Перевод

Глава 6. Алхимический взгляд на безумие

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Натан Шварц Салант

Таинство человеческих отношений

Глава 6.

Алхимический взгляд на безумие.

«Хаос» и алхимический путь

С точки зрения психоанализа, рассмотренные нами состояния ума, такие как крайняя фрагментация, пустота, безжизненность и сбивающая с толку аннигиляция противоположностей – всё это часть психотического процесса. В то время как некоторые аналитики (Eigen 1986) и Юнг (Шварц-Салант 1982, 1989) принимают во внимание трансформационную ценность таких состояний разума, вообще такие состояния рассматриваются как опасные и прискорбные примеры неудач в развитии. Эта негативная точка зрения рождается из научной системы отсчета. В то время как ученый производит эксперимент или решает проблему, пытаясь создать порядок в беспорядке, аналитик традиционно противостоит груде разрозненных коммуникаций, которые на первых порах не имеют смысла, а затем пытается обнаружить порядок и, возможно, даже их значение. С такой ориентированной на эго позиции, феномен, известный как безумие, не может быть упорядочен, но остаётся странным или, по определению, лишенным значения.

Юнг и другие настаивали на том, что если аналитик сможет понять порождения шизофреника, то этот анализируемый более не безумен. Противодействующая точка зрения состоит в том, что если аналитик смог понять шизофреника, тогда диагноз был неправилен. Проблема с пониманием порождений безумия, однако, состоит в следующих вопросах: Кто осуществляет это понимание? Может ли когда-нибудь сознательное эго обнаружить смыслы в наблюдаемых странных состояниях, таких как аннигилирующие противоположности? Или человек «видит» совершенно другим путём?

Алхимическое мышление предлагает иной, имагинальной путь видения, рождающийся из активного столкновения с безумными областями. Но значение или видение аналитика растут не так, как некая эволюционная последовательность личностного роста, устойчиво и воспроизводимо. Скорее, такое видение кратко и легко упускаемо из виду. Часто моментальное видение, в котором аналитик преуспел в сборе разделенных противоположностей, переживая пространство «между» ними, кажется сильно зависимым от качества момента, в котором взаимодействуют аналитик и анализируемый. Даже если такие моменты нечасты на протяжении аналитического процесса, они крайне значительны. Аналитик должен смотреть за пределы противоположностей, а также рассматривать их сообща, и такое видение подобно алхимическому эликсиру, капля которого удивительно преобразующая.

В некотором смысле, «алхимический путь» - это такой, в котором аналитик воспринимает с большим видением Самости; в научном же пути он видит посредством эго. Алхимический путь видит «через» глаза, тогда как научный путь видит «с» глазами. В то время как научный путь не может охватить обе противоположности в то же самое время, алхимический путь может заключить в себе обе противоположности одновременно, помещая их в срединную реальность, тонкое тело или интерактивное поле, само существование которого отрицается научным мышлением. Научное мышление воспроизводимо и доступно для любого, кто обладает достаточной подготовкой и имеет возможность для проработки проективной идентификации или осознания структур эмпатии. С другой стороны, алхимический путь не воспроизводится по желанию и зависит от kairos - качества момента, во многом определяемым онтологией аналитика, как он воспринимает момент и располагает самого себя в интерактивном поле.

Таким образом, реальность безумных частей здравомыслящих людей будет встречена и оценена в значительной степени как функция рассмотрения наблюдателем этого уровня психической жизни. Алхимический взгляд значительно расширяет наш подход к этим областям, с которыми обычно сталкиваются, но, которых, как правило, сторонятся. Хотя безумные области – проклятье для одного, они же – prima materia, существенная стартовая точка для другого. Нахождение этой необходимой стартовой точки может занять множество часов или даже лет; она редко обнаруживается в первый аналитический час или на первой встрече. В алхимическом пути мышления, такое начало – весьма востребованное состояние, которое может найтись быстро или может потребовать работы длиною в целую жизнь. Но Самость, внутренний мир и природа отношений, которые могут быть созданы посредством участия безумных областей, делают поиск несопоставимым источником значения в отношениях и личностном росте.

Алхимический способ трансформации личности не ищет социальной и экономической адаптации, силы эго, возможности отношений, сексуальной зрелости и духовных идеалов. Эти признаки всех культур, прошлых и настоящих, не являются первичными целями алхимического пути. Они либо предполагаются в начале, либо представляют собой вторичный результат более главного поиска, который суть ядро процесса: поиска lapis, или «Камня Мудрости», который есть Самость. Самость – это центр бытия человека, и он не ощущается как личное или безличное, «моё» или «твоё». Алхимический путь характеризуется поиском самого себя, имеющего сходство с большой Самостью, которая никогда не познается как внутренний объект, но только в знании, говоря религиозным языком, восхождения души к Богу или экстатическом смешении души с другой душой в пространстве тонкого тела – там, где возможно познание священного единения, coniunctio. Самость никогда не была коллективной ценностью, поскольку она столь уникальна, что нет никакой возможности описать её как-либо, кроме терминов, которые покажутся мистическими тем, кому неведом этот опыт. Термины «Единство», «Иное», «Свет», «Бесконечность» и «Благоговение» - готовые метафоры среди многих, описывающие опыт невыразимого. Но такой опыт – это только исток, из которого обретаются чувства сокровенного священного и воплощенного нуминозного качества. Религии всегда были стражами таких областей, а доктрины и образы несли опыт numinosum. В алхимическом пути, Самость – это уникальный опыт каждого индивида, и этот опыт может быть познан (и был познан) многими.

Тем не менее, «многие» - это часть прежде большего числа, ибо в процессе работы, согласно распространённой алхимической фразе, «многие люди погибли» (McLean 1980, 45). Любой, кто берётся за тщательное реструктурирование своего существа, как в алхимическом пути, а не просто встаёт на путь облегчения симптома или большей связанности и адаптации к другим и обществу, начинает с опыта, который всегда преисполнен ужаса. Такое начинание требует готовности отказаться от того, что человек знает – от предметов, так как они формируют безопасность, и от воззрений, так как они создают иллюзию, что работа достаточно хороша. В многочисленных алхимических работах, начало ­opus изображает потоп, который символизирует полное растворение личности. Алхимики были частью традиции, которой было ведомо, что тотальное изменение было заготовлено для тех, кто с достаточной храбростью и достаточной силой переживал хаотическое состояние.

Данное хаотическое начинание иллюстрируется в первой из двадцати двух изображений, составляющих Splendor Solis (Рисунок 1). Двое алхимиков с большим трепетом смотрят на воды, в которые они должны войти, турбулентный поток, исходящий справа от них в левую сторону, подразумевая спуск в бессознательное неопределенным путём. Фабрициус связывает эти воды с известными «Водами Стикса» (1976, 17), которые в древней Греческой традиции одинаково ужасали как людей, так и богов. Эти воды могли только сдерживаться таинственным сосудом, как в мифе об Эросе и Психеи, с кристальным копытом лошади, символизирующим сосуд творчества (фон Франц 1970, Глава 7). В общем, первое изображение Splendor Solis указывает на опасный вход в бессознательное, и того человека, чей контейнер будет требовать творческого бытия и лучших из своих попутчиков.

Первое изображение Splendor Solis показывает солнце «над» и то же самое солнце «под», воплощенное в щите, символизирующем материю (Рисунок 1). Целью этой алхимической работы было воплощение в материю (или в воплощенное бытие) духовных сил (McLean 1981, 83). Этот процесс всегда связывался с хаотическими переживаниями. Как правило, человек переживает значительное беспокойство, когда возникает сознание, конфликтующее с укоренившейся личностью. Чем сильнее это осознание, тем сильнее конфликт. С одной стороны, реализация или воплощение этого сознания требует, чтобы старые структуры, которые когда-то защищались от нового сознания, растворились. С другой стороны, утверждение нового сознания требует, чтобы человек далее был готов руководствоваться средствами, которые не обязательно предсказуемы. Изменение всегда пугает, а античный образ, оказывающий наибольшее сопротивление изменению – это Нарцисс. Наши нарциссические инвестиции во внешний вид и престиж всегда противостоят изменению, и потеря наших нарциссических структур всегда открывает нам очень дезориентированные области бессознательного. Однако когда воплощаемый духовный опыт имеет нуминозный порядок, переживаемый человеком хаос может быть подавляющим.

Рисунок 1. Первое изображение из «Splendor Solis».

В алхимическом способе мышления, душа переживает опыт нуминозного уровня, который далее стремится воплотиться в пространстве и времени. Этот переходный период создаёт значительную беспорядочность. Беспорядок всегда сопровождает изменение, происходящее от низшей формы сознания к высшей. Это означает преобразование старых и стабильных структур или форм в нечто новое и нестабильное (Шварц-Салант 1969). Подобно нисхождению солнца в щит материи на первом изображении Splendor Solis, нисхождение души в пространственно-временное существование, кажется, требует прохождения через свой более ранний опыт. Душа как будто бы узнает нечто о вечности и прослеживает это, шагая назад в рождение в пространстве и времени. Но поскольку душа, этот орган психического опыта, вновь проходит этот путь, она также встречается с ранними травмами, где часто скрывается безумие (возможно, скрытое родительское безумие или переживания насилия). Поскольку душа касается этих областей разума, могут возникать значительные беспокойства и паника, что отражено в искаженной внешности лика солнца на щите первого изображения Splendor Solis.

Спуск в материю и воплощенную жизнь может привнести поток бессознательного материала, характеризуемого опасными и растворяющими состояниями, как это видно в других многочисленных алхимических работах (Фабрициус 1976, 16 - 23). Например, первая гравюра из Mutus Liber показывает спящего алхимика, где ангелы, символизирующие связь с нуминозной реальностью, пытаются разбудить его и побудить подняться к высшему сознанию (Рисунок 2). Море на заднем плане, представляет поток, бесспорно являющийся хаотическим состоянием ума, которое будет переживать алхимик. Впрочем, алхимики считали, что внутри хаоса можно обнаружить порядок, постигая конфликтующие противоположности, как это проиллюстрировано на гравюре алхимика Мишеля де Мороллеса (Рисунок 3). Эта гравюра охватывает жизнь психических противоположностей внутри хаоса – например, бык и скорпион, переносчик воды и лев, козел и краб, соответственно представляющие астрологические противоположности Телец/Скорпион, Водолей/Лев и Козерог/Рак. Хаотическая природа психических противоположностей далее обозначается человеческими головами, изрыгающими огонь и воду. За пределами этих конфликтующих противоположностей, более экстремальные состояния изображаются драконом, противостоящим собаке, и медведем, пожирающим солнце. Эти два образа указывают на смерть и гниение, которые непременно следуют за любым состоянием соединения противоположностей. Смерть, которая неизбежно сопровождает единение, изображается обнимающейся парой, собирающейся быть поражённой стрелой кентавра. И в верхней части гравюры расположена фигура женщины, стоящая на двух рыбах, плывущих в противоположных направлениях, что означает мудрость алхимии в объединении противоположностей. Таким образом, хаос, постигаемый алхимическим путём, содержит формы порядка и чередования единения, которое будет происходить снова и снова по мере разворачивания opus.

Рисунок 2. Первая гравюра из «Mutus Liber».

Рисунок 3. Гравюра алхимического хаоса. Автор: Michel de Morolles.

Наиболее полное и существенное описание алхимического процесса, Rosarium Philosophorum, изображает серию из двенадцати деревянных гравюр трансформации хаотических состояний, психологически понимаемых как безумные части здравомыслящих людей. Хаос и состояния разума, родственные безумию, особо важны для тайны сотворения алхимической концепции Самости, lapis philosophorum. Серия гравюр Rosarium формирует ядро мудрости, не имеющего себе равного ни в одном алхимическом трактате, и я рассматриваю его как суть того, что в патологических терминах может осмысляться как алхимический путь. По существу, включение интерактивного поля – это не только контейнер для безумных состояний, но также контейнер для бессознательных аспектов психе, вследствие которых создаётся Самость.

«Ртутный Фонтан» и динамики двуглавого змея

Первая деревянная гравюра Rosarium Philosophorum, «Ртутный Фонтан» (рисунок 4), изображает таинственное основание opus (Юнг 1954, 16: параграф 402). «Ртутный Фонтан» - это громоздкий образ: верх, содержащий двуглавого змея (известен в алхимии как Бинариус (Binarius) и часто означает дьявола), отделен от низа, содержащего Ртутный Фонтан, заполненный тремя трубами, извергающими три потока воды. На первых порах, связь между верхом и низом формируется только через дым, исходящий изо рта змея.

В алхимической традиции, прямоугольник, окаймляющий изображение, представляет собой враждебную встречу противоположностей, приводящую к состоянию хаоса, изначального Единства. Когда аналитик переживает этот уровень хаоса, он испытывает очень беспорядочное состояние. Поскольку это распространено, индукция поля из психотических областей внедряется в осознание аналитика и оказывает «раздробленное» воздействие на его внимание. Качественная логика гравюры продолжается, следуя «Аксиоме Марии». Из Двойственной Диады приходит Третье, изображающееся как Ртутный Фонтан, подающий три потока. Это те самые «нижние воды», которые Юнг уподобляет Нижнему Антропосу или Дионису. Воды в фонтане циркулируют, и фонтан сам по себе питается и Диониссийским элементом, и парами, нисходящими из ртов змея. Эти пары связаны снизу и сверху, а также они наполняют сосуд. Линия связи, показанная в «Ртутном Фонтане» причастна к динамикам проективной идентификации. Состояния разума, которые могут быть описаны как безумные части здравомыслящих людей, наполняют аналитический сосуд снизу, так как принятие таких состояний ума связано с безумным богом, Дионисом. Двое «вод», снизу и сверху, идентичны, как и надпись на краю формы сосуда. Таким образом, фонтан представляет два аспекта одного и того же процесса: один вовлечен с позиции психического бессознательного, реальности Аполлона в Греческом мифе, и другой, из соматического бессознательного, области Диониса.

Рисунок 4. «Ртутный Фонтан»: первая деревянная гравюра Rosarium Philosophorum.

Эти две формы безумных состояний разума переживаются по-разному, но смысл этой первой гравюры Rosarium состоит в том, что вместе они создают поле, которое само по себе является таинственным сосудом для создания opus. И опять же, в соответствии с «Аксиомой Марии», вследствие процессов в этом сосуде, чувствуется Третье, например, как бессознательные диады между двумя встречающимися людьми, и их автономные переживаемые динамики, приводящие к новому чувству Единства. Таким образом, из Трёх происходит Четвертое как Единое.

Из исходного неупорядоченного состояния Единства, представленного прямоугольником, окаймляющим первую гравюру, возникает качество противоположностей, символизируемое в Rosarium двуглавым змеем. Образ двуглавого змея также обнаруживается во многих разных культурах за пределами алхимической традиции. Например, в образности древнего Египта, космический змей имеет две головы (Lindsay 1970, 339). Древнегреческий бог-герой медицины, Асклепий, имел посох, вдоль которого обвивались две змеи, на вершине обращавшиеся ликом друг к другу. Даже по сей день, этот символ используется в медицинской профессии как символика исцеления, хотя это часто спутано (возможно, благодаря некой тайной мудрости) с посохом Меркурия, caduceus. Кроме того, образы греческого бога, Гермеса, изображают его с двумя головами, смотрящими в противоположных направлениях. У Ацтеков, двуглавый змей был символом бога Тлалока, могущественного и благодетельного бога дождя (Burland 1980, 30, 110). Образ двуглавого змея может также символизировать Самость, содержащую противоположности, которые не может объять эго (особенно противоположности, имеющие аннигилирующее качество, обнаруживаемое в безумных секторах личности).

Эта специфическая особенность Самости ясно описывается в 74-ой главе новеллы «Моби Дик» Германа Мелвилла (1962), где рассматривается природа видения кита:

«Тут, в связи со зрением левиафана, можно было бы поднять один весьма интересный и запутанный вопрос. Но я вынужден ограничиться лишь кое-какими намеками. Пока и поскольку при свете у человека глаза открыты, самый акт видения совершается независимо от его воли; то есть он не может не видеть тех предметов, которые находятся перед ним. Однако жизненный опыт учит нас, что какой бы широкий круг предметов ни охватывал за раз без разбора взгляд человека, никто не может в одно и то же мгновение разглядеть подробно и тщательно какие-либо два предмета - большие или маленькие, безразлично; пусть они даже лежат один подле другого. И если бы вы смогли разъединить эти два предмета и окружить каждый кольцом непроницаемой тьмы, тогда, чтобы рассмотреть один из них, сосредоточив на нем все свое внимание, вы должны на время совершенно изгнать из вашего сознания другой. Ну, а у кита как получается? Сами по себе оба его глаза, разумеется, действуют одновременно; но неужели же мозг его настолько вместительнее, разностороннее и тоньше, чем человеческий, что он в одно и то же время может тщательно рассматривать два отдельных предмета, один с одного бока, а другой - с другого?»

(Герман Мелвилл, «Моби Дик, или Белый кит»; перевод с английского И. Бернштейн)

Пожалуй, наиболее полное и яркое представление этой конфигурации противоположностей можно отыскать в мифе индейцев Квакиутл северо-запада Тихого океана, который особо обращается к Сисиутлу, богу, который есть двуглавый змей (Рисунок 5). Сисиутл рассматривается как опасный, страшный морской монстр, являющийся важным участником в военных церемониях Квакиутл. Сисиутл неизменно появляется в виде змея с удлиненной головой на каждой стороне и с человеческим ликом, формирующим центр. У Сисиутла большие рот и зубы, длинный, острый язык, большие расширяющиеся ноздри, и два завитых рожка на голове. Полагают, что он может принести вред кому угодно; его зловещий взгляд может повернуть суставы жертвы в обратном направлении, после чего человек умирает, превратившись в камень. Любой воин, купающийся в его крови, станет неуязвимым, так как чешуя, шипы и кровь Сисиутла дают огромную силу.

Его сила столь велика, что образ Сисиутла часто наносится на входную дверь домов, в дань его роли как защитника «Превыше Единого» .Если правильно умиротворить ритуал, Сисиутл придёт к воину, будучи вызванным. Тем не менее, множество опасностей связано с любым контактом с морским монстром: если практик оступается на тропе Сисиутла, трётся руками или ногами о слизь, конечности превращаются в камень; или же, если свернувшаяся кровь змея растирается по коже, кожа аналогичным образом превращается в камень. Однако имеется соображение, что убийство Сисиутла может стать возможным благодаря прикусыванию своего языка, покрывающего военный посох с кровью, или нанесения удара монстру. Индейский миф Кваткиутл указывает, как можно встретиться с могучим Сисиутлом:

Когда вы видите Сисиутла, вы должны стоить и встретиться с ним. Встретить ужас. Встретить страх. Если вы нарушите обещание, если попытаетесь бежать, Сисиутл подует из обоих ртов одновременно, и вы начнете вращаться. Не укоренившись в земле, как это делают деревья и камни, не будучи бесконечными как волны и потоки, вы, вращаясь штопором, покинете землю, будете вечно скитаться, потеряете душу, и ваш голос будет слышен в кричащих ветрах первой осени, рыдание, мольба и просьба об освобождении… Когда вы видите ужас Сисиутла, твердо стойте, несмотря на испуг. Нет стыда в том, чтобы быть испуганным, только глупец не будет бояться ужаса Сисиутла. Стойте твёрдо, и если вам известные защитные слова, произнесите их. Сначала одна голова, затем другая, поднимутся из воды. Ближе. Ближе. Приближается к тебе, уродливые головы, ближе, и зловоние из пожирающих ртов, и холод, и ужас. Стойте твердо. Прежде чем двойной рот Сисиутла сможет устремиться к вашему лицу и украсть вашу душу, каждая голова должна обратиться к вам. Когда это произойдет, Сисиутл увидит своё собственное лицо.

Кто видит другую половину Самости, наблюдает Истину.

Сисиутл проводит вечность в поисках Истины. Ищет тех, кто знает Истину. Когда он увидит своё собственное лицо, его собственное другое лицо, когда он посмотрит в свои собственные глаза, он обнаружит Истину.

Он благословит вас магией, он уйдет, и ваша Истина будет вашей навечно. Хотя иногда она может быть испытана, даже ослаблена, магия Сисиутла, его благословение – это о том, что ваша истина устроит. И сладкий Сталакум будет часто навещать вас, напоминая об Истине, которую вы найдете за своими собственными глазами. И никогда больше вы не будете одиноки.

(Cameron 1981, 45 - 46)

Рисунок 5. Сисиутл, бог индейского народа Квакиутл.

Зараза Сисиутла, которая может заразить руки или ноги представляет пути, которыми безумие подрывает функции эго и позицию реальности. Безумие заразительно, и эта заразительность также распространяется на поле, создаваемое безумием. Превращение в камень соответствует общему опыту чувства омертвления или инертности, при столкновении с психотической частью. Встреча противоположностей представлена противоположными головами Сисиутла, что часто ощущается человеком в бессмысленном, пустом, отчаянном состоянии. Идентификация этого состояния, а не пассивное его перенесение, может привести к язвительному языку, заключающемуся в быстром говорении и, таким образом, это приводит к уходу этого состояния, прежде чем оно может быть познано. Если же, вместо этого, человек переживает ощущаемое состояние бессилия, то может прорасти вновь обретённая способность чувствовать, вопреки путанице, порождаемой психотической областью. Только через силу признания ограничения и бессилия своего гнева, может появиться новая устойчивость, та, с которой можно видеть силу Сисиутла без утраты контроля в отчаянном усилии обнаружить некоторый вид порядка.

Опыт двух голов и их конфликтующих посланий ужасает. Несмотря на то, что мы обычно переживаем подобные вещи в повседневной жизни, зачастую мы можем исчезнуть из этих переживаний или найти другие способы защиты, в особенности гнев. Например, при столкновении с безумным сектором человека, в котором конфликтующие противоположности одновременно транслируют своё послание, общая тенденция человека - быть правым, чтобы заставить другого увидеть искажение вещей, узреть свою темную сторону. Мы склонны делать что-либо для избегания управляемостью сумасшествием. Например, однажды я получил тщательно написанное письмо от очень интеллигентного человека, гласившее, что он не может заплатить тот долг, что должен мне. Письмо до предела было наполнено интеллектуальностью и прекрасной прозой, однако содержала вопиющие неточности (по поводу суммы и сути самого займа), которые, как я знал, человек будет отрицать. Я боролся с двумя состояниями: восхищение красотой и ясностью письма, и отвержением лжи и хитрости. Оба состояния хотели стать целостной историей, и такой конфликт был склонен создать во мне чувство ярости и бессилия. Либо, другой человек попросил меня быстро объяснить нечто, что очень трудно облачить в краткую речь. Такой запрос особо приводил в бешенство, поскольку я хотел общаться с человеком, но для этого мне был отведен только короткий промежуток времени. Если бы я отказался дать быстрый ответ, я бы разочаровал нас обоих; и если бы я попытался ответить, то мне, несомненно, пришлось бы быть неточным. Тем не менее, такая просьба, среди непрекращающихся требований жизни, казалась разумной. Если уж на то пошло, я задавался вопросом, была ли это просто моя самовлюбленная потребность быть осторожным и выиграть время. Почему я просто не могу ответить на этот запрос? Было очень сложно быть честным и отказаться. Внутри таких динамик безумия, тянущих меня в противоположных направлениях, я ощущал глубокий конфликт в моей душе. Я чувствовал, как моя душа была сильно истощена продолжительностью таких «торопящих» сообщений и потребностью отделиться от их разрушительного воздействия.

Когда кто-либо сталкивается с таким безумием, его душа в опасности. Ибо безумие, подобно Сисиутлу, заразительно. Душа человека может потеряться, а затем может быть найдена. Но даже если она сохранится, её светимость и связь с сущностью человека могут резко уменьшиться.

Несмотря на то, что такие переживания действительно распространены в жизни и, в большей или меньшей степени, как правило, могут отвергаться, они все же глубоко звучат в нашей внутренней жизни и напоминают нам об ужасе, который мы познали, будучи детьми, когда мельком видели кусочки безумия в наших матерях и отцах. Зачастую чувствительные души, которые в детские годы слишком сильно осознают это сокрытое измерение, вырастают, замыкаясь от мира. Иногда целые грани индивидов (в других отношениях довольно коммуникабельных и хорошо адаптивных) становятся замкнуты. Такие люди слишком остро осознавали безумие мира и безумие, скрытое в любом столкновении. Они не осмеливаются пережить свой опыт паники, и, таким образом, они могут больше не видеть безумие внутри себя или в других. Они не могут почувствовать, насколько они не укоренены, насколько оторваны от своих собственных тел, и насколько их ум, некогда оплот гениальности, тускнеет от невыносимого замешательства, переживаемого ими. «Вращение штопором», практически выходящее из под контроля, как и в мифе, вызывает чувство бессилия, потери направления, незнания того, во что верить. Какая голова истинна? Посмотри налево и там хлопок одной руки; посмотри направо и там хлопок другой руки. Они никогда не хлопают вместе, и жизнь чувствуется беспочвенной и ненадежной. Из таких столкновений могут происходить кошмары, в которых колеблется ядро человеческого бытия, где царит паника, и где человек беспомощно блуждает, подобно потерянной душе, умоляя ужас остановиться.

Но человек может научиться стоять твердо и бороться со своим ужасом, несмотря на все еще сдерживающее смирение во время подавления, осуществляемого не другой личностью, но феноменом, двумя говорящими головами и порождаемым ими ужасом. Человек учится стоять твердо, принимая свой страх. Человек познает, что вера, даже её небольшой кусочек, имеет решающее значение. Всё, что человек знает о психике, может помочь, пока индивид не позволяет таким «защитным словам» значить слишком много. Ибо такой недостаток рассудительности будет, несомненно, уносить человека из его собственного тела и снова приводить его к «вращению». Когда человек твердо стоит, он будет постепенно начинать видеть разделённые противоположности, «Сначала одна голова, затем другая, поднимутся из воды». Такой опыт будет пугающим, поскольку каждое лицо может исказить реальность до такой степени, что человек увидит личность, с которой переживается такая драма, радикально иными способами. Через «каждую голову» человек видит по-разному, и с этим стремительным изменением проходит угроза утери реальности, становления атакованным, вербально, если не физически. Но если человек твердо стоит и остаётся сознательным, может произойти изменение. Ибо, как гласит миф, затем каждое лицо может увидеть другое, и противоположности могут начать совмещаться и перестают существования как состояния «всё-или-ничего», в котором каждое из них соперничает за своё полное превосходство. Миф требует, чтобы человек хранил веру, отказываясь спасаться бегством перед лицом одной противоположности, и чтобы он верил, даже в таком положении, что больший, компенсирующий мир (мир единства) восторжествует и покажет другой лик прежде чем индивидуум окажется поглощенным. Далее становится возможной частичная истина; появляется возможность совместной работы над постепенным познанием истины. Ибо, когда два лица видят друг друга, появляется Истина. Истина может быть ужасным осознанием того, что реально произошло, или, возможно, не произошло в детстве человека, или в конкретной жизненной ситуации. Но параноидальная жесткость, в конечном счете, уходит. Человек чувствует, что он с трудом пережил тяжелое испытание, которое могло продолжаться долгие годы.

Поиск истины становится для человека средством достижения цели, даже на самых психотических уровнях. В действительности, человеческая душа сокрыта в этих психотических уровнях, поскольку безумие – это наилучшее из потаённых мест. Безумие может полностью запутать всех, заставляя их оставить вас в одиночестве. Только тот, кто принимает вхождение в мир безумия, достаточно достоин того, чтобы увидеть свою душу. Только тогда он (или она) будет достаточно надежен, чтобы ему дали шанс доказать, что он не будет еще одним злоумышленником.

И посредством этого опыта, человек способен дорасти до определенной стабильности, основанной на вере в свою собственную Истину. И эта Истина находится позади собственных глаз человека, согласно мифу о Сисиутле, означая воображение, которое видит «через» глаза, а не «с» ними. Впоследствии человек никогда не бывает одиноким, постоянно утверждая связь со своей Самостью.

Мифологические образы двуглавого змея действуют подобно карте, направляющей опыт противоположностей от разрушительности в отношении сознания и психической структуры к творческому акту, совершенствующему структуру видения. Мифы сообщают нам о том, как эго не может содержать противоположности, как сдерживающее присутствие проистекает из Самости, и как активное и отважное взаимодействие с полем, порождающим разделенные противоположности, должно быть преднамеренным действием, борющимся за видение посреди сильно разобщающих полей.

Например, мужчина, которого я лечил в связи с кризисом середины жизни, отрицательно влиявшим на его рабочую ситуацию и брак (включая эпизоды тревожности и страх одиночества), рассказывал с большой похвалой о достижениях своей супруги в бизнесе. Он также отмечал, как она противилась негативному влиянию на своем рабочем месте. Ночью прежде, она попросила его отправить важное для неё письмо. Он вышел из дома, чтобы выполнить это поручение, но письмо не отправил вовсе. По мере того, как он рассказывал эту историю, за которую ему было очень стыдно, и сказал, что в действительности хотел бы знать, почему он действовал столь нехорошо, я чувствовал туманность. В прошлом, я избегал этого состояния, одновременно удерживая внимание с большим усилием, пока слушал его. Но сейчас, признавая, что такое избегание не было плодотворно, я избрал фокусировку на туманном состоянии, которому сопротивлялся. Поэтому я спросил его, не чувствует ли он некоторую фрагментацию, и он признал, что она имела место быть.

Поскольку далее мы исследовали то, на что делалась ставка в её бизнесе, я предполагал, что он, возможно, сердился в связи с утратой прибыли, ибо письмо его жены было связано с предыдущим бизнесом, который она начинала и провалила. Это предложение нанесло удар по их «домашнему уюту», и, после паузы, он сказал: «Так что, мои чувства об её великолепии являются фиктивными». «Почему вы так думаете?», спросил я. «Возможно, имеют место быть оба отношения». Это осознание с легкостью испарилось между нами, и он сказал: «Несомненно, в этом есть смысл». Но затем я начал более полно фокусироваться на существовании обоих отношений, так как начал видеть, что он проявлял качества двух противоположных состояний, фактически несовместимых. В ответ на его «Несомненно, в этом есть смысл», было заманчиво просто идти дальше, и потребовался волевой акт, чтобы не унестись прочь. Вместо этого, я остался со странным способом структурирования этих состояний, ибо когда я сосредоточился на его враждебных чувствах по отношению к его жене, эти чувства были всем, что существует. Совсем нелегко было припомнить какие-либо хорошие чувства. И наоборот, когда присутствовали его благие чувства, любой его негатив полностью аннигилировался. Противоположности в этом поле были неразделёнными, как в случае проективной идентификации. Дело бы не в том, что я чувствовал одну противоположность, в то время как анализируемый отождествлялся с другой. Скорее, одна часть пары противоположностей была представлена обоим из нас и полностью доминировала, а потом целиком доминировала другая.

Он сказал, что всегда использовал свою добродетель для аннигиляции тёмной стороны своей психики, но я показал, что только что случилось противоположное. Таким образом, нам удалось определить пару противоположностей внутри его хаотической жизни. В ходе этого процесса, исчезла туманность; ясность контакта, существующая между нами, не была представлена просто ожиданием ясности сквозь периоды туманности или фрагментации. Он начал замечать глубокий гнев внутри самого себя, на свою жену из-за потери денег, а потом и на свою мать, за её контроль и использование его как ребёнка. Он отметил, с некоторым страхом, что он отождествлял свою жену с матерью, и, в это время, также заметил, что сдерживал своё дыхание, боясь дышать. Он смог признать, что его подавляющая ярость на свою мать обитала в расщеплении «вперед-назад», что ощущалось позади него, и что он был вовлечен в диссоциативные процессы уничтожения осознания этой ярости. Но он также был причастен к обычному ограничению своей жизни, своих возможностей и вознаграждений. Подобно всем людям с безумной областью, он ограничивался ей. Но соглашение этого ограничения не было сознательным. Вместо этого, преобладал своего рода «самоналоженный» мазохизм, очень нетворческое состояние.

Он спросил меня: «Почему ты исследуешь это сейчас, сегодня, а не ранее?». Я был несколько удивлен его вопросом. Мне было неохотно рассказывать ему, что дело в том, что я писал работу о теории хаоса и психотических состояниях, но я сделал это. Затем я рассказал ему о значении таких состояний ума, что они были алхимической prima materia, и он почувствовал облегчение. Он снова смог создать разделение, вернулась туманность. Моё маниакальное поведение (высказывание мыслей, в которых я был заинтересован) открыло дверь к расщеплению тела-ума; но я был способен уловить это расщепление, и мы возвратились к противоположностям внутри его безумного сектора. Я предположил, что он записал сессию и взял период времени, чтобы пересмотреть её. С этим предположением его тревога возвратилась. Он знал, что ему следовало пытаться удержать эту область, и он отметил, что его жизнь управлялась избеганием её. Он увидел, что его фоновой страх был психотическим (например, в отношении того, что его жена действительно была его матерью). Я также чувствовал, что он защищает меня от такого бредового переноса и навлекаемой им ярости. Но отыгрывание диссоциативных процессов внутри безумных состояний более не было для него жизнеспособным вариантом. Он встречал свой собственным хаосом творчески.

То, чем аналитик зачастую может руководствоваться в таких процессах, отражает пути, которыми предшествующие цивилизации имели дело с безумием (особенно те пути, которые они рассматривали как необходимый и функциональный компонент трансформации личности). Как таковые, проницательность алхимии и понимание prima material (особенно как это изложено в Rosarium Philosophorum) – это незаменимый проводник при расчёте с неоднозначным и преобразующим потенциалом безумных аспектов здравомыслящих людей.

Дионис и нижние воды «Ртутного Фонтана»

В Rosarium, «Ртутный Фонтан» наполняется снизу, указывая на «нижнее» или хтонические измерение существования. С этой реальностью страсти, извержений эмоций и спонтанности зачастую приходит безумие. Поскольку границы разрушаются, а структура растворяется, воды хаоса обретают свободный доступ; и только через них осуществляется любая глубокая трансформация.

Дионис (см. Detienne 1989; Otto 1965; Hillman 1972; Kerenyi 1976; Paglia 1990) – это превосходный мифологический пример природы страсти в безумной части нормальной личности. Эта часть может отвергаться как истерия, если человек преимущественно живёт только из точки, представленной Олимпийскими богами, такими как Аполлон. Психотическая часть, подобная Дионису, создаёт чувство странности. Когда эта часть констеллируется, человек теряет личность и воспринимает нас исключительно маргинальным образом. Дионис соответствует этому опыту, содержащему и таинство, и опасность. Психотическая часть, с её разделенными противоположностями, кроме того, производит чувство опустошенности, бессодержательного и омертвленного существования. Несмотря на это, когда эти противоположности привносятся совместно, переживание сдвигается к некоторой наполненности.

Дионис сочетает в себе такие состояния отсутствия и присутствия. Человек, наблюдаемый при активации психотической части, всегда носит маску. Тот, кто его наблюдает, видит незнакомца, того, кого он воистину не знает. Неизвестность тревожна. Но подобно опыту Диониса, существует две маски и два незнакомца – один, кажется, тянется по направлению к жизни, а другой – по направлению к смерти, наполненности и безжизненности соответственно. Наблюдатель не может видеть эту двойственность, пока не посмотрит сквозь собственную психотическую часть, т.е. сквозь опыт чувствования ограничений нашим собственным безумием. Данное переживание ограничения перед лицом безумия – это жертвоприношение Богу (как бы сказали Греки, epidemic), в котором принимает участие аналитик, когда Бог проявляется посредством анализируемого. Для тех, кто осознаёт свою собственную скверну через безумие, Дионис становится очищающим богом, что существенно, когда речь идёт о связи с безумными частями. Аналитик должен знать, каким образом он (или она) оскверняют другую душу, посредством действий, которые были либо очевидно деструктивны в тот момент, либо, что более важно, посредством действий, которые были тайно ведомы сокрытым безумием. Такое поведение часто принимает форму вторжения или отступления, основанного на вере в своё собственное здравомыслящее и храброе поведение, которое смеет порвать со стандартным здравым смыслом (традиционной мудростью?). Тем не менее, позже человек узнаёт, что действия в обсуждаемом вопросе были безумны и в высокой степени деструктивны. Все примеры сексуального отыгрывания в психотерапии попадают под эту категорию безумия. В это время, аналитик действительно верит, что он мыслит здраво и служит особым энергиям; бог Дионис взымает пошлину с тех, кто его отрицает.

Эта пошлина может играть определенную роль в отыгрывании, ибо многие, кто поддаётся такому пути, будут говорить о чувстве, что это было служение высшей силе и что поступить иначе означало бы акт малодушия и неудачи. Но Дионис, по сути, не требует, чтобы кто-то становился безумным; он только требует, чтобы человек признал присутствие безумия. Когда Дионис испрашивает почтения к себе, он просит, чтобы индивид признал присутствие данной силы в этот момент, внутри себя. Он становится очистительным для тех, кто знает, что они поднялись против энергий, столь мощных, что они не способны познать, сошли они с ума или нет. Уважая силу таких непознанных аспектов бога (примем на заметку, что в Греческом мифе эти аспекты становятся безумными после отвержения его ритуалов), мы не действуем безумно. В мифах те, кто отвергает Диониса, совершают ужасающие действия, такие как убийство собственных детей. Затем они сами разрываются на части, будучи буквально растерзаны безумием.

Осознание наших серьёзных неудач, душевной скверны и способности переносить это прошлое, говорить о нем и быть вместе с ним, как будто бы оно было живым, находящимся внутри нас, даёт аналитику надлежащий тон голоса и чувствование, благодаря которым может быть познана и принята психотическая часть анализируемого. Аналитик может отрицать безумие через рациональное понимание, взывающее к нормальной невротической стороне анализируемого. И вследствие этого, безумие возьмёт свою пошлину, в качестве сильной диссоциации и безжалостной атаки на внутреннюю жизнь, состояний ума. Эти состояния обычно ощущаются анализируемым по мере того, как аналитик искусно уходит в сторону и выдаёт сообщение о том, что не желает, чтобы безумие пациента присутствовало в помещении. Дионис – не из тех, кто прощает неуважение, даже когда делаются быстрые попытки изменить своё отношение. Возникают маниакальные защиты, и анализируемый зачастую обращается к препаратам или пище, чтобы успокоить внутреннюю ярость, которая столь невыносима и деструктивна.

Дионис – это бог, приводящий к крупномасштабному вторжению, распространяющемуся среди людей. Он заразителен, прямо как психотическая часть. Он заставляет нас оступиться, что, в свою очередь, создаёт новый взгляд на жизнь. Мы призываемся к новой перестройке наших образов психе, и не в течение длительного периода времени. Когда человек познаёт противоположности в их разделённой форме, он узнаёт Диониса в своей наиболее подобной смерти природе; как говорит Камилла Палья, «в медлительности, липкости и грязи хтонического» (1990, 6). Когда аналитик встречает его в интерактивном поле с анализируемым, не существует спонтанности и связи на уровне сердца. Они оба ощущают отчуждение, омертвление, опустошенность, и, если заглянут дальше, вездесущее чувство странности. Можно подойти к этому событию с удобной Аполлонической позиции и говорить об «эпизоде неосознанности и обезличенности». Хотя такой Аполлонический разговор ясен, человек остаётся с дискомфортным чувством: анализируемый оказывается чуждым для аналитика, и аналитик чужд самому себе.

Убийца таится в Дионисе и в психотической части. Ибо личностная психопатия пребывает в психотической части в форме беспощадности, знающей мало сочувствия по отношению к другим. Тем не менее, всегда ли аналитик встречается с этой частью, интерпретируя её для анализируемого? Неважно, что аналитик делает на протяжении всего пути, неважно, как он может внутренне переживать вредное влияние «бога», и неважно, как он может обрамлять этот опыт в своей интерпретации - у аналитика всё еще есть смещенные уровни, ушедшие от Диониссийского к Аполлоническому. Интерпретация часто даёт знание о том, что подавляется, а не живое познание того пути, коим человек постоянно ограничивается безумием.

Анализируемый знает эту часть только через «видение» её аналитиком, только посредством видения в нём странности и в ощущаемый момент интерактивного поля. Более того, анализируемый будет видеть психопатию аналитика, будет познавать такие части в нём, и когда аналитик сможет признать восприятия анализируемого, тогда анализируемый может решиться с большей готовностью принять эти части внутри самого себя. На данном уровне взаимодействия, человек не имеет дело с исключительно сознательно-бессознательным расщеплением, но скорее с расщеплением, также включающим радикальное разделение противоположностей внутри самого комплекса. Аналитик сталкивается с таким расщеплением внутри интерактивного поля, тогда как сознательно-бессознательное подавление может использоваться для отрицания этой боли и чувства странности. Такой раскол также может использоваться для отрицания вовлеченных сил. Дионис изображался в виде быка и пантеры. Эти необузданные энергии обитают в психотической части и могут познаваться, когда наблюдаются как таковые и когда защитная идеализация и диссоциация успешно собираются и растворяются.

Дионис – это не только бог смерти и пустоты, но также жизни и наполненности. Иногда, в своих историях, он приходит в здравомыслящих формах – например, как молодой мужчина или красивая женщина. Так, мы можем казаться здравыми и не осознавать, что действуем безумным образом. Тем не менее, когда противоположности Диониса окончательно удерживаются вместе, отдаленность одаряется путём к близости, пустота стремится к наполненности, и формируется содержащее сердце, где чувствуется опыт сердца, который ранее отсутствовал.

Греческое слово phsychosis в действительности означает «оживление души». В своей основе, мы ищем оживления души, которая застыла в ужасающем опыте хтонической жизни. Камила Палья предлагает краткое и яркое мнение о Диониссийском уровне в своей книге «Сексуальная персона»:

То, что Запад подавляет в своём взгляде на природу – это хтоническое, означающее «из земли» - но речь о земляных недрах, а не о её поверхности… Я принимаю это в качестве заменителя Диониссийского, которое стало загрязненным вульгарными любезностями. Диониссийское – это не пикник. Это хтонические реалии, избегаемые Аполлоном, слепой скрежет подземной силы, длительное замедление, мрак и тина. Это дегуманизирующая жестокость биологии и геологии, Дарвиновская пустыня и кровопролитие, убожество и гниль, которые мы должны заблокировать от сознания для сохранения нашей Аполлонической целостности как личностей… Демонизм хтонической природы – это маленькая грязная тайна Запада.

(1990, 5 - 6)

Хтоническая природа может быть преобразующей. Хаос может стать порядком, но он всегда остаётся опасным и кровавым.

В своей наполненности, Диониссийские энергии всегда ощущаются угрожающими своей затопляющей способностью. Чтобы вкусить этих энергий позитивным путём, человеку следует познать силу и опасность хтонической реальности и её фундаментальной Инаковости по отношению к эго. Сегодня хтоническая жизнь тела, по своей сути, принимается как само собой разумеющееся, но сексуальность в большинстве случаев не понимается как нечто обладающее нуминозным (т.е. религиозным) компонентом. Духовности отведен мир бестелесности. Но сексуальность – это архетипическая сила, нуминозность которой лишь тонко завуалирована в современной культуре. Несмотря на односторонность этой точки зрения, настойчивость Фрейда на половом основании сообщений из жизни нашей внутренней фантазии в значительной для его работы мере, постоянно принимают всерьёз.

Иногда можно ощутить, как хтоническая жизнь таится за краем нашего сознания, по мере того как мы осознаём свои тела, сознавая себя частью плоти и внутри неё. По мере обращения к хтонической жизни, она угрожает нашей солярно-рациональной природе, и этот свет, на самом деле, гаснет, когда мы входим в телесные глубины. Действительно, только лунное сознание, имагинальный свет, будут достаточны для видения в темноте; и обычно данная форма видения означает сознание, исходящее из сердца.

Аналитик может чувствовать опасные аспекты хтонической жизни, таящиеся внутри психотического сектора анализируемого, особенно в качестве туманности, перед «сгущением» психотического переноса. Перед таким опытом, аналитик может переживать расщепление пациента и вынужденную диссоциацию. Но в те промежутки, когда аналитик способен сохранять фокусировку на анализируемом, он часто может получить некоторое представление о природе хтонического уровня.

Хтонический уровень, характеризуемый сильным эротическим полем, появился в начале моей работы с женщиной, страдающей от шизоидного расстройства. Она игнорировала его посредством отщепления от собственного тела. Когда я интерпретировал расщепление, она могла, хотя бы на мгновение, признать свои сексуальные чувства и свой страх в связи с ними. Я задался вопросом, была ли она жертвой инцеста, но хотя она была совершенно уверена, что ничего подобного фактическому инцесту никогда не происходило, её страх эротического уровня был интенсивен, а спонтанность в отношениях с мужчинами почти отсутствовала, что причиняло огромные страдания. Когда на мгновение в рамках одной сессии я смог помочь ей сфокусироваться на этих чувствах, она представила свою мать, яростно её атакующую. На самом деле, она была любимым ребёнком своего отца, но всегда это происходило очень интеллектуально, и до этого момента она не знала ничего физически происходящего между ними. Казалось, что она страдает от сильного Эдипова комплекса, возможно, порождённого противодействием бессознательной сексуальности своего отца и соперничеством её матери с другими женщинами, которых анализируемая остро осознавала с очень раннего возраста. Тем не менее, казалось, что существовала интенсивная эротическая жизнь между ней и её отцом, и этот энергетический паттерн быстро возник в переносе на меня, вместе с её потребностью отделиться от атаки. Я был атакующим родителем, её матерью, и одновременно объектом её инцестуозных желаний, её отцом. Вне сомнения, эти два компонента были нераздельны, что могло бы свидетельствовать о возможности подавления. Вместо этого, в переносе, я был двусторонним объектом, стимулирующим и атакующим, соблазнительным и садистски карающим её за эротические чувства.

Обычно мы чувствуем это агрессивно-эротическое качество поля посреди сильно диссоциированного процесса. Это качество не выдаёт характеристик поглощающей и вулканической сексуальности, которую аналитик часто обнаруживает у шизофренников, а также контролируемой через подавление и усиление структуры, перерастающие в начала эдипального периода.

В какой-то момент, когда я попытался удержать своё внимание собранным в течение нескольких минут, я попросил её проассоциировать или представить себе то, что, по её ожиданиям, могло бы произойти. Она посмотрела внутрь себя и испуганно обнаружила ответ: «Я ожидаю, что вы прихлопните меня к стене и трахните!». Жестокость этого была шокирующей и совершенно вне характера эротического поля между нами, природа которого была довольно тёплой и заботливой. В другой раз, несколько месяцев спустя, я снова удерживал противоположности в поле достаточно долго, попросив её обратиться внутрь себя (такое удержание было необходимо, поскольку без него она была столь фрагментирована, что было невозможно предпринять какой-либо волевой акт), и она обнаружила другой шокирующий образ. Она увидела меня как животное, напоминающее быка, которое атаковало её голову.

Как правило, аналитик думает о таких архетипических слоях как проявляющихся напыщенным путём в шизофрении, или как действующих за кулисами, в так называемом первичном процессе, но не открыто вторгающихся. Фрейд говорил, что психотик видит слишком много. Тем не менее, эти уровни хтонической природы существуют в психотической части и формируют основу для психотического переноса. Очевидно, что эти психотические уровни ужасают анализируемого, и искусство аналитического процесса должно быть в состоянии собрать их в стабильный, сплоченный психотический перенос, который не становится бредовым.

Двусторонний перенос и интенсивный диссоциативный процесс был примером констелляции её психотического сектора. Противоположности этого сектора могут происходить из опыта обоих родителей, или из расщепления тело-ум одного из родителей, или из источников, которые не могут быть полностью поняты в терминологии вопросов развития. Внутри психотической области противоположности либо не разделены, либо, когда они разделяются, они могут принять форму, которую я описывал как анти-миры. На обоих стадиях, энергии, ужасающие анализируемого, принадлежат хтонической реальности тотального растворения – нижним водам Ртутного Фонтана. Но противоположности могут комбинироваться в психотической области в очень запутанной и контролирующей манере, которая может повлиять на структуру и динамики интерактивного поля.

Психотическая область и негативное слияние противоположностей

Помимо фрагментации и странности, и множества интенсивных аффектов, таких как ярость и ненависть, и ментальных состояний недостатка и безжизненности, кое-что еще таится внутри психотического процесса. Аналитик чувствует нечто столь ужасающее, поскольку присутствует ощущение, что для анализируемого мир разрушается. Как правило, большая часть этой интенсивной тревоги существует как фоновой процесс, который чувствуется отщеплённым от передней части анализируемого, что даёт передне-заднее расщепление. «Фоновой объект» (Grotstein 1981, 77) этого расщепления констеллирует чувство катастрофы. В фоновом объекте психотического процесса властвуют деструктивные силы (такая ситуация – это характерная особенность психоза). Аналитик обычно будет переживать сильную тенденцию избегать чувствования любых таких особенностей психотической области, и такое взыскание может разыгрываться в контр-переносе множественными путями. Возможно, наиболее преобладающая форма избегания – это тенденция аналитика переждать любой опыт диссоциации, пустоты и состояния странности, преобладающие до тех пор, пока такие признаки не пройдут, или вследствие аналитик встряхивает себя за пределы этого вида реакции, подчеркивая сильные стороны анализируемого.

Данный фоновой объект существует в расщепленном состоянии, связанном с другими осями расщепления: вертикальное расщепление, где человек обнаруживает несовместимые противоположности, которые комбинирует в странные объекты; и горизонтальное расщепление, характеризующее расщепление тело-ум. Вертикальное расщепление обладает индуктивным эффектом дальнейшего расщепления фонового объекта и усиления расщепления тела-ума. И обратным образом, сжатие противоположностей в вертикальном расщеплении обладает индуктивным эффектом создания фонового объекта, более присутствующего в сознании, и преодоление расщепления тело-ум обладает сходным индуктивным эффектом. Такое индуктивное взаимодействие осей расщепления было хорошо известно древней науке, особенно алхимии Ренессанса, и сходное взаимодействие измерений обнаруживается в формах энергии и информации, передаваемой в определенных квантово-механических процессах.

Иногда аналитик способен вовлечь фоновой объект через имагинальный акт. Такой имагинальный акт представляет собой разновидность неординарного поля зрения, такое как в концепции «видение-как» Витгенштейна (Monk 1990, 508), или понятии «видение» Карлоса Кастанеды (1971), или концепции Уильяма Блейка (Damrosch 1980, 16) «видеть через глаза, а не с ними», или Суфийских и алхимических понятиях воображения. Акт имагинального восприятия аналитиком фонового объекта зачастую раскрывает чувство ужаса, находящееся в анализируемом, давая ему осознание глубоко укоренённого чувства унижения. Это унижение рождается с такими состояниями ума, и особенно с осознанием ненавистности. Тогда как акт видения этих фоновых обстоятельств временно уменьшает расщепление вдоль других осей, такое расщепление склонно возвращаться, когда видение аналитика убывает. Внутри этого ритма растворения и сгущения, негативная, подавляющая природа фонового объекта может, время от времени, постепенно сдержаться и преобразоваться.

Фоновой процесс имеет Диониссийскую природу, и расщепление, блокирующее его полное воздействие, как правило, приводит к ментальным расколам, таким как создание «антимиров» и странных объектов. У Луиса Сасса была твердая точка зрения, критикующая использование Диониссийских аналогий (обычно происходящих от взгляда на бога Фридриха Ницше), в качестве способа осмысления шизофрении. Сасс утверждает, что шизофрения также, если не в первую очередь, является Аполлонической болезнью. Он предполагает, что хотя Диониссийские состояния (такие как пограничное растворение и «саморастворение в интенсивном физическом ощущении»), на самом деле, представляют собой защиту от наиболее характерных черт шизофрении. Для Сасса, эти черты включают в себя основные вопросы «чувства разделения, безжизненности и де-осознанности, или избегания ужаса солипсистской ответственности за мир» (Сасс 1992, 312). Он поддерживает свою позицию, замечая, что взгляд Ницше о том, что Диониссийский поток страсти и пограничного растворения может быть мгновенно освобожден от Аполлонианизма самого по себе: «Склонность к рисованию пограничных линий, и… наслаждение, снова и снова, практикой самопознания» (цитируется по Sass 1992, 312). В целом, мнение Сасса состоит в том, что шизофрения – это, в действительности, больше Аполлоническая или Сократическая болезнь, «чьими основными чертами являются гипертрофия сознания и сопутствующее отделение от инстинктивных истоков жизненности» (1992, 74), наряду с «фрагментацией гипер-осознания и своего рода рассудочным допросом самого себя» (1992, 37).

Критика Сасса замечательна и полезна, но его аргумент может быть легко «перевёрнут» через утверждение, что его «Аполлонические» черты, на самом деле, представляют собой защиты от «Диониссизма», скрывающемся на заднем фоне. Например, я переживал «фрагментирующее гипер-осознание» и безалаберность, на которых фокусировался Сасс, с определенной анализируемой женщиной, чья нарциссическая структуру была крайне изолирующей. В то время как сексуальная фантазия никогда не была частью наших совместных сессий, на одной конкретной сессии, у меня было необычное переживание чувства внутреннего предписания, не позволяющего сексуальные фантазии. Материал, который она обсуждала в тот день, начинался с исчисления мужчин, но она не делала намёков на секс или фантазию. Когда я смотрел на неё, я обнаружил себя отводящим свои глаза и подавляющим своё воображение, как если бы здесь присутствовало некое табу. Словно одиннадцатая Заповедь была провозглашена из вышины и теперь висела в комнате для консультаций: «Ты не должен представлять себе».

Я вдруг понял, что это табу всегда существовало в моей работе с ней, и это было столь тотально, что за годы этого процесса, я никогда даже не представлял себя имеющего сексуальные мысли в её адрес, даже если она была очень привлекательна. Ранее мы обсуждали тот факт, что наша совместная работа казалась ограниченной отсутствием близости, которая ощущалась запрещенной и бесплодной. Теперь же, я понял, что отсутствие эротики в нашей работе, возможно, содержало в себе нечто такое, что следовало сделать с бесплодным чувством, переживаемом в её анализе. По мере того как мы исследовали это качество нашего взаимодействия, возникли несколько аспектов. Сидя и переживая предписание не иметь абсолютно никакого сексуального интереса в её отношении, я осознал, что чувствовал полную нежелательность. Но когда я рассказал ей о своем чувстве, она поразмыслила о своих отношениях с мужчинами, и была уверена, что передала это «анти-эротическое» предписание мне. Затем она призналась, что чувствовала себя совершенно нежеланной и не верила, что какой-либо мужчина может иметь некий сексуальный или интимный интерес в её отношении. После некоторого «вскармливания» чувств, вовлеченных в это верование, стало ясно, что её анти-эротическое предписание было отрицанием сексуальной назойливости её отца в детские годы.

Посягательства её отца не происходили буквально, но существовали внутри внутренней атмосферы её детства как сильно опасное присутствие. Она усвоила динамики своего дома детства, как это делает каждый, и посредством своего бессознательного отрицания, она могла сохранять это травматическое навязчивое состояние под контролем. Ей удалось защититься через горизонтальное расщепление тело-ум, в котором её ум не позволял признания эротических энергий, которые её тело могло воспринимать в её окружении. Через проективную идентификацию, этот раскол передавался другим, в значительной степени посредством отсечения дыхания ниже диафрагмы. Её дыхание лишь незначительно выходило из нижней части тела, и оно едва возвращалось на эти глубины. Расщепление тело-ум стало основным способом, которым поражалось интерактивное поле в нашей работе и через которое расщепление тело-ум передавалось.

Такое исследование природы её расщепления тело-ум и её передне-заднего расщепления, с фоновым объектом, управляемым навязчивыми сексуальными фантазиями, ужасавшими, также защищалось вертикальным расщеплением и соответствующими ментальными характеристиками, в частности, безжизненностью и безалаберностью, описанными Сассом. Вертикальное расщепление анализируемой характеризовалось совершенно противоположными и взаимно аннигилирующими состояниями. В аспекте вертикального расщепления, поле с ней обозначалось, с одной стороны, полнотой желания взаимосвязи и, с другой стороны, сопутствующим состоянием безжизненности и ментальной пустоты. Эти расщепления успешно блокировали Диониссийский элемент и её ужас слияния, вызывавший это состояние (Green 1993, 243). Таким образом, тогда как Сасс обладал ключом к крайне важным характеристикам, которые называл Аполлоническими (неудачный выбор, поскольку Дионис – это безумный бог, а Аполлон нет), можно было бы быть более точным, если принять к сведению, что существует не только и «Диониссийское», и «Аполлоническое»), но, в действительности, они сосуществуют. Хотя, время от времени, человек может защищаться от одного в пользу другого, оба этих компонента необходимы для рассмотрения. Диониссийское может лучше характеризовать фоновое расщепление, тогда как Аполлоническое, кажется, лучше описывает вертикальное расщепление, также очень распространённое и которое зачастую более очевидно, чем фоновая жизнь психотического процесса. Расщепление тело-ум производит впечатление комбинации Диониссийского и Аполлонического элементов.

Аналитик может иногда чувствовать опасные аспекты Диониссийской, хтонической жизни, скрывающейся внутри психотического сектора, особенно туманным образом, перед коагуляцией психотического переноса. Перед этой коагуляцией, аналитик может переживать расщепление анализируемого и индуцироваться диссоциацией. Но в интервалах, на протяжении которых сохраняется способность оставаться сфокусированным на анализируемом, аналитик зачастую может получить проблеск фоновой природы хтонического уровня.

Области безумия и двойственно-связанные сообщения

Когда анти-миры сливаются в Аполлоническом аспекте безумия, созданное поле имеет особенно запутанную и контролирующую природу. Такой контроль и беспорядочность известны как двойная связь. Грегори Бейтсон разработал концепцию двойной связи как часть понимания семейных систем, и он также утверждал, что этот аспект - главный этиологический фактор в шизофрении. Хотя эта последняя идея не оказалась плодовитой, концепция Бейтсона о двойной связи часто представляет собой сильный фактор в формировании психотической части в других отношениях нормально функционирующих личностей. В двойной связи Бейтсона, два сообщения подаются единовременно, и они противоречат друг другу. Но за пределами данного противоречия (и что критично для его катастрофически сильного эффекта), двойная связь проявляет поле, обладающее негласным предписанием о том, что объекту не следует покидать поле двойственной связи; объект не должен соблазняться влиянию двойной связи, сознательно размышляя о ней. Аналитик оказывается пойманным в дилемму слияния с объектом, тогда как, в то же самое время, происходит попытка отделиться и обнаружить, что никакой из вариантов не возможен. Бессознательное требование «не замечать» двойной связи приводит объекта двойной связи к разъединению её противоречивого предписания на две части; и если у объекта нет способности к гипнабельности, которая требуется для диссоциации, тогда он (или она) склонны к формированию психотических областей несовместимых противоположностей. Как правило, такие процессы переплетаются и умножаются.

Бейтсон приводит следующий пример, произошедший, когда мальчика-шизофреника в больнице посетила его мать:

Он был рад видеть её и импульсивно положил свою руку на её плечи, после чего она напряглась. Он убрал руку, и она спросила: «Разве ты больше меня не любишь?». Тогда он покраснел, и она сказала: «Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств».

(1972, 18 - 19)

Её тело выдавало одно сообщение, а разум – другое, и вместе они приводили к состоянию путаницы и безумия. Человек не становится шизофреником под воздействием таких сообщений, но его душа определенно склонно потеряться, и внутренняя реакция индивида – это отдельное удержание двух сообщений. Как это обычно бывает при таких защитах, такое отделение затем становится радикальным расколом, в котором два сообщения становятся полностью разделёнными, и каждое пытается быть целой историей. Когда диссоциативный механизм психотичен (что приводит к существованию противоположностей в качестве анти-миров), этот механизм порождает огромную боль для человека и для каждого, кто пытается с ним общаться.

Предписание «не замечать» двойную связь, отрицать её существование, иллюстрируется анализируемым, который рассказывал мне о своих встречах с пожилым отцом. В течение вечера, его отец как обычно «проводил судебное заседание», создавая атмосферу, которую крайне трудно терпеть. Например, его отец настаивал на том, что он никогда ни о чем не беспокоился, в результате чего оставлял своего сына ошеломленным и смущённым. Чувствовалось, что что-то не в порядке; сын чувствовал раздражение, но не знал, что сказать. Он знал, что его отец не был правдив и ощущал затруднения при высказывании. Он двигался назад и вперед, между этими полярностями, как будто бы существовало тайное предписание ничего не говорить. Его отец установил атмосферу, в которой «всё было в порядке», и в которой не существовали конфликты. Тем не менее, явно имело место быть множество конфликтов. Оба сообщения были заметны. Слушая своего отца, он вдруг начал улыбаться, не преднамеренно, но совершенно очевидно, так что его отец спросил его о том, что было забавного. Этот вопрос сломил чары, и он сказал: «То, что ты говоришь, очевидно, ложно. Было много ночей, когда ты просыпался в четыре утра и не мог снова заснуть, поскольку тревожился». Его отец выглядел потрясённым и ошеломлённым. Той ночью у сына было следующее сновидение:

Я смотрю на две параллельные колонки с информацией и сопоставляю их, сравнивая элементы между собой. По мере того, как мне это удаётся, мой отец заявляет, что будет иметь место большое собрание, и на нём он всем объявит, что я - сумасшедший.

Бессознательное поднимает значительное испытание, которое человек прошёл в предыдущий день. Оно воспроизвело события – двойственные сообщения отца и тот путь, которым сын боролся с их получением – в новом метафорическом контексте. Далее, «объявление отца» представляет аспект трудности (по-видимому, ускользающей от осознания сына), состоявшей в том, что в сообщении его отца нечто было в действительности сводящим с ума. В некотором отношении, борьба между ними касалась того, кто из них сошёл с ума. Согласно правилам игры двойной связи, один из них должен был быть сумасшедшим. Что бы его отец ни пытался выработать через своё собственное психотическое сообщение, взаимно аннигилирующие состояния выдавали сыну чувство, что он сходит с ума.

Как правило, сообщения двойной связи будут, на самом деле, происходить из безумной области проектора, в результате чего иметь дело с данной личностью будет весьма затруднительно, поскольку внешнее бессилие во взаимоотношении с безумием другого – это зачастую нежелательный вариант. Вместо этого, страх и чувства беспомощности обращаются к бессильной ярости. Возможно, наиболее сложный урок для усвоения при столкновении с двойной связью заключается в том, что человек не может одержать победу. Следует научиться покидать поле боя, зная, что твоя душа в опасности. Всё, что может быть сделано на самом деле – не выигрывать, а, вместо этого, заботиться о своей собственной внутренней жизни. Время от времени, данный акт позволит человеку возыметь некоторый имагинальный опыт, который переведёт двойную связь на другой уровень, где предписание «не замечать» противоположные сообщения исчезает. В другое время, человек остаётся с необходимостью признания и констатации того, что «это не благо для меня». Потенциально инфантильное звучащее качество такого ответа зачастую ощущается как унизительное для личности, увядающей под воздействием двойной связи и полагающей, что он (или она) должен быть героем и преодолеть это. Как правило, такой героизм принимает форму попытки добиться от проектора сообщения с двойной связью понимания того, насколько он противоречив. Мало что может быть более бесполезным.

В этом случае, аналитик, конечно, не будет знать, чему на самом деле подобен отец анализируемого. Аналитик должен научиться поддерживать опыт анализируемого и не идентифицироваться с индуцированными, вызывающими раздражение и сбивающими с толку воздействиями двойной связи. Делая это, аналитики должны научиться уважать свои собственные пределы, налагаемые их собственной психотической областью. Например, внутри этого специфического опыта, кто-то может начать изучать эти пределы, как если бы он прорабатывал собственные состояния ума и, возможно, свой опыт с собственным отцом. Кому-то удаётся объективное наблюдение, но аналитик не должен автоматически полагать, что он делает это. Поддержка этой субъективности (объективности ???) – наиболее трудная вещь для аналитика, который был травмирован, поскольку реакцией на повторное травмирование будет борьба, уход или становление податливым. Поддержка аналитиком самого себя путём честного «именно так», в котором ощущаемые им пределы воспринимаются как истинные и важные, необходима, но крайне трудна для осуществления. Аналитик может чувствовать себя, как если бы он открыл себя для еще большего травмирования, и часто кажется, что единственный союзник здесь – быть сильным. Но урок, который может усвоить аналитик в данном процессе заключается в том, насколько просто глупы, и, в конце концов, бессильны такие силовые ответные реакции.

Воздействие двойной связи рассматривается более детально в следующем случае мужчины, имевшего хроническую историю потери своего самообладания и пугающего свою семью. Он никогда действительно не понимал своих «извержений», и чувствовал бессилие, когда они происходили. Он начал сессию с рассказа о том, как ушибся, играя в футбол. Он спросил меня, верю ли я в то, что случайности просто случаются, просто происходят, или чувствовал ли я, что они всегда имеют некоторое глубинное значение. Я внутренне почувствовал раздражение на вопрос. Я не ответил, так как пытался разобрать свои собственные чувства. Его вопрос обладал тяжелым качеством, который заставлял меня чувствовать некоторое омертвление. Если бы я ответил фактически (например, говоря, «Да, случайности происходят», или, возможно, «Да, я думаю, что такие события зачастую имеют значение»), то ощутил бы себя пустотелым и карательным. Я задался вопросом:

Действительно ли он хотел спросить меня об этом? Он находился в анализе в течение многих лет, и он, вне сомнения, знал, что такие события часто обладают символическим значением. Был ли он враждебен? Так вот, почему я злюсь? Казалось, что он выставлял анализ в карикатурном виде.

Но ни одна из этих мыслей не захватила чувство момента. Моё чувствование его чудаковатости или моё чувство его странности подобрались ближе к делу. В конце концов, мне удалось найти основание внутри незначительного шторма, созданного его вопросом, и когда я перешёл на другой уровень и задал в ответ вопрос: «Что бы это могло значить?», он ответил: «Возможно, мне придётся опробовать новое положение в команде». Вместе с этим взаимообменом, атмосфера в комнате изменилась, и стали преобладать более нормальное состояние рефлексии и разделение состояний, в котором не торжествовала яростная несовместимость.

Это вводное утверждение, сделанное им, привело к очень умеренному опыту, но в сессии возникли куда более глубокие состояния, показывающие как создавались области безумия, и способность сокрытия под кажущимся невротическим поведением амбивалентности и тревоги. В частности, обладая тем, что было получено в начальной фазе сессии, он сформулировал следующую дилемму:

У меня есть конфликт. Футбольный тренер приходит учить, но это также мой день рождения, и у моей жены были планы на театр, и еще планы на ужин дома, в первую очередь. Я чувствую сильную противоречивость. Когда я впервые много тренировался для моей позиции и получил её, то по возвращению домой, мой сын сказал: «Ура, папа, наконец-то, снова с нами». Я чувствовал себя ужасно. Я просто делал своё дело и полностью пренебрёг ими. Сделаю ли я то же самое сейчас?

По мере того как анализируемый говорил, я обнаружил себя внутренне переключаемым между двумя чувствами. С одной стороны, я был склонен думать: «Почему бы вам не принять ваше замечательное достижение и не насладиться этим?». Но затем я чувствовал себя переключённым на противоположную мысль: «Ваша семья и ваш сын важны, так что, может быть, вы излишне фанатичны». Я чувствовал давление говорить ему что-нибудь, особенно когда он сказал: «Что мне делать с этим конфликтом? Кажется, что я эгоистичен, как они говорят, но мне нужно тренироваться три вечера в неделю».

Я мог бы иметь дело с различными состояниями, такими как любовь и ненависть, таким образом, двигая сессию на этот уровень. Например, мысли говорящие ему «быть человеком» вошли в мою голову, и было фактически затруднительно контролировать желание вдохновить его «взяться за себя» и не ограничиваться ожиданиями других. Но эти импульсы в действительности были рассчитаны на остановку того дискомфорта, что я испытывал. В его выступлении было нечто странное. Ситуация, в которую он меня поставил, как будто бы касалась того, что всё, что я говорю ему, должно быть исключительно способом избегания нечто более фундаментального.

В этот момент, сессия могла бы выродиться в решение проблем или размышления о том, как его конфликт был связан с ранними проблемами детства. Я снова блуждал в мыслях о его сильных трудностях с сепарацией от матери и его в равной степени травматическом опыте сближения. Было заманчиво рассмотреть его конфликт как повторение ран, восходящих к критическому 2-3 летнему возрасту жизни. Мы имели дело с этими вопросами много раз в наших сессиях, и обращение к ним теперь было путём избегания нечто очень дискомфортного, поскольку чем глубже я позволял себе чувствовать, что я ощущал в этот момент, тем менее комфортно мне становилось. Странное чувство бездны пребывало между состоянием ума, обозначаемого его желанием, и его виной по поводу отсутствия в своей семье. Сначала эта бездна ощущалась подобно тонкому состоянию, и я соблазнялся проигнорировать качество расщепления и примкнуть одному или другому состоянию, или попытаться связать их воедино. Но чем больше я принимал дискомфорт действительного незнания того, что делать или говорить, становилось ясно, что эти состояния в действительности представляли различные миры: состояния разума полностью противоположные друг другу, где каждое из них целиком замкнуто на себя и доминирует над другим. Таким образом, если я был склонен думать об одном состоянии, таком как обучение, и побуждать его удержать героическую искру и встретить свои индивидуальные нужды, противоположное состояние уверенно и просто «вступало во владение» с большой или малой обоснованностью. Поскольку я понял, что такие переключения были напряженными и запутанными, то, вместо этого, я выбрал работу только с состоянием противоположных миров. Затем я спросил его, переживал ли он эти состояния тем путём, который я только что описал, и он освободился для понимания моего знания о его внутреннем процессе. Такое осознание важно, поскольку люди, как правило, стыдятся расщеплений такого рода, которые, время от времени, могут отталкиваться, но возвращаться с парализующим эффектом. Однако, добившись такого осознания, что затем делать с этими двумя мирами?

Его сознательный ум не мог справиться с конфликтом. У него не было сил для содержания противоположностей, и на протяжении лет, при столкновении с такими дилеммами, он впадал в пучину бессильной ярости, после которой затем чувствовал ужасную вину. Он, казалось, столкнулся с двумя невозможными выборами, и не мог получить их оба. Я поинтересовался по поводу роли его жены в создании этого состояния ума, и вновь я исследовал, как она была связана с его конфликтом под названием «тренировка-против-семьи». Он сказал:

Она всегда говорит, что поддерживает меня на все сто процентов, но затем идёт и делает обед и строит планы на театр на вечер перед днём важной для меня игры. Если я спрошу её об этом, она скажет, что я просто жестокий, и если у меня нет снисходительной позиции сейчас, то её никогда и не будет. Это звучит верно. Почему я должен тренироваться до последний минуты? Почему я столь компульсивен? Но, я чувствую, что так делать правильно. Тем не менее, она создаёт безупречный смысл и поясняет его мне с огромным психологическим пониманием. Поэтому я чувствую, что мне следует расслабиться, быть менее встревоженным, но я также чувствую огорчение по поводу этого и не могу мыслить ясно. Я смущен и сердит, и я знаю, что это неправильно. Я запутался!

Затем я спросил его, как бы это было, если бы он рассказал своей жене о процессе, который проходит. Например, я спросил, почему бы не обратить её внимание на то, что в то время, как она говорит о своей полной поддержке тренировки, она также готовит большой обед и строит другие планы на вечер, когда приезжает футбольный тренер. Далее я спросил, как жена анализируемого будет реагировать на его разъяснение ощущаемого им в двойной связи, и особенно, если она признавала, что была частью этого процесса. Он рассмеялся, пояснив, что нет никаких шансов на то, что она признает свою роль. Она будет только говорить ему, что он сумасшедший и что никоим образом не выдаёт никаких двойных сообщений. Нет, она действительно заботится о его тренировке, но, несомненно, ужин по поводу его дня рождения также важен, и только его жесткость создаёт проблему.

Он чувствовал себя действительно увязшим. Что ему следовало делать с той убийственной яростью, которую он ощущал? Я перефокусировал его внимание на ощущаемые им противоположности, анти-миры, и решил попробовать другой подход. Безусловно, поскольку он не мог проработать двойную связь со своей женой, было необходимо попасть за её пределы, сдвинув анализ на другой уровень. В данном случае, такой сдвиг облегчался размышлением над мифологической параллелью Сисиутла индейцев Квакиутл, дополняющей переживаемый им конфликт.

Я не уверен, помог ли пересказ мифа ему или мне, но это, несомненно, сломило чары двойной связи, и появилось решение. Он не смог обнаружить его сам, поэтому я размышлял об этом за него, и я предположил, что он мог бы сказать своей жене, что он решил, чего бы хотел от своего дня рождения. Он мог бы сказать:

Вот чего бы я хотел – пойти на тренировку, и поэтому ты и семья принимайте пищу без меня. Затем, когда я приду домой, я бы хотел, чтобы бы ты встретила меня, глубоко полюбив то, что я делал, и поддержала это. Тогда мы могли бы все вместе пойти куда-нибудь.

Такой подход был очевиден, когда был сформулирован. Он не мог деконструировать двойную связь, поскольку его жена не была доступна для такого рода честного исследования, но он мог получить немного силы своего внутреннего Сисиутла, силы, которую он никогда не чувствовал, когда приходил в ярость и бессилие, утрачивал контроль. И теперь он мог просто заявить о том, чего хотел, с точки зрения, полностью отличной от её. Он смог принять совет, и это сработало для него достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя не связанным с тем, что он будет делать. Далее, той ночью у него было следующее сновидение:

Два примитивных племени находятся в состоянии войны. Один вождь разговаривает с шаманом. Он говорит шаману, что у его племени нет технологического превосходства его противника, и они не смогут противостоять им и проиграют. Но шаман говорит, что он имеет право воспользоваться заклинанием, и с ним он добьётся успеха в этой битве.

Я думаю, что его бессознательное представляло моё использование мифа, в данном случае, как шаманское средство, сработавшее при работе с превосходящим вооружением невнятного лепета его жены, который обычно подавлял его. «Заклинание», которое мы обнаружили, было просто утверждением того, чего он хотел; тем не менее, очень часто перед лицом безумия, его собственного и других, такие простые утверждения были практически недоступны.

В мифе о Сисиутле, постижение двух его голов приводит к Истине, и к обретению чувства силы, которое может быть уподоблено только владению Самостью. Человек владеет Самостью, но не посредством обладания. Он видит хаос и чудо порядка внутри хаоса; затем этот порядок угасает и воссоздаётся заново. Аналитик не удерживает мыслей на сплошном пути. Своего рода смирение в этом процессе, как представляется, способствует появлению Самости. И хаотический или безумный процесс, предшествующий этому появлению может быть, в таком случае, трансформировать, а не способствовать сжатию роста. Как Сисиутл привносит такие изменения, и как Греческий бог Дионис делает то же самое для тех, кто почитает его силу вызывания безумия, через уважение и ограничение самих себя, так и безумные части нашей психе могут также обернуться наиболее значимыми организаторами нового отношения к жизни.

Таким образом, безумие, а особенно безумные части здравомыслящих людей – это часть алхимической prima materia. Без этих частей, а особенно без знания того, как человек ограничен собственным безумием, центральная мистерия алхимического процесса, coniunctio, становится опасной, а не улучшающей жизнь. Ибо опыт этого центрального единения должен жить в тонком теле отношений самих по себе. Безумие человека отклоняет это обстоятельство и настаивает либо на буквализме (действующим из образа coniunctio), либо на прямом отклонении и избегании силы этого обстоятельства. Но наши безумные части гораздо больше, чем пограничное состояние; они также – источник жизни, который глубоко подавлен культурными и личностными силами и источник растворения структур, которые никогда не будут позволять опыту numinosum стать внутренней реальностью.

Всегда угрожая растворением того, что должно быть сохранено, опасное продолжение хаоса безумия всегда было центральной характеристикой алхимического искусства и, зачастую, фактором его воспламенения. Пары Ртутного Фонтана заполняют vas hermeticum, таинственный сосуд, сверху, а энергии подобные Диониссийству заполняют его снизу. Вместе они – суть одно и то же: одно является опытом numinosum из преимущественной позиции психического бессознательного, а другое – из преимущественной позиции соматического бессознательного. Следовательно, верхние и нижние силы идентичны, и вместе они формируют prima materia.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская алхимия, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"