на мой вопрос.

  1. Он добавил, что у этого ангела будет на голове его собственный знак, и что он покажет сосуд, не смазанный смолою, наполненный прозрачной водою. И он отказался открыть мне истину.
  2. Когда наступил следующий день и Солнце прошло половину своей дороги, ангел, более важный, чем предыдущий, Амнаэль, спустился ко мне, охваченный тем же любовным желанием по отношению ко мне, и, не в состоянии удержать своё нетерпение, он поспешил к свершению, ради которого он прибыл. Но я была не менее озабочена тем, чтобы расспросить его о тех вещах.
  3. Он не переставал приставать ко мне и искушать меня, но я не отдавалась, а играла с его вожделением до тех пор, пока он не показал мне знак, который был у него на голове, и пока он щедро и ничего не скрывая, не открыл мне желанные таинства.
  4. Он решился, наконец, показать мне знак и начал изложение таинств. И, дойдя до признаний и клятв, он сказал:

Я заклинаю тебя небом и землёй, Светом и Тьмой. Я заклинаю тебя огнём, водой, воздухом и землёй. Я заклинаю тебя высотою неба и глубиной Тартара. Я заклинаю тебя Гермесом и Анубисом, рёвом Цербера и змеем Уроборосом. Я заклинаю тебя этим знаменитым челном и кормчим Ахероном. Я заклинаю тебя Тремя Богинями Судьбы, их хлыстами и их мечём.

  1. Когда он заставил меня поклясться этими словами, он присоединил к этим словам мою клятву не сообщать это откровение никому иному, кроме тебя, мой дорогой сын, и того, кто возляжет со мной, чтобы он был тобою, а ты им.

Поди же, посмотри, и спроси крестьянина Ахараса, и научись от него, что он сеет и что он жнёт, и ты узнаешь, что тот, кто сеет пшеницу, пожнёт тоже пшеницу, а тот, кто сеет рожь, пожнёт рожь.

  1. Услышав эту речь, сын мой, постигни полное сотворение и рождение этих вещей, и знай, что человеку присуще рождать человека, льву - льва, собаке - собаку, и если случится, что одно из этих существ будет рождено вопреки природному порядку, оно будет уродом и не сможет продолжать своё существование.

Ибо одна природа соединяется с другой природой, и одна природа побеждает другую природу.

  1. Итак, принимая участие в этом божественном могуществе и будучи награждёнными этим божественным присутствием, также просвещённые вследствие просьбы Исиды, выполнив свои приготовления с помощью одних только минералов, без использования иных веществ, [алхимики] достигли цели, так как добавленная материя была той же самой природы, что и то, что было приготовлено. Ибо, как я уже сказала, так же, как пшеница рождает пшеницу, а человек рождает человека, так же и золото собирает золото, подобное порождает подобное.

Вот тебе и открыто таинство.

(1970, 195)

Сражение между Гором и Сетом - это древняя борьба этих Египетских богов, в которой Гор отрывает яички Сета, тогда как Сет вырывает один глаз Гора. В мужчине, эта битва представлена классическим «теневым боем» между альтернативными позициями: одна – эмоциональная и яростная, и зачастую Злая, представленная Сетом; другая - духовная и родственная, и Благая, представленная Гором. В женщине, битва между Гором и Сетом представлена в конфликте между внутренними отношениями - духовной, улучшающей жизнь позицией и демонической силой смерти. Согласно Огдену, конфликт воплощает динамики проективной идентификации:

Проективная идентификация – это концепция, которая рассматривает, каким образом чувствуемые состояния, соответствующие бессознательным фантазиям одной личности (проектора), порождаются и обрабатываются другой личностью (получателем), т.е. способ, которым одна личность используют другую для переживания и сдерживания своего же аспекта. У проектора имеется главным образом бессознательная фантазия избавления от нежелательных или угрожаемых частей самого себя (включая внутренние объекты) и отлагаемой части в другой личности путем сильного контроля. Спроецированная часть себя ощущается частично потерянной и обитающей в другом человеке. В связи с этой бессознательной проективной фантазией имеет место межличностное взаимодействие, посредством которого получатель вынужден думать, чувствовать и вести себя в соответствии с исторгаемыми чувствами и селф-представлениями, воплощенными в проективной фантазии. Другими словами, получатель вынужден вовлечься в идентификацию с характерным, отвергаемым аспектом проектора.

(1982, 1-2)

Процесс проективной идентификации может быть ужасным: объект проекции может ощущаться, как если бы его (или её) глаз был вырван, при этом глаз бы символически олицетворял бессознательное. В ответ, объект склонен «кастрировать» с эмоциональной реактивностью, особенно реактивностью рациональности, защитной реакции и решении проблем. К примеру, один терапевт пожаловалась, что была беспокойна с определенным анализируемым. Когда терапевт и я глубже исследовали ситуацию, она, казалось, боится того, что клиент откажется от неё. Клиент также требовал, чтобы терапевт решала его проблемы с тревогой. Она беспокоилась под напряжением этого требования и неявной угрозы отказа. Таким образом, она не смогла иметь дело с этими фактами, требованием всемогущества и страхом оставления. Вместо этого, она искала решений.

Аналитик не смогла «увидеть», что в анализируемом активизировался маленький ребенок, и что эта часть была под страшной внутренней атакой и сбегала во всемогущество. Анализируемый побуждал аналитика быть всемогущей, и аналитик пыталась исполнить это. В этом напыщенном состоянии, её глаза вырывались, и она делала «собаку из кошки»; она предоставляет решение, становясь жертвой принуждения поля, а не остаётся с констеллированным полем и его вопросами тревожности и заброшенности.

Таким образом, эмоциональный процесс анализируемого продуктивно вырывал её глаз. Но предоставляя ему его желание всемогущества, она даровала ему «решение», которое мало могло сделать, но кастрировало его: «Я буду решать это за вас, вы - идиот». Её «решение» не было его собственным, и, кроме того, оно требовало, чтобы он функционировал на уровне, за пределами своих способностей, поскольку он – субъект угрозы оставления. Таким образом, в метафоре рассказа, её глаз вырывался, а его яички выдирались.

Но внутри такого поведения между аналитиком и пациентом существуют Изида и Ангел, потенциальное coniunctio, в серной или компульсивной форме. После того, как Изида воспротивится его побуждению, ангел раскроет центральную мистерию алхимии «подобное создаёт подобное», с предписанием никогда не создавать посредством разнородности.

Во всех человеческих встречах заманчиво отрицать эту мудрость. Каждый раз, когда существует хаотическое состояние, особенно когда психотические области оживлены, существует склонность переключаться на нечто известное. Как правило, также заманчиво отразить чью-либо потребность быть увиденным и отступить в сторону других чувств от большого дискомфорта. Этот акт обхода делает «собаку из кошки». Быстрые интерпретации могут, кроме того, попрать этот рассказ, особенно когда они повышают уровень комфорта аналитика. Из «Исида Пророчица своему Сыну Гору» аналитик и анализируемый далее узнают как ни воздействие, ни говорение о чувствуемом желании, не может привести к раскрытию глубинной мудрости. Они оба могут знать тайну личности в интерактивном поле, в котором может возникнуть коронная фраза рассказа: «Я есть Ты».

В алхимии преобразующий процесс зависит от следования мудрости этих трех притч. Вдохновленный данной мифологией, алхимик Ренессанса создал в RosariumPhilosophorum сокровище образов динамик поля. Процесс трансформации влечет за собой восприятие/осмысление бессознательной диады из изначального хаоса, где отсутствует чувство порядка или памяти, и в котором психотический процесс может быть prima materia.

Образность Rosarium Philosophorum

Серия из двадцати гравюр наиболее известного алхимического текста, RosariumPhilosophorum (1550), может рассматриваться как процесс вхождения в поле между двумя людьми, переживающих его динамики, и работа над трансформацией самого поля. Цель – это создание как внутренне-отдельного, так и внешне-соединенного качества поля, которое выстоит сквозь любую ментальную, эмоциональную, соматическую или окружающую травму, посредством союза тела-ума, который столь тонок, что составляет источник истинного, имагинального восприятия. Тогда как такой вид стабильности цель явно недостижимая, тем не менее, он указывает на систему ценностей этого тела мысли, и это также подразумевает, что данный вопрос не достигает совершенства, но находится на пути трансформации.

Первые десять гравюр Rosarium хорошо подходят для описания интерактивного поля, поскольку они непрерывно работают с образом пары и с десятой гравюрой, «Ребис» (Рисунок 18), гермафродитом, представляющим союз противоположностей. Стадия, изображаемая завершением первых десяти гравюр, именуется «Императрица» или «Белый Камень», которая представляет создание структуры Самости, соединяющей разум и тело. Наиболее важно то, что структурные приобретения, представленные «Белым Камнем» - это способность или выстоять, или восстановиться посреди атак тревоги заброшенности, паники и страха, которые могут ощущаться индивидом как психическая смерть. Ребис может быть интерактивным, полевым качеством между двумя людьми, или может быть образом внутренней Самости. Ребис стоит на луне, представляющей мир тонкого тела - показатель того, что данный вид воплощенного видения, осознание союза состояний и их перемен (в последующих переживаниях nigredo) - теперь существует и не будет уничтожен.

Однако алхимики признают это создание «водянистым», еще не имеющим прочности, характеризующей результат следующих десяти гравюр фазы rubedo. В albedo, поле и чувство Самости зачастую потеряны для осознания, особенно под влиянием страсти. Поле может быть восстановлено в связи с существенным элементом веры, достигнутым в albedo, но в rubedo алхимики пытаются привнести своего рода жизнь или кровь к «камню», который теперь имеет более глубинное постоянство и присутствие посреди интенсивных эмоций и телесных состояний. В albedo, согласно Юнгу:

Индивид не живет в истинном смысле этого слова. Это своего рода абстрактное, идеальное состояние. Чтобы сделать его живым, необходима «кровь», должно быть то, что алхимики называют «rubedo», «покраснение» жизни. Только полный опыт бытия может трансформировать это идеальное состояние в полностью человеческий способ существования.

(McGuire and Hull 1977, 229)

В алхимии, работа с «покраснением» должна быть основана на предшествующей иллюминации или солнечной фазе. «И поэтому он, который не ведает, который не достигает конца, и он, который не знает того, что он ищет, также невежественен в отношении того, что должен найти» (McLean 1980, 19). Эта иллюминация нисходит в тело, и в результате может быть создан «Белый Камень», благодаря работе с противоположностями, как в опыте соединенных полей и бессознательной диады. Rosarium утверждает:

Тогда как сказано, что Луна содержит в себе белую Серу…до сих пор, форма огня сокрыта в белизне. Поэтому возможно для всего Серебренного сделаться Золотым. После чего Философ говорит, «Это не Золото, если оно прежде не было сделано Серебром».

(McLean 1980, 80)

Это напряжение при создании Серебра, «Белого Камня», прежде золота, существенно для алхимического пути, ибо пока телесное осознание и имагинальный мир тонкого тела не восстановятся, духовный путь rubedo приведет лишь к еще большему расщеплению сознания-тела.

Десять гравюр rubedo не предоставляют себя для интерпретации в рамках поля так легко, как первые десять, хотя некоторые из них, особенно одиннадцатая гравюра, «Ферментация» (Рисунок 21) может рассматриваться как представляющие возможные динамики поля. Стадия rubedo, однако, идёт за пределы связанного и имагинального видения лунной, женственной жизни, и, в конце концов, восстанавливает солнечное, духовное видение, бывшее предпосылкой. Первоначально это видение было бесплотным, результатом unio mystica, и довольно невежественной воплощенной жизнью и женскими мистериями coniunctio. Дух все еще опасен для «Белого Камня», ибо дух может быть использован для избавления от связанности и воплощения тех приносимых ими опасностей слияния и потери идентичности. Эти состояния сопровождают уровни вовлечения с «Другим», которые алхимики намереваются преодолеть, особенно невероятную страсть, описанную в мифе об Аттисе и Кибеле. Урегулирование этого состояния страсти вполне может быть смыслом наиболее загадочного образа всей серии, восемнадцатой гравюры, в котором зеленый лев поедает солнце (Рисунок 28).

Таким образом, не только дух, но также опасности страсти могут вызвать процесс регресса прочь от воплощения. Страсть, наиболее заметно представленная в одиннадцатой гравюре, «Ферментация», представляет собой фокус стадии rubedo. В двенадцатой гравюре, «Просвещение» (Рисунок 22) и в восемнадцатой гравюре, «Укрощение Небесной Свадьбы», солнечная жизнь постоянно жертвуется на службу новой структуры личности, которая не убегает от тела и которая также стабильна под воздействием страстей и духовного видения.

Особенно важна девятнадцатая гравюра, в которой душа увенчана большими фигурами (Рисунок 29), тогда как в других изображениях Rosarium корона слишком велика для души. Значение данного образа состоит в том, что человеку следует признать, что источник просвещения лежит за пределами его бытия (McLean 1980, 129), важный вопрос в терминологии путей переживания ­numinosum. Numinosum всегда обладает трансцендентный аспектом, Самостью, которая не может быть воплощена, прочувствована изнутри, хотя она также способна быть пребывающей и создающей личность. Эти два аспекта личности, имманентный и трансцендентный, не путаются в алхимической традиции. Тогда как эти источники благословения и значения обладают существенным сходством, они переживаются в реальностях, имеющих очень разные масштабы. С этим знанием, алхимик никогда не потерпит неудачу в познании своего места в Космосе, и инфляция более не подведёт его.

В целом, Rosarium, на стадии rubedo, укрепляет личность, которая может жить без слияния с другими и которая переживает страсть по связанности (с другими и сама с собой), чтобы не отказываться от одного дня к другому в страхе поглощения и загрязнения.

Трансформация интерактивных процессов способствует этому результату, в котором каждый обретает чувство себя и для «лунного», и для «солнечного» режимов связанности и переживания numinosum, ибо послания об этом образе «Коронации» гласят:

Истинно, луна – это мать; и отец создаётся сыном; чей-то отец – это сын. Дракон не умирает, кроме как с братом и сестрой; и не в одиночку, но с ними обоими.

Трансформация дракона, образа смерти поля, характеризуемого конкретизацией мыслей и проекций и бессодержательностью видения, реализуется через имагинальную работу над бессознательной парой, «братом и сестрой», постигаемых внутри тонкого тела поля. Таким образом, хотя Rosarium излагает переживания трансцендентности, выходящие за рамки понятий соединенного поля, они достигаются благодаря работе с бессознательной диадой.

Бессознательные диады существуют в срединном, тонком теле, которое является центральным для алхимических путей мышления. Юнг подчеркивал эту роль посредника проекций: «Это срединное, тонкое тело, которое соединяет дух и тело, посредством которых психе может обладать очень реальными влияниями, благодаря которым известна психическая реальность» (1988, 432). Воздействия одной личности на другую столь сильны, что объект часто предпочитает «не замечать» их. Далее Юнг заявляет:

Если у кого-нибудь есть интуиция по поводу определенной мысли, то вы, наиболее вероятно, совершите мышление этой мысли. Интуиция, кажется, работает посредством симпатической системы, и, будучи полубессознательной функцией, интуиция также выявляет бессознательное воздействие в объекте интуиции. Имея дело с интуитивами, вы замечаете, что они могут интуитивно постигать вещь таким путём, который «выстреливает» в ваш позвоночник, в ваш спинной мозг, и вы должны признать, что вы обдумывали это, хотя впоследствии вы осознаете, что мысль, конечно, была не вашей собственной…

(1988, 616 - 17)

И Юнг также замечает:

Проекция – это очень ощутимая вещь, своего рода полусубстанциальная вещь, которая формирует нагрузку, как если бы обладала реальным весом. Это точно как примитивное её понимание, тонкое тело… Интересно, что алхимики описывали создание камня как проекцию. Т.е. это то, что отдельно от единого; вы отделяете нечто и устанавливаете это в качестве независимого существования, помещая это вне себя. Теперь, это может быть вполне законным, поскольку это вопрос объективизации психических содержаний; или это может быть простой проекцией, где вы избавляетесь от чего-либо…

(1988, 1495 - 96)

Данная способность «объективировать психические содержания», а не «избавляться от них» представляет собой часть таинства проекции и лежит в основе способности чувствовать определенные состояния ума и воображать их частью интерактивного поля. Можно себе представить «выбрасывание» их в поле.

Поле затрагивается внутренней жизнью каждого человека. Например, мужчине снится секс с женщиной, но он может наблюдать, в зеркале, как его половой член проходит прямо сквозь неё и выходит из неё обратно. У него было очень мало сексуальных ощущений, так как она была почти что нереальна. К чему бы этот образ ни относился в его жизни, это также представляло интерактивное поле между нами. Он мог быть очень зацепляющим с энергией, которая присутствовала и прояснялась, но любая связующая энергия, возникавшая между ним и мной будет исчезать в несубстанционность. Этот ритм между противоположностями силы и несубстанционности, с каждой правящей в чередующемся порядке, был ритмом интерактивного поля между нами. В проективной идентификации, я мог чувствовать оба этих состояния. Но чем я мог посодействовать? Я угасал вместе с ним, за исключением тех случаев, когда очень крепко удерживал своё внимание. Но само это действие препятствовало моему переживанию его. Поэтому я шел через подобный ритм расшатывания своего сознательного внимания и позволял всё, что могло появиться, и затем фокусировался на управляемом, интенсивном пути. Таким образом, эти противоположности определяли наше поле; мы оба внесли свой вклад, хотя его сновидение инициировало осознание противоположностей. Он признал, что эти качества противоположных и конфликтующих состояний существовали внутри него, но только когда я указал на них. Таким образом, я мог видеть противоположности как бессознательную динамику между его эго и его женской стороной, и я даже мог бы создать футляр для связи, господствующей в интерактивном поле, так же как аналитик может думать об его или её контрпереносе в качестве реакции на перенос анализируемого. Но мог ли я действительно знать, что эта последовательность событий была верна? Мог ли я знать, что моя внутренняя связь эго-анима не в равной степени или даже более сильно воздействует на поле, чем его? Я мог только определить, что связующее качество поля доминировало в нашей работе. Мы могли переживать это качество имагинально, индивидуально и интерактивно, но когда моё сознание плавало назад и вперед между противоположностями, как и его собственное, мы переживали самих себя и в этом поле. Таким образом, пространство, которое мы заняли, имело бы природу алхимического vas, если бы мы дозволили это, ибо мы должны были активно пересечь поле, чтобы обнаружить это качество пространства. Если мы бы не действовали таким образом, тогда пространство оставалось бы Декартовым, трехмерным миром «его» процесса и «моего» процесса, и их взаимодействия. Однако Декартово пространство не обладает фактурой или духом; оно не полно, но пусто. Алхимический путь признаёт, что наблюдаемое и переживаемое поле предоставляет путь трансформации.

Prima Materia трансформационного процесса

В «Ртутном Фонтане», первой гравюре Rosarium (Рисунок 4), объект трансформации – объединение ума и тела посредством работы с бессознательной диадой – представлен в абстрактной форме. Двуглавый змей и нижние, Диониссийские воды – это «стартовые точки», формы алхимической prima materia. Змей, Бинариус (Binarius), представляет анти-миры в безумных областях психики. И миф Квакаутл об Сисиутле далее расширяет этот образ, демонстрируя, что переживание замешательства, страха и безалаберности аннигилирующих анти-миров может привести к проницательности, способности «видеть», священной цели работы с prima materia.

Высший уровень, диадический мир Бинариус, и нижние воды Фонтана, страсти и телесные состояния экстатического Диониса, безумного бога, идентичны. Надпись на Ртутном Фонтане указывает на то, что Меркурий является animalis, vegetabilis и mineralis, которые повторяются на уровне Бинариус. Vegetabilis, отмечает Юнг, следует переводить как «живущий», а animalis как «оживлённый», в смысле обладания душой или даже в смысле «психического» (1954, 16: параграф 402). Таким образом, три качества триединого бога алхимии эквивалентны материи, душе и духу. Три потока, истекающие из фонтана, представляют собой, как замечает МакЛин, синонимами Лунного, Солнечного и Срединного потока, Воды Жизни, как они представлены в Тантризме (1980, 119). Объединение солнечного и лунного в «третьего» - это лейтмотив всего процесса. Успех или неудача этого не гарантированы, поскольку «воды», с коими имеется дело, описываются следующим образом:

Не фонтан и не вода нравятся мне

Я делаю и богатых, и бедных мужчин здоровыми или больными

Для смертных я смогу быть и ядовитой.

(??? Ибо смертоносной я могу быть и ядовитой ???)

(Фабрициус 1976, 18)

Верхние и нижние формы prima materia – это два аспекта одного и того же феномена, путь, где дух и материя представляют собой две стороны одной и той же монеты. Одно чувствуется через умственно-духовную реальность, другое же – через воплощенную жизнь и соматическое бессознательное, тонкое тело. Но этот опыт разделён на уровне сердечной чакры, как и в Тантрической мысли, которая повлияла на (находилась под влиянием?) Rosarium (McLean 1980, 119)Другими словами, Rosarium представляет дух и материю как режимы переживания жизни, ставшие противоречивыми и взаимоисключающими. Идея состоит в том, что развитие сознания на протяжении истории патриархальной и солярно-героической жизни привело к расколу, который теперь должен быть исцелён. Упрощенный путь объяснения раскола – это обсуждать расщепление тело-ум, но в действительности две главные формы человеческих модальностей восприятия и познания не соединены в ритмической гармонии, как им следовало бы. Rosarium и, возможно, алхимия Ренессанса вообще, касается исцеления этого раскола, который впервые иллюстрируется в девятнадцатой гравюре (Рисунок 29). Путь исцеления в Rosarium посредством работы с этими парами противоположностей, обычно представленный как солнце и луна, или брат и сестра, пары, рассматриваемые как качества тонкого тела, или внутри интерактивного поля.

Rosarium предлагает еще одну точку зрения на двуглавого змея, особенно важную в фазе rubedo, характеризуемую последними десятью гравюрами. Поскольку змей существует на уровне чакры между бровями, это означает, что Бинариус сосредоточен на уровне духовного видения.

Трансцендентное видение, которое алхимик Альбертус считал необходимым для работы – «Пока душа не выйдет из тела и не взойдет вверх в небо, вы ничего не обретёте в этом Искусстве» (McLean 1980, 110) – неизбежно воплощается назад в жизнь ординарного пространства и времени. В своей связи с numinosum, душа, способная на духовный и физический опыт, вышла за пределы своей временного существования; но после её возвращения к воплощенной жизни и эго, душа встречается с подавляющим беспокойством. В результате, человек будет переживать интенсивное состояние замешательства и расщепление противоположностей, как будто имело место воспоминание о Порядке или Свете unio mystica, но затем оно полностью потерялось в противоположном состоянии ужаса и тотальной дезориентации. Если человек не становится столь подавленным в этот момент, что сделается крайне психотическим, эти колебания между анти-мирами окончательно успокоятся и в итоге, процесс воплощения numinosum, который, в конечном счете, может привести к началу создания стабильной внутренней, духовной Самости. Данная психическая структура Самости – это одна из отправных точек алхимиков, воплощенная в их вере в то, что берётся золото, чтобы сделать золото. Когда Юнг (1988) имеет дело с телом в своём анализе «Так говорил Заратустра» Ницше, он говорит, что человек должен иметь дух, помещенный в тело, прежде чем он (или она) сможет войти в тело и пережить его тонкую природу. Если это духовное начинание отсутствует, вхождение в тело не приводит к трансформационному опыту, такому как осознание тонкого тела и единение ума-тела.

Таким образом, психотические тревоги, представленные двуглавым змеем (или сходные тревоги безумия Диониссийской реальности) не должны рассматриваться в парадигмах развития, как, например, защита против потери идентичности в состояниях слияния. Эти тревоги, определённо, могут служить этой функции избегания глубинных уровней боли, но Rosarium признаёт этот уровень тревоги в качестве необходимого сопутствующего обстоятельства опыту иллюминации. Когда человек переживает психотические уровни, такие как интенсивные колебаниями между противоположностями в Бинариусе, он (или она) может успокоиться, и состояние может стать творческим, если другой человек, связанный с ними, создаёт чувство сдерживания. Такая позитивная поддержка может произойти, только если индивид знает уровень психической тревога как результат иллюминации, и способен сопереживать тому, кто страдает от интенсивного тревожного состояния, но такая эмпатия должна сопровождаться воспоминанием иллюминации, которая предшествовала этому нынешнему переживанию потери. Страдающий субъект не осознаёт этот духовный уровень, но предположение о том, что может быть сделано, алхимическим образом, состоит в том, что это существует как предшественник переживаемого хаоса. Таким образом, в роковой седьмой гравюре Rosarium, известной как impregnation (Рисунок 15), душа восходит к небесам и оставляет позади мёртвое гермафродитное существо. С сознательной точки зрения, человек или пара, переживающая динамики, представленные данной гравюрой, будут только знать ужасное состояние дезориентации и потери всякой формы внутренней или внешней связи. Кроме того, с более глубокой точки зрения, эта утраченная связь, душа, как говорится, будет в процессе пропитывания более высшей формой сознания.

Данный алхимический подход «не-редукционный» и духовен в том смысле, что беспорядочные состояния ума не рассматриваются в качестве пережитков развивающих неудач личности. Роль духовного осознания оказывается особенно важной, когда аналитик и анализируемый встречают последние десять гравюр rubedo. Поскольку аналитик и анализируемый должны «добавить» не только страсть и воплощение, в смысле живой Самости в реальном мире (которая еще не является частью opus в фазе albedo первых десяти гравюр), но они также должны добавить духовное осознание, переживание которого было несколько притуплено или потеряно в процессе воплощения. Лунный уровень albedo, «Белый Камень», созданный посредством десятой гравюры (см.Рисунок 18), в котором достигнутая структура Самости, объединяющая противоположности (пусть и «жидкой» или нестабильной форме, все же подверженной временной утрате вследствие интенсивных аффектов), должен быть соединён с духовным осознанием. Эта вовлеченность духовной жизнь может стать проблемой, поскольку это может использоваться для бегства от мира, отношений и тела. Духовная жизнь может стать убежищем от интенсивного конфликта, потери и заброшенности, как это было во многих духовных дисциплинах, принятых Западом. Поэтому когда жизнь духа интегрируется вновь, это должно происходить без потери воплощенного, лунного зрения и чувства Самости, созданного в albedo. Такая интеграция духа воплощенным путём осуществляется на стадии rubedo, посредством проницательного осознания потребности принести в жертву солярное сознание, т.е. своего рода просвещение или знание, которое душа приобретает в своем интуитивном или духовном режиме. В процессе этого пожертвования, индивид далее оживляет «Белый Камень», пока он не трансформируется в свою окончательную «Красную» форму, которая интегрирует дух, страсть и воплощенную жизнь, включая поведение в мире.

Выявление и сопротивление переживанию бессознательной диады

Вторая гравюра Rosarium, «Контакт Левой Рукой» показывает первое изображение пары, алхимического Солнца и Луны (Рисунок 9). «Контакт Левой Рукой» упоминается в Тантризме как «зловещий», поскольку он представляет связь, которая является целой, но оставляет сознательное размышление и контроль. В некотором смысле, бессознательные силы людей единовременно комбинируются, в то время как вовлекаются инцестуозные энергии. Эти бессознательные силы представляют собой ранние семейные взаимосвязи, усвоенные индивидом, особенно невысказанные, бессознательные и запрещённые связи между членами семьи. Потенциал злоупотребления этими энергиями в анализе и личных отношениях очень реален. По этой причине, на второй гравюре должен присутствовать нисходящий голубь представляющий просвещение духа или связь с высшим сознанием. Эта связь «добавляется» к встрече, и только в пятой гравюре, «Конъюнкция» (Рисунок 12), этот контроль интегрируется в собственные динамики поля. В первых четырёх гравюрах (особенно во второй), привносится своего рода «внешнее» осознание, нечто подобное духовно-информированному супер-эго.

Аналитик и анализируемый могут встретить бессознательные диады в, казалось бы, мирских, повседневных встречах. Например, в общем взаимодействии, супруга может сказать что-либо в некоторой степени критичное своему супругу. Критицизм не интенсивен, и он может легко позволить «колкости» в нём передать или даже увидеть значение того, что она сказала. Иначе он может отреагировать сердито в «её тоне» или её «негативности». Но что если он задерживает такие реакции и вместо этого выжидает, позволяя себе пережить её чувства. Алхимик Гебер, процитированный в Rosarium, говорит: «Существует три вещи, необходимые для этого Искусства, это Терпение, Задержка (Замедление? Приостановка?) и Пригодность Инструментов» (McLean 1980, 96). По мере того, как муж смотрит в себя, он может увидеть, что он расстроен и сердит; но тогда он может дальше искать причины, из-за которых он ощущает себя подобным образом. Поскольку он ищет таким образом, всецело сохраняя эмоциональный контакт со своей женой, отмечая, что ему необходимо переживать свои чувства, он может придумать что-то новое. Вместо того чтобы чувствовать мучения в связи с представлениями об атаке или унижении, он может ощутить, что она чувствует пренебрежение в его отношении. Таким образом, слово «презрение» может появиться, подобно нахождению правильных слов в поэме. Он может спросить её, будто это слово имеет смысл: «Ты чувствуешь презрение ко мне?». И предположим, что его жена, возможно, после приступа сопротивления, которому он не позволил отвлечь себя от своих поисков, признаёт, что она чувствовала презрение к нему.

Рисунок 9. «Контакт Левой Рукой»: вторая гравюра Rosarium Philosophorum.

Этот процесс может требовать степени настойчивости и мягкости с его стороны, то нелегко проявить. Будучи по-прежнему под жалом ощущаемой атаки, если он побуждает её заглянуть более глубоко, он должен также защитить её от своего собственного гнева, по мере того как он осведомляется об её реакциях, никогда не зная, прав ли он, но, возможно, открываясь для исследования своих собственных тёмных качеств. Стимулировать другого человека к подключению к его бессознательной части – это нелегко, даже если эта часть непосредственно была активирована. В случае презрения женщины к мужчине, эта связь может быть особенно трудной для достижения, поскольку такие негативные реакции могут прорабатываться путями контроля, в то же время всё еще молча и не выговариваясь на заднем плане, и существенно регулируя эффект. Но если он преуспеет в этом усилии раскрытия, то он может затем заглянуть дальше в свои чувства и признать, что презренное обращение (которое теперь он признал давним паттерном не только с его женой, но также с предыдущей женщиной в его жизни) делало его очень злым.

Так где же такой обмен оставит эту пару? Жена выявила своё презрение, и муж признал, что он очень сердит. Теперь она может «работать над своим презрением», видеть, как это связано с её ранними объектными отношениями и чувствами к мужчинам. В свою очередь, он мог также дальше наблюдать, как его интенсивный гнев также связан с ранними переживаниями и женщинами в целом. Таким образом, они оба могли начать работу над их теневыми качествами.

Такое взаимное исследование представляет собой начало алхимического процесса трансформации. Но как же они войдут в реальность тонкого тела, в место, где может произойти трансформация? Они начинали в состоянии рассмотрения эмоций, которые каждый из них ощущал отталкивающими. Конечно, они не сознательно подвергали друг друга деструктивным состояниям ярости и едким состояниям презрения. Алхимики говорят об «омерзительности» в этом начале или Хаосе, который должен быть обнаружен и который не всегда очевиден. Настояние мужа на остановке, ожидании и чувстве было актом проникновения в хаос, который легко мог быть обойдён стороной. Готовность жены слушать, размышлять и познавать своё презрение, было аналогично отклику, которого также можно было бы легко избежать. Если бы кто-либо из этих двух людей не желал или не мог стать сознательным по поводу своей теневой стороны, то они не смогли бы войти в реальность тонкого тела. В алхимии, из состояния омерзительности, может начаться opus. В алхимическом тексте «Novum lumen», «воспламенение искусства» объясняется следующим образом:

Для того, чтобы призвать сокрытые в тени вещи к появлению, и убрать из них тень, это разрешается разумному философу Господом, посредством природы…Все эти вещи случаются, и глаза обычных людей не видят их, но глаза разума и воображения воспринимают их с истинным и верным видением.

(Юнг 1968, 12: параграф 350)

Таким образом, теперь может иметь место имагинальный акт. Теперь они могут «решить» идти дальше. Я подчеркиваю слово «решить», поскольку один из них должен взять на себя инициативу выступить с вопросом: «Что теперь из себя представляет наша бессознательная диада?». «Что движет нами?». Данный акт всегда сопровождается сопротивлением. Оба из людей должны отказаться от контроля в этой точке. Поскольку это больше не «мой гнев» или «моё презрение», или «мой гнев» или «моё презрение», но теперь они оба должны утратить такие защитные точки зрения и, вместо этого, войти в поле со своей собственной жизнью. Но более того – пойти на риск, поскольку этот акт также представляет собой вхождение в лиминальное пространство, в котором присутствуют равенство и отсутствие иерархических отношений. В этом пространстве, коллективные нормы, такие как табу на инцест, исчезают, и согласно Виктору Тернеру, возникает «вопиющий квант аффекта – даже недозволенного аффекта» (1974, 257). Такое пространство раскрывает страсти, особенно известные через инцестуозные побуждения. Внутри него, «его гнев» и «её презрение» связаны с родительскими фигурами и ранними, инцестуозными чувствами. Такие вопросы создают «движение» к бессознательной диаде, действию, которое обычно обладает определенным недозволенным чувством в его отношении, вместе с потерей силы и контроля.

Если они выбирают вход в это пространство, тогда пара может воспринимать, что между ними два состояния – злоба и презрение. Что же, если им далее попробовать представить, что между ними, метафорически говоря, существует пара – женщина с презрением в адрес мужчины и мужчина с интенсивным гневом по отношению к женщине? Они могут пытаться, то есть, отделиться от их индивидуальной идентификации с этими аффектами, и они могут вместо имагинального «навязывания их» пространству между ними и начать чувствовать их в качестве пары аффектов, которые находятся в обоих, но которые также могут наблюдаться обоими.

Если пара позволяет такой диаде существовать, каждый может чувствовать, что он или она находятся в «пространстве отношений», в котором каждый движим энергиями, прежде не переживаемыми. Пространство становится оживлённым. Не только оба людей могут чувствовать ритм coniunctio, но также каждый может идентифицироваться с любой стороной диады. Мужчина может начать чувствовать своё глубоко расположенное презрение к мужской стороне женщины, а женщина может чувствовать интенсивный гнев на женскую сторону мужчины. Таким образом, чувство поля между ними позволяет им переживать текучесть идентичности и активные и пассивные роли. Кроме того, их индивидуальное сознание расширяется для них, облицовывая как глубинные структуры внутри каждого из них обладают такими мощными отношениями. И всё это время они могут переживать как существует само поле, а также как оно приносит их сознательные мысли, подобно тому как море приносит свои волны. Благодаря этому опыту они могут начать познавать, что представляют собой часть мистерии, ибо гнев и презрение – это теперь только слова, попросту формы, которые покрывают более глубокое таинство противоположностей. Алхимики будут говорить о Солнце и Луне, и пара будет ясной, как в случае Splendor Solis и в Rosarium Philosophorum, которые изменяют их активные и пассивные роли.

Таким образом, из простого замечания (критицизм, который может быть легко обойдён, как сотни подобных высказываний, ранее, несомненно, существоваших возле этой гипотетической пары), они могут войти в реальность мистерии, которая может оживить и бросить вызов их отношениям. Ибо поле обладает своими собственными потоками, своими желаниями и движениями по направлению к единению, и вместе с этой динамикой магнитно-подобной силы coniunctio, втягивается во многие грани их бессознательной жизни, каждая из которых может вполне желать сохранить бессознательное. От сухой встречи, их «земли», как бы сказали алхимики, происходит «расщепление на тонкие слои», такое оживление, что их тела теперь притягиваются; и они чувствуют, что существуют внутри мистерии, которая всегда была здесь, хотя и скрывалась в своей предельной простоте.

Входя в поле с его определяющими и текучими диадическими формами, оба из людей в некотором смысле не только покоряются вышестоящей компетенции, но также должны доверять другому, не злоупотребляя его или её силой. В случае успеха, они будут в процессе обыкновенно чувствовать себя ближе друг к другу, чем когда-либо прежде. По сути, они будут разделять мистерию; в небольшом, но значительном смысле, они будут вместе посвящены в таинство их взаимоотношений.

Подготовка к coniunctio

После «Контакта Левой Рукой», в котором оба из людей могут более или менее чувствовать инцестуозные энергии, но склонны удерживать их от сознательной осведомленности, Rosarium сопровождается третьей и четвёртой гравюрами, которые особенно важны, поскольку ведут к переходу в лиминальное пространство coniunctio. Третья гравюра, «Обнажённая Истина», изображает пару без одежды, и их инцестуозные страсти более очевидны (Рисунок 10). Солнце говорит: «О Луна, позволь мне быть твоим мужем», тогда как Луна восклицает, «О, Солнце, я должна покориться тебе». И нисходящий голубь несёт надпись: «Это дух, который оживляет». Вариация изображений гласит: «Это дух, который объединяет» (Фабрициус 1976, 34).

Вместо того чтобы напрямую связываться своими левыми руками, потенциально зловещим, инцестуозным контактом, Солнце и Луна теперь соединены посредством розы, которую каждый, соответственно, держит в руке – Луна, белую, и Солнце, красную. Таким образом, они отделены от страсти инцеста, чьи энергии теперь могут более открыто демонстрироваться друг другу. Предписания Солнца и Луны преодолевают сопротивление связности.

Тогда как в «Контакте Левой Рукой» у каждой розы было две верхушки, в «Обнажённой Истине» у каждой розы имеется только одна. Солнце и Луна преодолевают их амбивалентность и тенденцию к расщеплению. Две розы голубя становятся rosa mystica, розой, символизирующей unio mystica любви на духовном уровне инцеста. Текст, сопровождающий третью гравюру Rosarium, гласит:

Тот, кто будет посвящен в это искусство и тайную мудрость, должен отказаться от порока высокомерия и должен быть благочестивым, праведным, глубоко-сообразительным, человечным по отношению к своим собратьям, с неунывающим лицом и счастливым нравом, и, к тому же, почтительным. Более того, он должен быть наблюдателем вечных тайн, которые ему раскрываются. Мой сын, прежде всего, я призываю тебя бояться Бога, который видит твое отношение и в коем подмога для одинокого (уединённого?), кем бы он ни был.

(McLean 1980, 24)

Третья гравюра – это литания против деструктивных аспектов нарциссических структур. Индивид не может творчески войти в интерактивное поле без причинения вреда, если только он не сможет принять зачастую шокирующее осознание бессознательного