Перевод

Глава 3. Безумные части здравомыслящих людей

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Натан Шварц Салант

Таинство человеческих взаимоотношений

Глава 3.

Безумные части здравомыслящих людей.

Природа безумия

Алхимический дух почтительно относится к деструктивным и трансформационным силам безумия. В своей книге «О личном безумии», Андре Грин проницательно анализирует безумие в терминах творчества и деструктивных аспектов страсти:

Безумие, представляющее собой компонент человеческого существования, связано с превратностями изначального Эроса, находящимся в постоянном конфликте с разрушительными инстинктами. Если Эрос преобладает, то это потому, что страсти, обитающие в нем, становятся ограниченными, и психоз предотвращается. Но когда деструктивные инстинкты торжествуют над Эросом, процесс «развязки» более силён, чем сдерживание, и психоз одерживает победу.

(1993, 242 - 43)

Как только Эрос, представитель связывающей силы любви и секса, уступает деструктивным инстинктам (т.е. смерти структуры и регрессии к ранним архаичным и принудительным формам поведения), необузданная страсть приводит к психотическим процессам. И я могу добавить, что психоз или психотическая часть может время от времени связываться Эросом и творчески оживляться страстью. Я нахожу безумие и психозы слишком переплетёнными для разделения на практике, и я наблюдаю их как качества одного и того же феномена, в котором человеческие существа не могут ни сблизиться с первоначальным объектом, ни отделиться от него.

В мифе о Великой Матери Богов, Кибеле и её сыне-любовнике Аттисе, сказке, датируемой, вероятно, окончанием Неолита, зашифрована древняя дилемма. Страсть Аттиса к Кибеле столь велика, что он не может ни остаться с ней, ни отделиться от неё. Его потребность в индивидуации столь сильно заблокирована, что его страсть превращается в полное уничтожение, и, в психотическом акте, он совершает самоубийство посредством ужасного членовредительства. Этот миф жив интрапсихически, и сегодня он не более непривычен, чем это было более чем 5000 лет назад.

Психотическая область в иных случаях нормально функционирующих людей не только создает тонкие (или порой вопиющие) искажения действительности, но также может служить мотиватором деструктивных актов по отношению к себе или другим. С одной стороны, сила безумной области анализируемого, дезинтегрирующая сознание аналитика, может создать значительные трудности в попытках аналитика фокусироваться вообще, не говоря уже о раскрытии третьей области. С другой стороны, когда аналитик преодолевает свой разобщающий опыт, переживание безумных частей анализируемого может затем привести к обнаружению природы и структуры интерактивного поля. Таким образом, когда «воды безумия» могут сдерживаться, вместо позволения им вторгаться в чей-либо опыт случайным образом, психотические области психе могут стать конструктивными, а не деструктивными.

Как душа в Египетском мифе возникает из Изначальных Вод Хаоса (эту фразу алхимики часто использовали для prima materia), так же чувство значимости, цели и идентичности – Самость – может возникнуть из хаотических областей человеческого безумия. Алхимики были очень внимательными к деструктивному потенциалу Изначальных Вод Хаоса. Как отмечает Йоханнес Фабрициус: «Начальная встреча алхимика с primamateria характеризуется чувствами разочарования, замешательства, диссоциации и дезинтеграции» (1976, 20). Заявление алхимика Альфидиуса в Rosarium, охватывает угрожающую природу безумия, с которой сталкивается алхимик: «Этот камень исходит из возвышенного и наиболее славного места огромного ужаса, который посвящал многих мудрецов в смерть» (Юнг 1967, 13: пункт 429, примечание 8). И психические опасности алхимического искусства становятся ясными в надписях к медалям, иллюстрирующим начальную стадию: «Эта наука требует философа и не сумасшедшего» (цитируется по Фабрициусу 1976, 20). Начальныйopus рассматривается как рискованное дело. Ссылаясь на психические опасности, адепты говорят: «Основание этого искусства в счету тех многих, кто погиб» (Юнг 1967, 13: пункт 429, примечание 1). И алхимик Олимпиодор цитирует высказывание Петасоса о том, что свинец был столь «бесстыжим и околдованным», что привел адепта к безумию (Юнг 1963, 14: пункт 493).

Под безумием здравомыслящих людей (или психотическими частями), я имею ввиду эти аспекты психе, которые не вмещаются личностью и в которых не срабатывает функция саморегуляции психе. Наше «я» представляет те аспекты Самости (большей тотальности личности), которые интегрируются, метафорически говоря, в бытие в центре и сдерживающие пределы эго. Этот сдерживающий опыт расширяется с личностной интеграцией. Но психотические части личности, подобные хаотическим водам всех традиционных культур, всегда находятся на краю этой личностной структуры, в лучшем случае будучи пограничным феноменом, а в худшем вторгаясь и разрушая любое чувство сдерживания. Эти хаотические воды, психотические части личности, представляют собой часть Самости; и они всегда критичны для изменения и регенерации.

Когда психотический сектор оживляется в аналитической работе, возникает перенос, сходный с описанным Гарольдом Сирлесом психотическим переносом шизофренических анализируемых. Перенос «искажает или препятствует связанности между анализируемым и терапевтом как двух отдельных, живых, человеческих и здравомыслящих существ» (Searles 1965, 669). Разница между психотическим переносом с шизофренической личностью и комплексом представлений этого переноса в непсихотической личности - это один из уровней и структурное разногласие. Тогда как психотический сектор поглощает шизофреника, безумная часть здравомыслящей личности частично сдерживается разделительными защитами.

Вообще, безумные состояния, имеющие воспринимаемую причину, часто более понятны, чем психотические состояния ума, переживаемые во взаимодействии с шизофрениками. Аналитик может обнаружить безумные состояния внутри пограничных состояний, где противоположности удерживаются в разобщении через разделительные защиты. В таких случаях, «наводнение» эмоциональным материалом, состоящим из отчаяния, ярости, состояний паники, тревоги и чувства заброшенности, может поглотить человека – в том случае, когда разделение противоположностей не удаётся. В то время как безумные области могут доминировать, всеобщая картина может быть многозначительной, в связи с осознанием этих состояний как результата ужаса заброшенности. Существует спектр, который, на одном своём конце, ограничен умеренными хаотическими состояниями пограничной природы. В таком случае есть срединное основание, в котором психотический процесс менее сдержан – особенно в шизоидных расстройствах, где психотическое ядро может проявляться в противоположностях, относительно стабильно не расщепляющихся и в которых сердцевина безумия может быть гораздо более сокрытой. Далее, с другой стороны спектра, находится шизофрения, где разделение противоположностей зачастую не удаётся, что приводит к слиянию несовместимых состояний и чувству странности. Такое ощущение странности, непривычности или чудаковатости также сопровождает психотический процесс в непсихотических людях, и этот частный аспект психотического процесса – ключевая особенность контр-переноса, который зачастую приводит к отрицанию аналитиком находящегося «под рукой» процесса и его (или её) манипулированием анализируемым по направлению к более рациональному, непсихотическому дискурсу и поведению.

Когда такие защиты, как отрицание, идеализация и разделение ума с телом перестают действовать, психотические части вторгаются в сознательную личность. Затем личность становится в высокой степени диссоциированной и может колебаться между фазами нереальности во взаимоотношениях своей собственной личности и других людей. Поведение и фантазия, проистекающие из этих частей, могут исказить реальность очень тонкими способами. Тогда как личность может вести себя так, что чувствуется вдохновение, он (или она) могут абсолютно не иметь никакого уважения к другой личности, или, если уж на то пошло, к своей собственной душе. Аналитик обычно поражается подобным. Когда в анализе появляется безумие анализируемого, аналитик часто чувствует себя дезориентированным и находит крайне затруднительным концентрацию и удержание процесса в руках. Свой собственный центр теряет силы, а разобщенные части обретают господство.

Разговор о психотической части представляет собой, в некотором смысле, противоречие. Ибо мы никогда не переживаем психотические состояния в другой личности, как если бы они были частью этого человека (как мы иногда говорим о комплексе). Психотические состояния подобны водам хаоса в алхимии или мифах о сотворении, психическим пространствам, где Декартовый язык терпит крах. Эти состояния легко расширяются аналитиком, что приводит к созданию области, где невозможно констатировать, кто содержит «психотическую часть». Скорее, аналитик и анализируемый имеют дело с полем явлений, не сводимым к разделенным структурам. В целом, термин «психотическая часть» (или аналогичная концепция) здесь означает сокращение, помогающее указать на область опыта с доминированием психотического процесса. Но оно не предназначено для поддержания подхода, в котором аналитик пытается говорить о «психотических частях анализируемого», как если бы они каким-либо способом тотально отделились от того же самого феномена в аналитике. В некотором смысле, перенос психоза приводит к констелляции контр-переноса, но в меньшей степени и в более управляемой форме, если анализ этих областей был удачным.

Имеются интересные параллели между поведением психотических областей и хаосом, как он понимается в области Теории Хаоса. Вплоть до появления Теории Хаоса ученые не фокусировались на хаосе. В своей постоянной озабоченности поиском упорядоченности, они редко исследовали случайность или внезапные непредсказуемые изменения. Следовательно, открытие того, что определенно явные случайные системы, в действительности обладают своего рода порядком внутри самих себя, было новаторством и – в зависимости от энтузиазма писателя – сродни новой научной парадигме.

Очень близкая параллель к этой ситуации – это исследование безумных или психотических областей. Такие состояния ума уже давно мыслятся как существенным образом не поддающиеся анализу, поскольку они столь неустойчивы в своем появлении, что никогда не находят стабильного сдерживания в аналитическом процессе. Кроме того, их влияния и образность считаются очень причудливыми в плане расшифровки и обладания каким-либо смыслом. Крайняя форма этого состояния, обнаруживаемая в шизофрении, касается намерения солгать.

Как ученые признают хаотические качества систем (которые когда-то считались в высшей степени упорядоченными - например, планетарные орбиты), и как они также начинают признавать значение хаоса, подобным образом можно, беря пример с древней науки, начать задумываться о творческой функции безумных областей ума. Является ли эта крайняя чувствительность к малым изменениям (отличительная черта хаотических процессов, согласно науке) просто прискорбной слабостью индивидуального творчества, небольшим беспорядком, с которым нужно как-нибудь справиться? Или, может быть, такой беспорядок обладает незримой функцией или целью? Некоторые появляющиеся состояния ума никогда не выявляют глубинный порядок. Они, кажется, остаются «черными дырами» в психе, которые засасывают все формы порядка и замещают их «ничем». Но другие состояния ума, полностью проявляющиеся фрагментарно и лишенными смысла, на самом деле, обладают странным видом порядка, с которым можно работать.

Психотическая область, по существу, нестабильна, при условии крупных колебаний, судя по эмоциональным исходным данным внешних или внутренних факторов. Она содержит по существу несовместимые противоположности. Но можно представить нечто более предпочтительное, чем динамические системы, известные в физическом мире и описываемые теорией хаоса (в которой системные состояния колеблются радикально, но непрерывно) – такое, в чем колебания одного состояния аннигилируют состояние предыдущего существования. На языке теории хаоса, этот образ будет «странным аттрактором». Сей генератор будет достаточно неустойчивым в терминологии «изначальных состояний», которые, стоит сказать, могут качественно измениться в зависимости от малых изменений на входе. Я верю, что эта модель даёт полезную метафору для психотических процессов. Ибо, если психотические области могут обретать концепцию такими нелинейными способами, можем ли научиться иначе и лучше жить с ними, как в аналитической работе, так и в жизни? И, если такая нелинейность существует, не могут ли хаотические формы переноса и контрпереноса (в которых исчезает всё чувство смысла), лучше восприниматься - как, в действительности, процесс, порождающий новый смысл посредством неординарного упорядочивания? На самом деле, если имеет место этот вид герметичности, можем ли мы в этом случае наблюдать психотические области как потенциально творческие формы? Достижение этой новой перспективы потребует сдерживания не через ум, заполняющий и удерживающий процесс анализируемого, но через разум, сфокусированный на хаотических процессах, ибо таким образом раскрываются нестабильные формы порядка. И это – клиническая возможность.

С этой точки зрения, психе не видится как стабильная система объектов, взаимодействующая с другими объектами. Иногда, человек может переживать только шум и бессмысленные состояния, но затем появляется нечто уникальное; и если это событие наблюдается, индивид далее начинает видеть новый путь и признавать ранее сокрытые и творческие процессы. Это ощущается как рассматривание психотической области, и когда она обуздана, создание Самости становится подобно творчеству.

Помимо общего вопроса об их трансформационной силе, у аналитика есть особая причина зацепиться за эти области как за prima materia. Во времена ранних детских лет, некоторые люди «видели», что один или оба их родителей «безумны». Родитель необязательно был откровенным психотиком (хотя это тоже происходит и может отрицаться семейной системой), но ребёнок скорее «видел» имагинально, за пределами сцены, откуда родитель управлялся неподконтрольными ему (или её) силами, или был «отозван» и полностью отсутствовал, даже в это время действуя так, как если бы он (или она) был присутствующим и здравомыслящим. Это безумие необязательно навязывается всё время, но либо это было ужасающим фоном присутствия, ощущаемым ребенком, или проявлялось время от времени, когда родительский объект подвергался временному личностному сдвигу – например, посредством использования таких субстанций, как алкоголь. Родительское безумие может вторгаться в форме физического и сексуального насилия, но когда безумные части родительских фигур не оперируют такими разрушительными и явными путями, они часто проявляются более тонкими и странными способами.

Например, отец позволял своему сыну водить свой автомобиль, но настаивал на том, чтобы тот не использовал радио. Сын, разумеется, использовал его и каждый раз пытался настроить его назад к начальным настройкам; тем не менее, отец, будучи начеку по поводу такого рода вещей, пришел в ярость. Этот рассказ может показаться простым для представления доли крайнего поведения. Но он значит гораздо больше: молодой человек знал, что время от времени его отец «полностью» выходит из-под контроля, будучи действительно безумным. Он знал, что безумие всегда скрывается в его отце, проявляясь многочисленными путями, которые всегда могут сбрасываться со счетов как простые настояния отцовской строгости.

В другом примере, отец одного человека настаивал, чтобы его дети тотчас же полировали свою обувь всякий раз, когда приходили домой, даже когда им было 3 года отроду. Напряженность и насилие его отца по поводу того, чтобы он или его братья были хоть кем угодно, но совершенствовались в полировке обуви, было ужасно для всех их. Тем не менее, его отец был хорошо приспособлен, любим в обществе и всего-навсего показывал себя открыто как пугающий и выходящий из-под контроля, когда излишне выпивал.

Многие другие подобные примеры могли бы показать пути, где безумие родительских объектов представляло собой фоновое присутствие, всегда ужасающее и временами проявляющееся в причудливом поведении, которое имеет тенденцию к нормализации, часто другим родителем. В результате видение ребёнком этого безумия «откалывается».

Когда такие люди приступают к лечению, они проявляют различные степени диссоциации, часто представляемые в сновидениях или интуитивных восприятиях -как образ юного дитя, отделенного от нормального состояния эго-личности. Обычно, «ребёнок» чрезвычайно испуган. Слишком легко предположить, что такие дети были жертвами кровосмесительного злоупотребления или даже культового злоупотребления, ибо их травмированное поведение может быть таким как у уцелевших в таких ситуациях. Но это объяснение может быть только поспешным подходом в желании понять почему жизнь анализируемого не изменяется достаточным образом. Умный, творческий и проницательный человек может повторять такое же деструктивное поведение и продолжать вовлекаться в разрушение объектных отношений. Мой опыт показывает, что области безумия в анализируемом, сформированные посредством объединения и отделения от их имагинального восприятия безумия в родительском объекте, становятся субъектом того же рода повторения принуждения, которые аналитик находит в жертвах сексуального и физического насилия. Как следствие этого отделения, реальность становится искаженной, и искажение продолжается на протяжении всей жизни, подтачивая жизнь, жизненность эго и большей Самости. Психотические области также часто формируются в людях, подвергшихся сексуальному или физическому насилию, особенно когда личность не в состоянии использовать невротические формы диссоциации с целью выживания.

Как результат процесса отрицания, человек, травмированный психотической областью родительского объекта, несет внутри себя «чужую область», которая, будучи родительским психотическим процессом, в настоящий момент смешивается с собственными защитами личности. Для эффективного принятия мер в отношении этой «смеси», личности следует, прежде всего, прийти к осознанию своей собственной безумной области и затем собрать всё своё мужество, чтобы «увидеть» вновь то, что он (или она) однажды видел, и теперь, как в акте самовоспоминания, более не отделять восприятие. Проблема, с которой, впрочем, сталкивается человек – это овладение средствами восприятия в одиночестве, не имея другого выбора, кроме как оставить семейную систему. Правда состоит в том, что «видимое» человеком - это, в некоторых отношениях, ужасно, но с более глубинных позиций, такое видение – это путь к свободе и праве собственности на самого себя.

Ключ к разрешению вопроса с психотическими областями состоит в том, что взаимоотношения между аналитиком и анализируемым способны «зацепить» их. Это взаимодействие редко представляет собой вопрос постоянного фокуса; скорее оно подобно наблюдению за следами реагирования в камере Вильсона в физических науках. На мгновение, аналитик видит характерную структуру противоположностей в психотической области; или он мельком видит передне-задний раскол, в котором обитают опасные и поглощающие безумные содержания, отделенные от личности; или он может имагинально и воспринимать странные, расположенные рядом противоположности (странные потому, что путь их соединения производит причудливое качество).

Карл Ясперс отмечает: «Самое глубокое разграничение в психической жизни находится между тем что осмысленно и позволяет сочувствие, и тем, что частным путем неясно, ‘безумно’ в буквальном смысле - шизофренической психической жизнью» (цитируется в Sass 1992, 16 - 17). Фантазии, как пишет Луис Сасс в «Безумие и модернизм»:

могут быть довольно бредовыми, не будучи странными. Но у шизофреников они причудливы. Кто-то в маниакальном психозе может чувствовать себя как создающий мир, и это понимается как результат компенсации чувств крайне низкого качества. Но рассмотрим описание танцора Нижинского во время шизофренического раскола: ‘Однажды я пошел на прогулку и мне показалось, что я вижу кровь на снегу. Я последовал за следами крови и чувствовал, что некто, кто был еще жив, был убит’»

(Sass 1992, 17)

Чувство странности, как покажут более поздние примеры, происходит из слияния противоречивых образов в психической области. Несовместимые состояния сливаются воедино, но делается это «бесшовным» путем. Вместо мягкого символического произведения, выходящего за пределы дуальности, они поддаются смешанному состоянию, которое проявляет конфликтующие сообщения и ощущение чудаковатости.

В то время как непсихотическая личность, как правило, не имеет таких явных заблуждений, и тогда как любая странная фантазия не констатируется так скудно, как в случае Нижинского, некоторый вид материала с его озадачивающей бессмысленностью может иногда обнаруживаться и в с виду нормальном дискурсе, а также в сновидениях.

Например, анализируемая женщина знает, что она оставила отношения, в которых состояла, но также, в то же самое время, отрицает это знание, часто высказывая противоречивые мысли в одном и том же предложении. Всё еще отчаянно пытаясь придать смысл двуличности её парня и двойственному поведению, она грезила:

Это была вечеринка гневной пары, которая разводится. Вечеринка праздновала их бытие вместе на протяжении года.

Противоречие не столь серьёзно, чтобы мы обнаружили наваждение Нижинского, и это происходит в сновидении. Но противоречия существуют как бессознательный паттерн, создающий странный смысл её коммуникаций. Зачастую бессмысленные образы сновидений могут означать психотическую область, как тогда, когда человек видит во сне грудь, растущую из его голени. Очевидно, что если кто-то может отыскать значение в таких образах, они перестают быть странными и более не служат признаком психотического процесса. Но предполагать, что такие способности – правило, а не исключение – наивно. Этот тип допущения может быть контрпереносным сопротивлением прямого видения того, что анализируемый может быть действительно безумным и странным для нас. Вообще, аналитику следует оставаться настроенным на отсутствие значений образов, которые, кажется, имеют место, но, в то же самое время, осознавать, что это отсутствие значения представляет собой функцию его (или её) собственного психе и взаимодействия анализируемого. Таким образом, всё, что в аналитической работе предлагается аналитиком – это его собственное осознание и субъективность. Тем не менее, истина анализируемого может возникнуть именно из этого ограниченного состояния.

Другой человек видел во сне коричневое и белое, подобное улитке, существо, произрастающее из его левой ноги. Одна женщина видела три груди, растущие сзади неё. В другом примере, указывающем на крайнюю диссоциацию, часто сопровождающую психотический процесс, мужчина наблюдал остров и внезапно тысячи миниатюрных существ, похожих на быков, наводнили этот остров. Он проснулся в ужасе, и в результате случилась регрессия, которая длилась шесть месяцев. Только затем мы смогли вернуться к тем насильственным психотическим образам, с которыми он сталкивался. Женщина, в другом примере психотического диссоциативного процесса, грезила о тысячах неописуемых, подобных жукам, существах, ползущих по её телу. А мужчина, защищающийся от своей психотической области, сновидел, что читает книгу. Но затем его идентичность внезапно изменилась, и он смотрел через глаза другой личности и видел хаотическую сцену в мысленном госпитале, где пациенты были запутанными и беспорядочными.

Иногда психотические области явственны, как например, когда человек видит во сне, что несет свою психотическую мать на плечах. Или женщина, чья мать только что была принята в психиатрическую больницу, наблюдает во сне перевоз её из дома в дом в попытке найти место для того, что высадить её. Но обычно психотические области больше общаются с нами через ощущение странности, которое может следовать после чувства изумления или умственной пустоты, или их коммуникация осуществляется посредством собственных диссоциативных реакций контрпереноса аналитика.

С внутренней стороны, психотическая область личности чрезвычайно напряжена. Под её воздействием, анализируемый может страдать от хронического чувства неспособности создать целостную и стабильную жизнь. Одна женщина страдала от чувства, что всякая вещь подавляет её. Однажды, например, у неё возникла идея пообедать в доме своих друзей. Идея ощущалась столь замечательной, что очень богатые и творческие чувства окружили её. Но вскоре это эйфорическое состояние превратилось в полный ужас, ибо она вдруг стала убежденной в том, что обед завершится неудачей. Оба этих состояния тотальны, и не допускается никакого намёка на то, что может прийти нечто от противоположного состояния. В другом примере, где психотическая часть вселялась внутрь и искажала опыт человека, женщина медитировала и представляла в комнате красивую кошку своего учителя. Присутствие кошки оставило её с чувствами благодати, красоты и спокойствия. Затем она почувствовала радикальный сдвиг и оказалась тотально поглощённой мыслями и чувствами о проблемах, вызываемых заботой о кошке. По мере продолжения этих меняющих состояний, она чувствовала бесконтрольное затопление этими мыслями, а её здоровое тело начало болеть. Она не могла вызвать обратно какое-либо из изначальных состояний красоты и благодати; они были полностью утрачены. Если её непсихотическая область была включена в неё саму, или если у неё не было такого значительного психотического сектора, она могла чувствовать такую красоту, а затем вторгшиеся мысли о реальности, о действительном обладании кошкой, вероятно, «умерили» любые идеи по поводу фактического приобретения кошки. В свою очередь, присутствие кошки может положить начало впитыванию эволюции внутреннего символа, чувства «внутренней кошки», который, возможно, представлял её собственный образ благодати и красоты. Но в её случае, противоположности столь разделены, что исключили символический процесс, который, по определению, комбинирует противоположности вместе в значительное третье.

Зачастую безумная область личности может быть сокровищницей творчества (в алхимических терминах, бесценной жемчужиной), но добыть её - нелегкое дело. Например, женщина, которая приходит к познанию своей психотической части, признаёт, что это безумие формировалось в ней, как результат взаимодействий с её отцом. Он казался замечательным и очень любящим, но вдруг, он мог стать грубым, уничтожавшим любое её чувство идентичности или ценности. Она была неспособна идеализировать его, т.е. удерживать положительный образ отца в своем уме и отделить негативный. Вместо этого, негативное всегда было с позитивным, сжимаясь в её уме как всегда присутствующая возможность, даже когда он был сам по себе чудесным. Это было, по её словам, подобно двух дорогам, каждая со своим собственным поездом, и обе они всегда были столь близки, в миллиметре друг от друга. Противоположности в её безумной области, таким образом, были почти слиты вместе, и она не могла их полностью разделить. Каждая была абсолютно истинной, и каждая уничтожала другую. Когда она внутренне путалась и ужасалась, преисполнялась искаженными идеализациями себя и других, она также могла быть необыкновенно творческой и продуктивной. Однако, проблема состояла в том, что потом она привлекала творческих мужчин, которые могли быть довольно психотическими. Эти взаимоотношения могли стать гибельными, с одной стороны, воспроизводя её опыт с отцом, а, с другой стороны, представляли попытку извлечь её собственное творчество из области безумия. В процессе, не могло возникнуть её собственное творчество.

Психотические области, которые обычно отвергаются личностью и всеми, кто находится в контакте с ней за рамках аналитических отношений (а зачастую и здесь), представляют собой, в действительности, даровитое сокрытое место для того, чего человек наиболее хранит и больше всего хочет удержать подальше от оскорбительных отношений. В алхимической мифологии, центральный символ унифицированной Самости, желанный «Камень Мудрости», или «Ляпис», находится в куче навоза и обычно презираемых местах.

Проявления психотической части

У аналитиков есть различные способы работы с динамиками психотического переноса. Когда внимание аналитика начинает фрагментироваться, и возникают состояния внутренней вялости, бессодержательности и путаницы, что может содержаться в таких состояниях? Например, акт воли, интенсивное усилие по концентрации, часто может включать в себя шизоидный уход или регрессию, сопровождаемую расстройством нарциссического характера. Но диссоциация от психотической части обычно пересиливает эго аналитика. Зачастую, но не всегда, содержащееся качество возникнуть как результат осознания аналитиком того, что психотический перенос функционирует за пределами декораций. Другими словами, анализируемый может быть довольно рациональным и также иметь связь с аффектами, в отличие от динамики расщепления в шизоидном состоянии, но здесь личность управляется проекцией психотического характера. С позиции данного сектора, аналитик - это опасный, преследующий объект; принцип «как будто», свойственный непсихотической проекции, здесь утрачивается. Кроме того, существенен тот способ, коим мы наблюдаем это состояние (если психотическая составляющая имеет место). Аналитик должен познать психотическое состояние в анализируемом не только как психическую реальность, но также как ординарное состояние ума, поскольку, когда аналитик наблюдает психотическую часть, возникает тенденция отдаться её искажающей реальность природе. Анализируемый чувствует странность в отношение аналитика. Эта странность присуща феноменологии безумия, ибо она прорывается в нормальный повседневный мир; феномен безумия подобен Греческому богу Дионису, но также он касается принятия существования страха оказаться «психически прокажённым», свойственного пациенту. Следовательно, аналитик должен быть способен наблюдать психотическую часть практическим путем. Аналитик – это уязвлённая и ограниченная личность (как и все мы), но он (или она) – также некто, причастный к красоте и достоинству, большая часть которого, на самом-то деле – это результат выстраданного психотического уровня.

Зачастую, если аналитик теряет воплощенное, заземленное состояние и говорит об искажениях реальности психотического переноса, анализируемый может признать, что высказываемое корректно, но диссоциативные состояния возвращаются к ним обоим, поскольку сдерживание беспокойства потерпело крах. С другой стороны, если аналитик может оставаться «воплощенным», активно переживать и воображать психотический сектор, то он может обработать интерпретации, содержащиеся в анализируемом.

Психотический перенос – это состояние, в котором все еще существует некоторая степень единения аналитика и анализируемого. Поэтому, когда аналитик способен «видеть» недоверчивую двуликость анализируемого, нечто в последнем раскрывается и в результате получается чувство сдерживания. Напротив, когда качества единения аналитика и пациента исчезают, и перенос становится бредовым, никакое количество видения и эмпатической связи или понимания не имеет содержащего влияния. Вместо этого, аналитик и анализируемый остаются в состоянии, где дьявол одерживает верх, по крайней мере, на некоторое время.

Чтобы сдержать психотическое поле, аналитик должен быть способен признать безумие и сопротивляться переводу его в некоторую знакомую систему мысли. Ибо безумная часть, по своей сути, «разламывает» мысли, приводя к состояниям пустотности, и особенно досаждая анализируемому ментальным страдательным чистилищем, где всё, что он (или она) чувствует (или думает) может быть легко «отменено», приводя к состоянию, в котором всё сказанное не имеет никакого смысла. Анализируемый осознает, что он (или она) хватается за соломинку в вакууме, с абсолютной бессмысленностью всего внутренне ориентированного центра, или фоновой поддержкой, дающей ощущение бытия на правильном пути. Вместо этого, никакой путь не кажется значимым. Разделение противоположностей психотической части, взамен создания состояния добровольного прекращения понимания, становится насильственной «нарезкой» мыслей и чувств, и представляет все состояния бессмысленными.

Если аналитик может вместить психотическую часть через признание тотального отчаяния, которое переживает анализируемый в своем убеждении в том, что эта часть и её эффекты никогда не изменятся, тогда к существованию приходит новый опыт Самости. Для содействия этому изменению, аналитик приносит в жертву всемогущество и выравнивается с реальностью анализируемого, которая вполне может быть правдой. Это не вопрос исключительно сочувствия, но храбрости, которая оставляет открытой возможность неудачи. Всецело аналитик может действительно предложить размеренную неопределенность в лице пессимизма пациента. Тайна этой размеренной неопределенности лежит в содержащем качестве. Если не эта неопределенность, которая не оставляет сообщаемое доверие, состояние «незнания» аналитика будет неспособно иметь творческую остроту.

Психотическая часть здравомыслящего человека проявляется бесчисленными способами, восприятие которых требует от аналитика запечатления и использования контрпереноса. Аналитик может переживать тенденцию к диссоциации, которая может включать в себя отход и общие потери энергии в столкновении шизоидных динамик, но, прежде всего, он или она переживают фрагментацию, делая концентрацию на анализируемом чрезвычайно трудной посреди бессодержательности, отсутствия, безалаберности и вялости. Любая попытка фиксированной ориентации легко колеблется и имеет тенденцию к сдвигу к противоположности. Как следствие этих неприятных состояний ума, аналитик может чувствовать отвращение к анализируемому и иметь тенденцию к уходу или атаке.

Тенденция аналитика в такие периоды – это избегание создания аффективного контакта с анализируемым, особенно посредством отделения от негативных чувств. Вместо этого, следует позволять диссоциации проявиться и продвигаться, как будто бы ничего не случилось. Сопутствующее обычное поведение аналитика, которое зачастую диагностирует констелляцию психотической части, состоит в том, что аналитик начинает подчеркивать сильные стороны анализируемого и обращаться к более нормальной, невротической части. Позднее, аналитик может узнать, что посредством этого маневра, он (или она) акцентируют одну из противоположностей психотической части, и исключает другую, в надежде сократить беспокойство.

Если аналитик успешен в столкновении с диссоциативным полем (которое сопровождает психотический перенос так, что он поддерживает сплоченное присутствие и эмоционально вовлекает анализируемого), то у него может появиться возможность внести в поле ясность до такой степени, что оно более не будет атакующей неразберихой, фрагментами разрушительных образов, но примет форму актуальной образности. Далее аналитик может осознать форму психотического переноса. Например, психотический сектор анализируемого искажает образ аналитика как атакующего животного или опасной родительской фигуры. Аналитик становится отождествлённым с частями родительской психе, которые были особо опасны для пациента. К примеру, аналитик видится как умерший, и это то состояние, которое далее может быть исследовано как имеющее часть внутренней психотической жизни родителей, отделенных анализируемым от своего осознания. Как часть прояснения природы психотического переноса, аналитик чувствует, что анализируемый видит его (или её) крайне нереальным путем. Анализируемый также в это время кажется аналитику чудным или странным, ибо психотическое состояние выступает радикально против нормальной невротической части, которую человек бы предпочел переживать. Если аналитик преуспел в опыте этого переноса в достаточно стабильной манере, восприятие анализируемым самого себя и аналитика часто может сдвинуться и кардинально измениться.

В то время как аналитик проясняет эту непонятную и обезличенную череду, сопротивление анализируемого опыту психотической части может начать проясняться и становиться объектом изменения. Такие сопротивления обычно показывают себя в эротической, принудительной, маниакальной или садо-мазохической природе. Например, крайние формы садо-мазохизма часто отщепляются в психотической части. Когда эта часть сдерживается и становится воплощенной, может стать ясно, что значительное садо-мазохическое поведение (такое как крайняя отдача себя другим и ретирование) – это, на самом деле, бессознательная защита против безумия. Моё предположение также состоит в том, что опыт сексуального насилия ранней жизни часто находится в психотическом секторе, и восстановление воспоминаний может потребовать работы с динамиками этого сектора.

Понимание отдельных противоположностей внутри психотического сектора часто занимает немало времени и усилий. Вообще, противоположности в этом секторе имеют своеобразное качество быть тотально разделенными и все же слитыми: они кажутся летающими обособленно, но также «спаянными» вместе таким образом, что их ясность пропадает. Такое расщепление напоминает природу алхимического Меркурия, который представляет собой хороший образ для качеств поля, порождающих эти противоположности. Внутри этого поля, аналитик склонен идентифицироваться с одной или другой противоположностью, или, наоборот, отделяется от переживания противоположностей. Такая своеобразная комбинация слияния и разделения помещает противоположности в пограничное состояние, на которое алхимики ссылаются как на предшествующее второму дню, т.е. перед разделение противоположностей. Они возникают, разделяются и затем быстро сливаются в объединенное, неразделенное состояние. Но более важно то, что слияние и разделение противоположностей в психотической части может происходить крайне быстро, уступая колебаниям, которые могут создать панику или волнение.

Безумная область, подобно любому комплексу, структурирована противоположными качествами, такими как любовь и ненависть; но в безумных областях, противоположности не дополняются, не компенсируют и не балансируют друг друга. Скорее, они ведут себя друг с другом как анти-миры: переживание или познание любого состояния ума часто приводит к осознанию другого, противоположного состояния, которое полностью уничтожает предыдущее восприятие. В некотором смысле, аналитик и анализируемый противостоят процессу на краю разделения противоположностей, как если бы одна, а затем другая противоположность возникали; но обе они не существуют, если только умышленный сознательный акт буквально не удерживает их вместе. Следовательно, этот имагинальный процесс отличается от процесса проективной идентификации, в котором через анализ отщепляется одна противоположность; в столкновении с областями безумия, восприятие противоположности уничтожается, так как она скользит обратно в бессознательное. Иногда аналитик может думать, что он забыл то, что только что случилось, но при глубокой рефлексии видно, что это не так. Вместо этого, уничтожается некоторое восприятие, а другое восприятие (или бессмысленное состояние) имеет место.

Процесс открытия противоположностей в психотической части в общем смысле следует из переживания их как крайнего разделения внутри интерактивного поля и порой ощущается в проективной идентификации. Аналитик чувствует противоположности как разделённые, соперничающие за тотальное внимание, и с пробелом между противоположностями порождается состояние отсутствия или пустоты, в котором энергии человека притупляются и становится трудно поддерживать сознание. Когда противоположности постигаются как связанная вместе пара, что означает, что аналитик становится способным не идентифицироваться только с одной часть пары, становится возможным новое развитие. Может появиться область единения, чувственный опыт coniunctio. Посредством этого опыта, сердечные центры аналитика и анализируемого становятся более открытыми. Это обычно новый опыт для анализируемого, для которого переживание и видение сердца были закрыты сильной бронью. Понимание противоположностей не всегда приводит к новому опыту, но оно приводит к новой сознательности психотического сектора, особенно – его ограничительной природы. Аналитик и анализируемый могут узнать о силе психотического сектора, столь тонко искажающего реальность, и посредством этого осознания, они могут разработать процесс, в котором выясняются сокрытые внутри психотического сектора аспекты психе. Наиболее общее – это шизоидная часть, чьи неотъемлемые слабость, отсутствие связи и искажение естества приводят к глубокому чувству унижения. Только осознание противоположностей как части сознательного, что и получается в результате, позволяет этому опыту предпочтительнее сдерживаться, чем превращаться в преследующее состояние. В результате то, что проявлялось как шизоидное и безжизненное, часто начинает проявляться как часть высоко напряженного поля, которое было отделено. Такими типичными путями, исследование психотической части и работа с её энергиями сродни творческому процессу.

Контраст между процессом расщепления в психотическом секторе с диссоциацией в диссоциативных расстройствах показывает, что части диссоциативных расстройств более целостны. Как правило, они дифференцированы друг от друга барьером памяти, и часто приводят к вынужденному трансоподобному состоянию в объекте, с которым связана личность. Это состояние также характеризуется эффектом диссоциации в отношении человека, с которым установлена связь, но это не такая же фрагментация, что вызывается в психотической области. Диссоциативные расстройства могут формироваться для выживания в условиях насилия, или разделения противоположностей часто повторяемых двухсвязных сообщений во время роста ребенка. Двухсвязные сообщения – это коммуникации, состоящие из двух противоречивых сообщений с подразумеваемым требованием, планируемым в сообщении и не подвергаемом противоречию. Защищаясь от путаницы двойственных оков, каждая составляющая этих пут образует диссоциированную часть. Однако, в психотическом секторе, расщепление, насилие и двойственные сообщения не прорабатываются через транс (возможность сделать это, вероятно, генетически базируется на способности быть загипнотизированным). Вместо этого, психотическая область формируется то, что определяется противоположностями, переживаемыми как взаимно аннигилирующие анти-миры.

Разделение противоположностей в психотическом секторе создает чрезвычайную путаницу в многочисленных повседневных столкновениях. Например, студент в классе спросил меня о чем-то, что я сказал на лекции, которую он посетил. Нечто в его вопросе заставило меня чувствовать раздражение. Это чувство ухудшилось, когда он стал задавать еще один вопрос, основываясь на том, что я сказал на той самой лекции. В этот момент, я чувствовал волну гнева и смущения. С одной стороны, он был искажён тем, что я сказал – так, что передал это едва узнаваемо. С другой стороны, он задавал уместный вопрос, который, однако, поместил меня в двойственный конфликт. Если бы я противостоял его искажению, то, по моим ощущениям, я бы атаковал его без адресации к его вопросу; если же бы я обратился к его вопросу, то почувствовал бы соглашение с его искажением. В этом взаимодействии, я не мог разделить две нити его коммуникации, из-за групповой ситуации, делающей такое близкое общение практически неуправляемым. Природа поля проявляется через динамизм психотической части, создавшей достаточное замешательство, чтобы сделать дифференцированное мышление более затруднительным.

В то время как различные части диссоциативного состояния зачастую могут тотально сопротивляться одна другой, они существуют внутри реальности трансовой логики, и такие противоречия необязательно запутаны. Х и У могут быть полностью противоречивыми утверждениями, такими как чьё-либо мнение, что он (или она) может быть полностью компетентным и полностью некомпетентным. В царстве логики транса, эти противоположные заявление могут существовать одновременно. Но в случае психотического комплекса, Х и У представляют состояния ума, которые не существуют невозмутимо, и в сочетании они либо уничтожают друг друга, либо создают чувство странности. Их оппозиция не может разбираться, как если бы существовал мир трансовой логики; вместо этого, они оставляют человека, подвешенного в состоянии растерянности. Лучшее, что аналитик может сделать в начале переживания этого состояния – это пребывать в замешательстве. Замешательство внутри поля создаётся психотической частью в той самой среде, где работают аналитик и анализируемый. Если аналитик отбрасывает путаницу, он становится склонен чувствовать бессильную ярость и отделять подопечного от психотической области, и в более компетентное функционирование. Такое разделение может случаться, когда аналитик взаимодействует с частями диссоциативного расстройства; но обычно это происходит тогда, когда он изводится новыми диссоциированными частями. Или же, расщепление в аналитике происходит, когда он не может осознать цельную систему частей и склонен рассматривать личность так, как если бы часть была целым, обнаруживая в результате только сильное сопротивление и регрессию. Под напряжением таких вызванных диссоциативных состояний, аналитик может чувствовать своего рода бессильную ярость, как это происходит, когда он имеет дело с психотическими областями. Но когда аналитик восстанавливает свою опору и находит уместный тон голоса, который может поддержать безопасное чувство привязанности - та боль, что в определенное время казалась катастрофической, может быстро исчезнуть. Этот вид изменений не происходит, когда имеется дело с психотической областью, где катастрофические чувства не изменяются с готовностью. Когда природа расщепления не содержится внутри интерактивного поля и воображения аналитика, и когда его (или её) способность поддержать Самость посреди неразберихи и атак на возможность родства теряется, тогда случается опасная регрессия. Зачастую эта регрессия приводит к краху лечения и серьёзному ущербу пациента.

Даже если материал диссоциированной личности может казаться странным, такие коммуникации могут видеться гораздо более понятными и значимыми, чем в психотических процессах. Например, женщине снится, что она ест выставленный человеческий мозг, лежащий на столе. Это также был её собственный мозг, и он был подобен прядям сыра. Этот образ, однако, имеет смысл. Это отсылка на то, как она диссоциировалась в процессе насилия, как запрограммировался её мозг, и как она уничтожала свои собственные мысли. Такое истолкование может оказаться истинным или ложным, но всё дело в том, что это было легко доступно как способ мышления, тогда как в психотических уровнях это не так.

Роль защитной идеализации в динамиках психотической части особенно важна. Она используется с особой настойчивостью для блокировки отвращения и ярости по отношению к объекту и поддержания идеального образа себя. Когда анализируемая работала внутри психотической части и её идеализирующие защиты начинали уменьшаться, ей приснился ослепляющий свет, который быстро сдвинулся в полную темноту. Эти противоположности быстро колебались, создавая страх и панику, заставляя её попытаться восстановить её идеализирующие защиты. Другой анализируемый начал галлюцинировать об обладании зубом животного, и в некоторых случаях я наблюдал образность сновидения (или галлюцинации фактического бодрствования), в которых пациент имел животные когти. Когда эти ужасающие состояния обладали жизненностью и сдерживались (т.е. не разыгрывались с другим человеком через, например, крайний гнев), тогда противоположности психотической части могли трансформироваться. Неодушевленные объекты становились живыми; хладнокровные животные формы прогрессировали в теплокровным; животные трансформировались, частично обретая человеческую форму и речь.

Своеобразная логика «ни … ни» в психотической части может выделить противоположности в этой части, в результате чего они начнут принимать более значимую форму, где их статус анти-миров начинает изменяться, и эти противоположности обращаются к компенсаторной функции. Эту логику можно также распознать в глубинах пограничной организации, и она учитывается бытием психотической части в её личностной организации. Например, пограничная женщина, которая успешно функционировала сквозь многочисленные защиты, скрывающие психотическую часть (особенно идеализацию), говорила о том, что не чувствует себя ни мертвой, ни живой. Она сказала, что не чувствует себя полной, при этом не чувствуя себя и пустой. Вместо этого, любое качество ощущалось внутри озадачивающего состояния бытия как ни Х, ни У. И данное состояние подвешенности доминировало.

Это состояние подвешенности зачастую встречается наиболее сильным образом в попытке воспоминаний инцеста среди жертв насилия. Человек, как правило, мучается вопросом: «Это случилось, или нет?» или «Я выдумываю всё это?». Но всё дело в том, что что бы ни произошло, это впервые появляется из психотического сектора, где аналитик может также не переживать то, «что это произошло и не произошло». Доминирование подвешивания – это состояние, которое находится в жестком противостоянии с параноидальными механизмами, не переносящим двусмысленность. Тем не менее, аналитик должен быть способен «вместить» вопрос о том, случилось это или нет, дозволяя именно такое состояние неоднозначного подвешивания.

В результате раскола и несовместимых противоположностей внутри психотических областей, люди с сильными психотическими областями склонны создавать двойственные сообщения в своих коммуникациях. И взаимным образом, психотические области часто формируются как защита против существования объекта двойственного сообщения.

Травма играет большую роль в формировании психотических областей. Со временем, такие области могут стать «местами», где эго регрессирует, избегая боли новой части, сохраняющей память травмы. Например, женщина начала сталкиваться со своим страхом выражения каких-либо потребностей. Но этот страх был таких размеров, базируясь на постоянной травме с её матерью (которая, на самом деле, иногда бывала психотиком), что всякий раз, когда она начинала переживать свою потребность в моей поддержке, поле между нами быстро фрагментировалось, и я едва концентрировался на чем-либо ей сказанным.

В состоянии постигнутых противоположностей, человек может научиться уважению к психотической части и, соответственно, может добиться изменений. Психологически подразумевается жертвоприношение, осознание ограничений своего бытия. В анализе, терапевту следует утвердить состояние ограниченного бытия, особенно посредством «ни … ни» логики и крайнего расщепления психотической части, состояний ума, которые до конца бросают вызов любому чувству всемогущества аналитика. Но через такое принятие ограничений, чувство внутренней структуры «я» и внутренняя жизнь души возникают и в случае аналитика, и в случае анализируемого. Кроме того, и аналитик, и анализируемый могут научиться как жить рядом с энергиями психотической части, имеющими странную способность открывать сердце, создавать сердечно-ориентированное сознание, в котором имагинальная реальность является мощной психической реальностью и средствами «видения», которые прежде были исключены.

Таким образом, психотическая часть и создаваемый ею перенос могут быть подобраны. Для достижения этой относительной стабильности, аналитик должен неоднократно работать через динамики, которые я перечислял, ибо Меркурианская природа психотической части призывает внимание и осознание к тому, чтобы ускользнуть от суматох и глубин этой области. Но постоянное усилие зачастую приводит к относительной стабильности в получении доступа к этой части анализируемого - состоянию, зависящему не только от архетипических динамик психотического уровня, но также от беспрестанной готовности аналитика обращаться к его (или её) собственным психотическим состояниям ума. Когда перенос и контр-перенос суммируются, анализируемый будет переживать в некоторой степени качество сдерживания, так что может быть встречена глубинная природа психотической части.

В ходе этой процедуры сборки, аналитик и анализируемый могут переживать не только эмоциональную перегрузку, но также состояния, которые не могут быть названы ни ментальными, ни физическими. Скорее они оба мучительно познают ощущение боли, переживаемой безгранично. Много этой боли переживается в грудной области, как состояние, в котором Другой (личность или Бог) отсутствует. Вместо этого, присутствует ни что иное, как агония страха, переживание, которое граничит с незнанием и приводит многих к вере в то, что они, в этом ужасном внутреннем аду, страдают от не ассимилированных чувств и восприятий жизни. Эти не усваиваемые состояния существуют без образов, только боль и ужас, кажущиеся бесконечными. Этот уровень напоминает Юнгианское понятие «психе» как простирающихся вдоль состояниях, граничащих с «психоидным уровнем» - спектром, определенного и ограниченного красным краем инстинктивного и соматического процесса, и фиолетовым краем умственных и духовных процессов. На психотическом уровне, эти противоположности комбинируются или никогда не разделяются.

Когда психотический уровень достаточно «подобран», становится очевидно, в какой мере отсутствие связности открывает врата ужасу этого уровня. Говорить, что отсутствие «призывает» этот уровень к существованию было бы неверно, поскольку такие области архетипичны, предшествуют творению в смысле временно приобретенных структур или отсутствия того, что должно быть создано. Но проблемы склеивания особенно очевидны с точки зрения недостатка сдерживания, который вводится в сознание эго психотическим уровнем.

Мой опыт показывает, что качество особой важности, приходящее в игру как результат «склеивания» проблем – это очень глубокий мазохизм. Человек реагирует на черную дыру психоза (Grotstein 1990) с черной губкой мазохизма. Чтобы противодействовать пустоте склеивания, личность связывается с чем-то, что он (или она) чувствует как неправильное, любым, что могло бы быть неверным. Всё, начиная с малейших сдвигов интереса или внимания к части объекта, реального или искажаемого через параноидальный процесс, до прямых атак чувством вины объектом, поглощается на очень глубоком уровне. Это ядро феномена психотической части, и один из ужасов этой динамики состоит в том, что она действует совершенно автономно. Обозначим этот уровень мазохизма как управляемый архетипом «козла отпущения» - неуместное или своего рода магическое слово, притупляющее ужас того факта, что в некоторой точке, все мы представляем собой губки для нечто такого, что мы воспринимаем как тёмное или неправильное. Личность с сильной психотической частью управляется этим состоянием до предела. Она привязываются через это мазохистское качество и не чувствует контакта с другим человеком. Боль отсутствия контакта занимает его место. Связывание подлинным путём означало бы доверие к другой личности на данном уровне; состояние, которое тотально инородно и только становится образом и однажды возможностью психотического уровня, который был открыт и сдержан.

Через аффекты психотической части, искажаются не только объекты отношений, но также могут быстро изменяться границы эго – так, что личность может чувствовать, что она принимает всё пространство, или что пространства нет вовсе. Дабы полностью избежать чувства «Я», анализируемый может ранить себя, проявить к себе насилие или действовать другими саморазрушительными путями. Чувство катастрофы могут иметь хроническую, часто низкого уровня форму, пробиваясь шокирующими способами, такими как убежденность, что всё, что человек говорит, будет полностью деструктивным. Ощущение потребности любого вида может быть равносильно чувству под угрозой убийства. Под воздействием психотической части, перенос может стать психотическим. Например, анализируемый может верить, что аналитик - это завистливый (или иным образом деструктивный) родитель. Для аналитика, главная особенность такого переноса состоит в чувстве странности в отношении анализируемого, когда его (или её) психотическая часть активирована.

Переживания безумия

Опыт психотического переноса мимолетен и легко прекращается аналитиком и пациентом. Например, анализируемый мужчина, страдавший от пожизненной жалобы на тревогу, страх близости и отсутствие осуществления своих природных талантов, представил психотический материал, в котором аннигилирующие противоположности создали для меня значительную путаницу. На сессии, в то время как я пытался сосредоточиться на нём, мой ум не только блуждал, но также становился пустым, когда я попытался перефокусироваться на его коммуникацию. Я сохранил очень мало от этого обмена и нашел невозможным поддерживать линейный, дискурсивный процесс следования его мыслям. В отличие от диссоциации, которая невротична и в которой человек последовательно уходит в фантазии и мысли, в психотическом уровне мои мысли распались в бессвязность, и любая причинно-следственная последовательность была крайне затруднительной. Если я делал высшее усилие в концентрации и пытался заодно привлечь свой разум, я обнаруживал, что мои мысли становились столь плотными, что оказывались бессмысленными. В то время как в этом примере я проделал небольшую работу с беспорядочным состоянием (моим собственным или его) и по существу позволил ритмичные колебания, с областями ясного повествовательного акцентирования на хаотических эпизодах, он получил пользу, наблюдая тот факт, что я в действительности затронут его воздействием.

Другая сессия началась столь же фрагментарно, и в это время я смог остановить собственный диссоциативный процесс и заметить, что анализируемый также в сильном диссоциативном состоянии. Он уподобил это состояние тому, что всегда случалось с его матерью. Затем я предположил, что он может окрасить или нарисовать это состояние. С этим предложением, он застыл и в высшей степени нехарактерной для него манере, стал антагонистичным. Поле между нами внезапно стало неприятельским. Я спросил его об этой враждебности, и он сказал, что я прошу его сделать нечто, напоминающее ему о его матери. Но на карту поставлено было нечто большее. Я предложил ему зарисовать нечто, т.е. активно столкнуть эту область с его собственной, ибо это вторгалось в его повседневную жизнь. На мгновение, он потерял чувство того, кем я был, и поверил, что я был его матерью. Когда он восстановил своё чувство того, кем я в действительности являлся, он ужаснулся. Было ясно, что его диссоциативный процесс, буквально уничтожавший его способность думать, сам по себе был защитой против более странного фонового состояния, где объекты теряли свою реальность, так как ассимилировались его внутренней материнской фигурой. Через активное вовлечение этих безумных областей, постепенно появлялось чувство сдерживания, и его психотические состояния уменьшились.

Как правило, такие хаотические уровни опыта со временем проходят, часто за краткий период, или же остаются своего рода присутствием, создающим туманность в аналитическом взаимодействии, чувстве «подвешенности в пространстве» обоих людей, даже несмотря на то, что диалог может осуществляться, сновидения могут интерпретироваться, а внешние события приниматься во внимание. Спектр таких состояний простирается от сильного возмущения в разуме аналитика (который препятствует любой фокусировке на протяжении сессии) до меньшего беспокойства, представляемого своего рода неясностью, внутри которой человек зачастую все же может функционировать. Эти состояния - симптоматические для области безумия, которая более успешно защищена, чем в случае психоза, но безумие продолжает господствовать над интерактивным полем и может быть легко отвергнуто аналитиком и точно также анализируемым. Аналитик может обратиться к более рациональной стороне пациента, поскольку ученый склонен скорее наблюдать регулярность физических систем, нежели хаос.

Природа третьей области часто очень эфемерна и трудна для захвата и удержания осознанием человека. Например, Нелл – анализируемая женщина, страдавшая от длительного шизоидного расстройства, представляла свои проблемы в аналитической групповой сессии. В один момент, один из членов группы спросил её – где её гнев присутствует на представленной ею изображении? «Я не могу иметь с этим дело сейчас», ответила Нелл, как будто она не могла выносить любой помехи своей презентации. В ответ другая персона в группе отметила: «Когда вы говорили это, я почему-то чувствовал себя как сброшенный со счетов, как если бы вы вдруг тотально захватили контроль, и я в действительности не знал, что произошло». Еще один человек в группе добавил:

«Я был столь оскорблен вами последнее время, что на самом деле забыл об этом. Не знаю почему я был столь разъярён, но на момент я полностью потерял контроль, и ощутил себя униженным тем, что я сделал и сказал. Всё, что мне удалось выяснить, так это то, что в последнее время я ощущал полное отвержение. Это напоминает мне о моём отце, но до некоторой степени. И я, на самом деле, не понимаю полностью мою реакцию, которая была столь чрезмерной, что я как бы имел психотический мини-эпизод»

В то время как Нелл и другие люди в группе размышляли о своих реакциях, я начал осмыслять свой опыт с ней и смог вспомнить некоторые подобные чувства подобно тому, как она воспринимала своё недовольство - способами, которыми я переживал игнорирование и контроль. Я вспомнил случаи, когда она говорила: «Я не могу иметь с этим дела сейчас». В эти моменты, к примеру, присутствовала дискомфортная странность того способа, каким она осуществляла контроль, но я отклонил её в контексте одновременного призыва «просто уйти» и не иметь дела с некой поднявшейся проблемой. Я не сосредотачивался на том, каким странным был её комментарий. С одной стороны, она казалась молящей о том, что столь слаба, что просто теряет нить того, что говорит; с другой стороны, она доминировала и определяла то, что будет, а что не будет обсуждаться. Но поведение Нелл обрисовывает нечто большее, чем просто несоответствие между слабостью и силой, её «я-не-могу-обсуждать-это» - это подтекст в сравнении с её «контролирующим, пренебрежительным» отношением.

В то время как я, будучи в группе, сфокусировался на её требовании (чтобы мы «просто ушли»), кое-что о ней и том, что она сказала, не было легкодоступным или простым для «усвоения». Вместо этого, преобладало чувство странности. Я чувствовал, что часть сессии стала аннигилировать в вопросе, и взамен к бытию пришло пустое пространство. Кроме того, если в группе мы теперь просто «шли», как она этого хотела, я чувствовал, что нечто не было усвоено, как если бы это был проглоченный камень. Тем не менее, мы все, казалось, чувствовали непреодолимое желание (дискомфортное чувство), и появилось сопровождающееся качество умственной пустоты. В то время как все мы пытались разобрать не только переживания вышеупомянутых двух людей в группе, обладающих поведениемя Нелл, но также наши собственные чувства и состояния. Нелл предположила, что говоря, казалось бы, пренебрежительные вещи, она чувствует себя очень сильной. Она добавила, что особенно в эти моменты, она знала, что у неё есть две части её: первая – это испуганная девочка; и другая, очень сильная взрослая.

Когда она предложила эту идею, чувство тревожной чудаковатости начало испаряться, и отозвалась путаница предыдущих моментов. Теперь, казалось, она объяснила случившееся с ней, и мы снова могли двигаться дальше. Мы смогли признать, что склонны и не знать «как», и не хотеть дальнейшего исследования. Но поскольку чувство странности начало уходить, мне удалось поймать его, как уходящего духа, обманывающего всех нас, и, по крайней мере, в этот момент он не преуспел в улёте. Начальные размышления двух человек создали основу для постижения этого, подобного трикстеру, духа, даже если сейчас они были счастливы освободиться от своих переживаний (столь дискомфортен был групповой опыт Нелл и столь многое делало его пренебрегаемым любой формой познания).

Еле-еле цепляясь за осознание того, что имеет место предшествующий момент, мне удалось привнести обратно моё чувство замешательства. Тогда я понял, что это был не просто вопрос двух аспектов у Нелл – маленький испуганный ребенок и сильный, властный взрослый. Скорее, странность состояла в том, что эти два качества сплавились вместе в единый узел. Это слияние силы и бессилия, слабости и тотального контроля, хрупкой и стальной структур, нужды и тотального отказа от необходимости, доминировало в тот момент. И то, что эти противоположности не соединялись и не разделялись, было очень странно. Вместо этого, возникло странное качество, которое столь дезорганизовало нормальные восприятия, что тенденцией каждого было просто позволение мгновению произойти. Захват момента в группе был чрезвычайно затруднителен: кто хочет «поймать» физическую боль и дезориентацию в надежде получить проблеск фрагмента смысла происходящего? Вместо этого, мы могли бы отделить свои неупорядоченные умы от нашей физической боли: для меня это терзающее чувство в груди; крутящее чувство в желудке для другого и приступ болезненной тошноты для еще одного члена группы. И в этом разделении тела и ума мы на секунду утрачиваем осознание того призрачного существа, которое появилось на столь краткий миг.

Фокусировка на этом преходящем эпизоде аналогична тому, о чем алхимики Ренессанса говорили как о «фиксации» Меркурия, дикого, хитрого, шаловливого и демонического существа, порхающего от человека к человеку, сеющего опустошение, и которое - всё еще источник искупления от любого старого, увязшего сознания. Для нашей групповой ситуации, «фиксация» Меркурия означала связывание чувства физической боли и умственной путаницы, и пустоты. Только затем мог быть «схвачен» момент странности.

И только теперь мы могли овладеть парадоксом в жизни Нелл, а также в жизни группы. В зависимости от степени, в которой мы успешны в «фиксации» Меркурия, мы обретаем понимание как полностью несовместимые качества могут комбинироваться, хотя и в очень странной и лишенной смысла манере. В алхимии, понимание этого деструктивного парадокса становится дверью к его трансформации в творческий парадокс. Алхимики рисовали картины своих гермафродитов как негативные, энергетически-унизительные и беспорядочные состояния ума, которые, однако, трансформировались в позитивного гермафродита, который представлял новый и превосходящий порядок. В негативном гермафродите, две противоположности никогда не сливаются в символическое третье состояние. Вместо этого, противоположности сохраняют своё разделение, подобно двум половинкам, склеенным вместе. В позитивном стадии гермафродита происходит подлинная трансформация, и Двое становятся Третьим. Цель алхимического opus (которая на даётся легко) требует, чтобы индивид прошел через очень запутанный алхимический хаос, который был sine qua non для трансформации, и который мы мельком увидели в частичке безумия Нелл.

Нелл, своим несколько бесцеремонным путем, перенесла этот элемент безумия всем в группе. Теперь у каждого из нас был шанс увидеть такие состояния внутри самих себя. Например, женщина, ставшая настолько разгневанной на игнорирование своих чувств, приходила к пониманию того факта, что эта озлобленность Нелл, в сущности, обладала кратким психотических эпизодом и в её собственной жизни. На мгновение, на время инцидента, вся реальность в отношении того, кто такая Нелл, исчезла для неё. Она могла начать видеть не только то, что было вызвано игнорированием, но также тот странный путь, в котором существовала неприкрытая безумная область в ней самой. Люди, встречающиеся с этими областями, как правило, склонны к испугу, ибо области безумия нападают на любой смысл порядка и значения; и часто чей-либо защитный ответ очень гневен. В свою очередь, этот гнев разыгрывается или же мазохистским образом восстаёт против самого человека. Необычайно, когда кто-то является объектом безумных частей другого, вперемежку смотря на своё собственное безумие. Однако, в данной группе, эта динамика могла теперь обращаться к каждому, кто открыт для такого исследования. Но такое исследование зависит от удержания неуловимого чувства безумия, чувства странности, которое, подобно безумному богу Дионису, пришло в эту группу. Входя в область непрошенным, Дионис может очистить тех, кто принимает своё сумасшествие, но становится опасным для тех, кто его отторгает. Таким образом, группа пережила своего рода визит бога безумства. Мы могли отвернуть его простым отрицанием его существования или создав очень простой порядок – только признавая, что присутствовали оба состояния. На самом деле, такое отрицание почти произошло, когда Нелл рассказала группе, что она знает, что у неё есть две части. Внезапно, странная природа момента изменилась, словно этого качества никогда не существовало.

Ухватить такие моменты крайне сложно. Если Нелл не была бы готова участвовать в стремлении возвратиться к странности её коммуникации, тогда любые попытки членами группы поступить так переживались бы как гонение. Но хитрая природа её безумного сектора, несомненно, всё еще не укрощена. Все мы начали действие с групповой сессии, когда она попросила группу обращать внимание всякий раз, когда мы «переживаем её» путями, требующими исследования. Еще раз уклончивая странность проникла в комнату. Мы могли бы (и хотели бы) избежать этого посредством расщепления, но группе удалось попытаться удержаться за странное ощущение новой просьбы Нелл. И вот теперь все стали довольно утомлёнными. Спрашивать её, действительно ли она хочет продолжить исследование, казалось несколько бесполезным. У нас возникло ощущение, как будто бы мы гнались за своими собственными хвостами. Огромная путаница обусловлена тем фактом, что её, по-видимому, рациональное требование сопровождалось чрезвычайным иррациональным чувством (разделяемым нами всеми) тотального нежелания исследовать то, о чем она спрашивала. Она пыталась помочь и, в конечном итоге, сказала: «Я знаю, что у меня есть две стороны». В какой-то момент, её утверждение даже стало забавным. Теперь она также видела гораздо больше из происходящего, чем смогла постигнуть к настоящему времени.

Что может быть получено благодаря данному исследованию? И, говоря языком алхимической метафоры, удалось ли снова сбежать нашему неуловимому Меркурию? Можем ли мы стать лучше, передавая расщеплению бразды правления? Мой собственный опыт показывает, что психе более великодушна (по крайней мере, иногда), чем всё это. Удерживание безумных моментов, даже несмотря на их исчезновение, и затем их восстановление, снова и снова, обладает трансформирующим эффектом. В некотором смысле, сдерживание безумия, даже краткое, создаёт нечто драгоценное (каплю эликсира), и пока человек верует и позволяет процессу постепенно исчезать, а, при активном старании, неоднократно сгущать, этот эликсир может обладать мощный влиянием на хаотический уровень, что нам и требуется.

Внимание к моему собственному туманному и диссоциированному состоянию помогло анализируемому мужчине углубить свою способность распознавать лимитирующую силу своей психотической области. Этот человек страдал от серии неудач в отношениях и растущего чувства отчужденности. Он начал сессию с замечания о своем чувстве развития лучших отношений с одним из своих детей. Я получил это, казалось бы, замечательное заявление, с «ментальным туманом», внутри которого я мог бы легко исчезнуть из контакта, позволяя ему идти к другой теме, как он и собирался поступить. Внутри этого туманного пространства я также имел тенденцию немедленно позабыть то, что он только что сказал. Перед этой сессией, анализ раскрыл психотический сектор, который прежде был спрятан его немалым страданием, разделяющими защитами, интеллектом и психологической проницательностью. Но, в конечном счете, стало ясно, что когда он был властным и безжалостным по отношению к другим (например, атакуя своими идеями своих сотрудников), то, на самом деле, он действовал через проекции, где эти люди в действительности были его матерью, которая на протяжении всей своей жизни была психотиком. Как результат этой предыдущей работы, я поинтересовался - что если мои диссоциативные тенденции с ним были знамением того, что его психотическая часть, возможно, предшествовала его новообретенной озабоченности по поводу своих детей. Таким образом, я спросил его, почему он считал, что ему следует исправить эти взаимоотношения. Он удивился моему вопросу, так как для него это было ясной вещью, которую следует сделать. Но вспоминая нашу предыдущую сессию, где он обнаружил свои психотические части, он признал, что его властное поведение, которое бессердечным образом не наблюдала собственную реальность его ребёнка на протяжении многих лет, в значительной степени несло ответственность за создание проблематичных отношений, приводивших его теперь к столь сильной боли. Когда он набрался достаточного мужества для признания того, что его психотические части все еще были оживлены и едва интегрированы, он заключил, что такое «исправление» было далеко не простым и, вероятно, бредовым (по крайней мере, в настоящее время). Это осознание создало для него значительный дискомфорт, и гнев по отношению ко мне далее помогал появиться сознанию этого властного и нарциссического поведения. Но это осознание также приводило его к пониманию его ограниченности этим теневым качеством.

Потом у него было замечательное сновидение, которое обнаружило едва сформированного ребенка женского пола. Ребенок был очень грустным, когда безуспешно пытался коснуться своих ушей. Анализируемый взял ребенка и помог ему коснуться своих ушей, и когда это произошло, ребёнок засиял от радости. Сновидение представляет сокровенное исправление способности выслушивать – того самого действа, который устранялся его грандиозностью. Этому трансформационному акту способствовало его умение чувствовать ограниченность своими психотическими частями. Наконец, через опыт существования, ограниченного его психотическими частями, появилось основание для выслушивания других, и чувство себя, всегда ускользавшее от него, начало укореняться в его психе.

Содержание деструктивных и бредовых качеств безумных частей

Неинтегрированные безумные области могут быть очень деструктивными. Например, человек, пытавшийся построить карьеру на фондовом рынке, начал со мной сессию с разговоров о его конфликтах на работе, и я вскоре обнаружил, что пребываю в своего рода оцепенении. Мой разум не мог следовать за ним более нескольких секунд. Я отметил это состояние, пытаясь столь строго, насколько мог, сфокусироваться на нём и понял, что я не могу это сделать. Я позволял этой диссоциации продолжаться, возможно, около 10 минут, хватаясь за области стабильности в его сообщении, комбинируя вместе нечто подобное нарративу из этих островков доходчивости, а также отметил, как я был по существу запутан тем, что он говорил. Эта путаница характеризовалась моей неспособностью запомнить то, кто кем был из определенных людей в этом нарративе, и я вовсе не был уверен, что смогу сказать что-либо без оправдания по поводу того, что я не следовал за тем, что он только что сказал. Я мог бы бороться с этой путаницей в несколько героической манере, работая над подчинением моего собственного ментального состояния, и в процессе разглядеть то, о чем он говорил, но я, казалось, с треском провалился. Вместо этого, я решил сосредоточиться на том, что в тот момент происходило в моем разуме. Я осознал, что мой ум ощущается как «надломленный». Таким образом, я спросил его, чувствует ли он своего рода внутреннюю атаку, и происходит ли раздробление его разума на мелкие части, что создаёт беспорядочность в разговоре. Он с готовностью признал эту внутреннюю атаку, спрашивая как я об этом узнал, и, стыдясь, согласился с этим, зачастую хроническим для себя, переживанием.

Так, я, по крайней мере, установил, что между нами существовало очень хаотичное состояние, и что безусловное нечто множество раз «подгоняло» его собственные ментальные процессы. Теперь я взял дополнительный шаг рефлексии, в отношении себя, по поводу тех противоположных состояний ума, присутствовавших внутри его хаотического состояния. Мог ли я различить противоположности среди доминирующей фрагментации и легкомысленности? Задавание этого вопроса непосредственно ему, помогло ему стать менее хаотичным, и он начать думать о взаимоотношениях, которые у него когда-то были.

Теперь он мог связать противоположные состояния с прошлой подругой - когда у них бывали бурные споры, а затем они чувствовали себя сексуально возбужденными и занимались сексом. Но это было не так просто, поскольку секс и состояние любви, которое он на мгновение чувствовал, быстро искажались. Это было так, как будто бы ощущаемое им отвращение быстро «заражалось» появлением Эроса. Далее он мог ассоциироваться со сходными состояниями со своей матерью. Он никогда по-настоящему не чувствовал любовь, которая была просто любовью. Вместо этого, ощущаемая любовь была развращенной, подлой и не заслуживающей доверия как позитивное чувство. Таким образом, в результате вопрошания противоположностей возник своего рода порядок. Теперь я мог сосредоточиться на нём, а он на мне. Некоторая неясность всё еще присутствовала, но это не было близко к тому, что существовало ранее. Как только он становился более «помешанным» в своей рефлексии, чувство хаоса между нами возвращалось. Это была периодичность хаотического опыта, которая предсказуема в смысле следования из любого расщепления тела-ума.

В некотором смысле, у меня появился своего рода контейнер для его переживания. Противоположности существовали, но он пребывал на одной стороне и, например, чувствуя любовь, мог быстро и довольно круто перепрыгнуть на другую сторону, где любовь и ненависть оказывались в слиянии. Затем он смещался исключительно к чувству ненависти, ссылаясь, например, на определенные детские переживания, и появлялось больше упорядоченности, даже чувство связности (Эрос между нами), а затем - возвращение к туманности, по мере того, как всё это исчезало. Находились ли мы, говоря языком Теории Хаоса, в «странном аттракторе»? Любое небольшой сдвиг моего внимания не приводил к упорядочиванию, существующему для помутнения и преобразования. Цельный процесс требовал спокойствия. Но у него была форма, хотя и одинаковая, которая должна была раскрываться снова и снова.

Эта безумная область анализируемого ужасно влияла на его работу биржевым маклером, а идентификация и начало сдерживания привели к последующему осознанию его пагубного поведения:

Если я получаю прибыль, рынок терпит поражение, и следующие позиции для входа будут плохими. Так, я удерживаю свою позицию, даже несмотря на все показатели, говорящие, что я не должен этого делать. Теперь ясно, что я должен был выйти раньше, но не стал так поступать. Я потерял. Но я не могу выйти, и не могу оставаться. Оставаться глупо. Только чудо может выручить меня.

Если рынок падал вниз, и он был «резким» (т.е. полагал, что он будет падать дальше), то он хорошо работал, поскольку другие, бывшие, например, в акции, несли потери, так как долго двигались. Так, резким движением, он отделился от остальных, в этом случае потерявших. Но если рынок смещался вверх, он не делал изменений и шел дальше, поскольку это означало присоединение к тем, у кого он выигрывал. Как правило, момент таков, что он должен быть способен почувствовать отделение от других - «быть индивидуальностью», по его словам. И только в падении рынка он мог чувствовать свою индивидуальность. Таким образом, он мог выиграть тысячу долларов, когда рынок шел вниз, но когда условия изменялись, он оставался с этой позицией, самоуверенный, что рынок снова спустится вниз, хотя каждый технический указатель, которому он доверял, показывал обратное. Он был захвачен этой позицией, и всегда терял всё полученное, и больше. И ничто не останавливало его. На всем протяжении, он потерял тысячи долларов. Измениться и пойти с победителями, стать одним из них, для него означало быть подобным служащему, как это следовало из его собственной системы. «Не я! Я индивид!» - восклицал он, в самоиздевательстве, которое не могло скрыть его странную правду.

Такое саморазрушительное поведение запускалось его психотической областью. Внутри этого сектора своего бытия, он изводился жадным преследованием слияния со своей матерью, и равномощным движением к сепарации. Остаться с каким-либо её представлением означало его смерть, так как он находился в невозможном состоянии тоски, связанной с тем, чего у него никогда не было - а именно любви и аккуратности, столь необходимых ему для процветания. Но всё это отсутствовало, а жесткая, властолюбивая мать была всем тем, что он знал. Таким образом, он остался слитым, в своей психотической области, с этим отсутствием, и, в то же самое время, пытался избегать своего невозможного состояния, всегда проваливаясь, совершая психический суицид. В вопросах же торговли, сопровождение выигрышной тенденции, включающую других, вызывало у него чувство ужаса и мучения в слиянии с недостатком любви и полным раболепием. Только сепарация была безопасной, и он отделялся от всех издержек, что достигалось только через бредовые убеждения и финансовое суицидальное поведение. Он совершал такую сепарацию посредством фонового чувства всемогущества и всеведения. Он знал лучше всех; остальные инвесторы были «простаками». И тысячи, тысячи потерянных долларов с трудом проделали вмятину в его системе убеждений. Делать что-либо, что присоединяется к другим, разрабатывать систему, которая будет работать и следовать тенденции, которой следовали другие, для него было те же самым, что и соединение с его матерью. Отделение, любым возможным способом, ощущалась как абсолютная необходимость. В то время как для многих людей, выигрыш означал бы акт сепарации, для него это могло означать раболепие.

Психотические части не могут постоянно интегрироваться без их принятия, что неизменно приводит к объединённой Самости. Было бы глупо иметь чрезмерно оптимистичное отношение, как это показывает следующий пример.

Мужчина, много лет анализирующийся по Юнгу и годами страдавший от сексуального и агрессивного насилия, причиняемого ему отцом, часто имел удивительные сновидения с Самостью. На одной сессии, он рассказал очень тревожный сон:

У меня был кусок радиоактивного черного углерода, у которого было внутреннее, красное свечение… Пока я двигался с ним вместе и не поставил его, он не разражался в пламя. Мне было интересно, каков по длительности его жизненный цикл. Как долго он удержит это тепло? Как мне распорядиться им? Я не знаю ответа на эти вопросы. Мне пришло в голову, что я могу бросить его в море, но я решил не делать этого.

Углерод (источник будущего алмаза), со светящимся, радиоактивным центром – это образ структуры Самости этого мужчины внутри психотического процесса, символизируемым радиоактивностью. Эта нестабильность ясна в сновидении, так как человек не может переносить радиоактивный материал без отравления. Для защиты, этот мужчина часто прибегал к инфляционным идентификациям с жестким, принудительным отцовским образом. Самость была для него реальностью лишь в определенные моменты и никогда не воплощалась.

Но даже в менее серьёзных случаях, когда аналитик встречается с психотическим сектором в анализируемом, часто задаёшься вопросом – как нечто целительное выходит из опыта ошеломляющего беспокойства, ужаса, смятения и унижения, которые, в конечном итоге, сводят человека к маргинальному функционированию. Такое беспокойство всегда преобладает в любом аналитическом процессе. Но иногда, сны могут рассказать нам, что мы взяли положительный след, несмотря на присутствие хаоса в переживании анализируемого (Шварц-Салант 1982, 53 - 60).

В ходе такого опасного и пугающего процесса, женщина, заполненная тяжелыми приступами параноидального недоверия, видела во сне:

Я должна исследовать, наблюдать и заботиться о сумасшедшей женщине – она делает вещи, которые другие не делают. Присутствует сильное чувство важности. Я должна видеть, что она получает безопасность с другой стороны, поскольку она безумна и бесстрашна. В её безумии – её отвага.

Храбрость анализируемой рисковать, подвергая своё параноидальное безумие анализу, несмотря на её страх получить от меня отказ, имела жизненно важное значение.

Психотическая часть, спроецированная на другого человека, или доминирующая структура внутреннего мира субъекта, искажают реальность. Обычно преобладают злорадные образы в сочетании с качествами личной родительской фигуры, зачастую производящие странные объекты, которые кажутся неподдающимися пониманию. Когда личность начинает интегрировать свою психотическую часть, это расширяет нормальное эго-сознание личности, но тревожным способом; ибо эго знает, что в областях безумия, оно не контролирует мысли и поведение. Аффективное поле психотической части пытается подать эго сигнал, что оно может действовать очень разрушительными способами внутри иллюзии нахождения под контролем. В некотором смысле, психотическая часть – это открытая рана, порождающая заблуждение; но принятие эго ограничений своего сознания и его собственной способности контроля может создать заботливое отношение к душе. Как говорит Лакан, «Не только человеческое бытие не может быть понято без безумия, но не было бы и самого человеческого бытия, если бы оно не несло в себе безумия внутри себя самого же - как предел своей собственной свободы» (1977).

Следующий пример иллюстрирует тайную и смертоносную природу психотической фантазии, которая была склонна проецироваться на мир и искажать отношения. Такие крайние содержания часто очень сложно сжать в любой вид согласованности, поскольку они не вписываются в идеальный образ аналитика, который есть у анализируемого.

Например, после шести лет психотерапии со мной, мужчина, действовавший ниже своих возможностей и в сфере отношений и в работе, и который переживал паническую атаку, когда пытался расширить свои горизонты, начал раскрывать уровни ненависти к отцу, основанные на экстремальном физическом насилии. Эти области были диссоциированы и анализу ранее никогда не удавалось успешно сфокусироваться на них. Когда он подвергался избиениям, он никогда не выплакивался, пытаясь нанести поражение своему отцу через диссоциацию от боли. Этот процесс, в конечном итоге, стал внутренним разделением, в котором он отрицал значительность этого насилия. Для нас оказалось несколько шокирующе начать чувствовать ужасные последствия действий его отца, так как они оставили ему экстремальное недоверие ко всем авторитарным фигурам. Взаимодействуя с миром, анализируемый всегда бессознательно преобразовывал людей, с которыми он взаимодействовал, в своего отца. Предстоящие встречи с людьми могли привести к бессоннице и почти подавляющей тревоге, которая исчезала при фактических встречах, когда реальность преобладала, и проекции, подобные психотическим, уменьшались. Эта ситуация на протяжении всей жизни была всё более болезненной, поскольку он был личностью необычного интеллекта и творчества; но оба этих качества лишь косвенно реализовались в мире как результат психотической (т.е. искажающей реальность) природе этого комплекса.

Во время одной конкретной сессии, анализируемый сослался на нечто, что делал с ним его отец, и я начал чувствовать интенсивный гнев по отношению к его отцу. Этот гнев был чем-то таким, что я чувствовал прежде, и я был в состоянии помочь ему с его собственной яростью, разоблачая совершенное насилие. Но теперь повторение этого процесса ощущалось чрезмерным, ибо я не ощущал, что больший гнев окажется плодотворным. Скорее всего, здесь предполагалось что-то еще. Описать как кто-либо обретает свойственный мне тип восприятия, всегда сложно. Обретение этого восприятия требует готовности отпустить «знание о» его ярости к отцу или его ярости ко мне в процессе переноса, и стать открытым для «незнания». С таким намерением, возникало новое восприятие, которое я называю «видением» процессов в психотической области. Анализируемый не только ненавидел или хотел убить своего отца, но под воздействием психотической области он, на самом деле, верил, что убил его. Глубокая тайна внутри него была раскрыта: он был убийцей, а не просто человеком, преисполненным ярости и желанием уничтожить своего отца.

Мне было очень сложно увидеть его как убийцу. Но для него было критически важно, что я вижу и понимаю его заботу о своей тёмной тайне, и что он структурировал свою жизнь для избегания видения или овладения увиденным. Это восприятие сопровождалось чувством, что на данным момент, он стал мне незнакомым.

В его случае, разница между психотическим расщеплением и невротической диссоциацией очевидна. Психотическое содержание, что он в действительности убил своего отца, не оберегалось невротической диссоциацией. Скорее, психотическое содержание относилось к глубокому, более примитивному уровню, который алхимики изображали как нижние воды Фонтана Меркурия, первая гравюра в RosariumPhilosophorum.

В результате такого искажения создаются громадные сложности. Например, становится возможным мнение, что примеры действительного физического насилия жертве только кажутся реальными, из-за силы этих внутренних, психотических искажений. Для этого пациента, «его убийство» его отца было как реальная тайна фактического преступления. Аналогично, психический инцест с жертвой мог быть как реальный и фактический инцест. Следовательно, и аналитик, и анализируемый могут легко запутаться в том, что произошло на самом деле. Кто-то может сказать, что все эти вопросы касаются внутренней фантазии, поскольку они столь значительны. К сожалению, такая редукция не полезна, так как если нечто действительно произошло и отрицается, события займут местопребывание в психотической области: личность будет чувствовать себя сумасшедшей. Таким образом, необходимо возвратить истинное восприятие и историю как только это возможно, чтобы уменьшить силу психотической области и потребность в разделительных защитах, которые беспрестанно ослабляют личность.

Я всегда видел этого человека как компетентного, открытого и храброго. Тем не менее, во время анализа, он, казалось, развивался мельчайшими шагами, несоизмеримыми с тем, каким я (или любой другой в его жизни) видел его. Было ли это позитивным смыслом его обольщения, результатом того, каким бы он хотел быть наблюдаем, в противоположность убийце? Я видел его как абсолютно искреннего, кого-то, кто всегда делает расчет на правду или попытку быть правдивым. Я очень его уважал. На самом деле, у него были эти качества. Вглядываясь в прошлое, я знаю эти качества в других с сильной психотической областью. Но был ли этот путь наблюдения его контрпереносной реакцией, предоставляющей зеркало для того способа, которым он видел себя? Научился ли он видеть себя таким образом, вместо противоположного видения, которое всегда таилось в нём? Этот нарциссический образ себя подтверждал существование только одной противоположностью внутри психотического сектора: другим абсолютным образом был убийца.

Перед этой сессией, моя работа с ним характеризовалась качеством дезинтеграции, которое делало моё внимание блуждающим и разломленным, если я быстро не удерживался от восприятия качества аннигиляции, влияющим на моё сознание. Фокусировка на любом моем восприятии этого пациента была недолгой. Моё восприятие брало другой фокус и в процессе, воспоминание того, что прежде происходило, было крайне сложным. Усилие обычно не удавалось, и я восстанавливал свою память о том, что случилось, только когда моё предшествующее восприятие «качалось» назад в моё осознание, как будто само по себе. Тогда я терял память предыдущего состояния. Тем не менее, когда я имагинально видел его глубинную тайну (что он был убийцей) это колебание пропадало. Как правило, всякий раз, когда я терял поле зрения этого видения его безумия, колебательная диссоциативная динамика анти-миров возвращалась.

Раскрытие заблуждений внутри психотической области часто критически важно. Например, закончив роман, анализируемая женщина не имела отношений несколько лет. Ситуация казалось странной, поскольку она была привлекательной и никогда не была так долго без отношений. В курсе анализа, она поняла, что придерживается бредового убеждения, что взаимоотношения, на самом деле, не закончились, и что мужчина вернётся. В части её разума, связанной с психотической областью, она все еще была с ним. Кроме того, тем же самым бредовым путём, она все еще была со своим отцом. Тотальность этого убеждения очень странна, так как побуждает аналитика видеть это скорее в качестве метафоры, а не психического факта, так как истина, которую личность не ставит под сомнение, все еще не возникла в сознании.

Аналитик должен научиться смотреть в хаотические области и пытаться предоставить/обнаружить своего рода контейнер, дозволяющий динамики этих областей. Это действие – неотъемлемая предпосылка для изменения, ибо психотическая область часто представляет собой prima materia, и содержит ключи к трансформации. Таким образом, зачастую необходимо обращаться к психотическим областям, когда они – проблемы заднего плана, никогда полностью не доминирующие на сессии и не полностью ломающие повествование.

Проблема, которая появляется далее – вопрос о том, как человек «вмещает» хаотические состояния ума.Сдерживаются ли они воображением другой личности, как в случае грёз матери по поводу страданий её дитя? Или требуется другой вид сосуда? Опыт показывает, что «третья область» как интерактивное поле может быть чрезвычайно творческим контейнером, посредством которого внутренняя жизнь анализируемого и восприятия аналитика могут значительно проясниться, а взаимоотношения между пациентом и аналитиком углубиться.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская алхимия, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"