Перевод

Глава 5. Преобразующая сила интерактивного поля

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Натан Шварц Салант

Таинство человеческих взаимоотношений

Глава 5.

Преобразующая сила интерактивного поля.

Воображение и проекция внутри поля

В 1916 году Карл Юнг начал разрабатывать концепцию активного воображения. В этом подходе, образ сновидения или фантазии связывается с внутренним, имагинальным диалогом, где практик понижает уровень своего сознания и «зависает» между бдительной сознательной позицией и слиянием с образом (Юнг 1960, 8: параграфы 67 - 91). Таким образом, человек может воссоздать сновидение, фантазию или диалог с внутренней фигурой, тем самым зачастую достигая значительного преобразующего воздействия. Наша внутренняя жизнь появляется как ответ на наблюдение, что сильно напоминает человеческий ответ на эмпатию или зеркальное отображение – эту точку зрения Юнг наиболее сильно отстаивал в 1952 году, в работе «Ответ Иову», где заявлял, что сознание человеческого Божественного образа воздействует на собственное сознание Бога (Юнг 1969, 11: параграфы 564 - 75). Как правило, внутренняя структура, дающая ответ на сознательное внимание, может изменяться от навязчивых и негативных агрессивных форм в сторону полезных и любящих. Юнг считал активное воображение существенным для любого основательного анализа.

Данный акцент на силе фокусировки и активном воображении – это краеугольный камень алхимии. Видение нечто в личности, подчеркивает Юнг, приводит к тому, что это приходит в реальность для этой личности (Юнг 1988, 1: параграф 616). Под «видением» понимается не обычное зрение. Это может происходить «через» глаза, в отличие от понятия «с глазами», или это может случиться как результат бессознательных восприятий, опосредованных телесным или эмоциональным осознанием.

Воображение – это всегда центральная концепция в алхимии. В первом или втором веке, Болос Демокритос, считающийся основателем греко-римской алхимии в Египте, связывался с притчей об открытии известной алхимической «Аксиомы Останеса», через «обращение с речью» к усопшему Останесу, т.е. диалог с его образом, с целью получения доступа к тайне (Lindsay 1970, 102). Снова и снова, на протяжении веков и наиболее явственно в эпоху Ренессанса, алхимическая литература настаивала на духовно-осведомляющем видении, появляющимся из взаимоотношений с бессознательным. Алхимик Ренессанса Ходжеланд цитирует средневекового арабского алхимика Сениора, говорящего о «видении» герметического сосуда, который «скорее следует искать, нежели описывать». И они оба говорят о видении глазами духа (Юнг 1968, 12: параграф 350). Алхимик Ренессанса Дорн пишет:

Существует в природных вещах определенная истина, которая не может быть наблюдаема внешним глазом… В этой [истине] лежит всё искусство освобождения духа от оков…

(Юнг 1968, 12: параграф 377)

Данное видение воспринимает структуры, которые не управляются принципом локальности и его разграничением между «внутренним» и «внешним».

В своей «Психологии и алхимии» (1968, впервые опубликована в 1944), Юнг размышляет о психологическом значении утверждения в алхимической работе De Sulphure - о том, что функции души находятся в теле, но огромная часть их жизни пребывает за телесными пределами (1968, 12: параграф 396). В то же время, Юнг интерпретирует это состояние «за пределами» как результат проекции. Однако, размышляя далее, в 1955 году, Юнг пишет в «Mysterium Coniunctionis»:

Вполне может быть, что предубеждения ограничивают психе бытием «внутри тела». Поскольку психе обладает непространственным аспектом, может иметь место психическое «внешнее тело», область, столь отличная от «моего» психического пространства, что приходится добиваться попадания наружу или использовать некоторую вспомогательную технику, чтобы сделать это. Если такой взгляд всецело корректен, алхимическое завершение королевской свадьбы в cucurbita может пониматься как процесс синтеза в психе «за пределами» эго.

(1963, 14: параграф 410)

Таким образом, Юнг миновал значительную дистанцию, двигаясь от понимания «внешнего» как бытия, ограниченного результатом проекции, к пониманию психического «внешнего тела» как существующей области, «абсолютно отличной» от содержаний внутреннего пространства. В сущности, понятие интерактивного поля, в котором происходит coniunctio (нечто подобное алхимическому cucurbita, сосуду трансформации) - это пространство отношений, которое не понимается в обычной терминологии в рамках трёх измерений.

Психологически, аналитик должен включить эту широкую идею поля в концепцию пространства, внутри которого имеют место все взаимодействия, если он создаёт контейнер, достаточно безопасный для вовлечения психотических процессов анализируемого. Например, в случае работы с психотическим переносом, если аналитик переживает вялое, диссоциативное состояние ума, коммуникация очень рискованна, поскольку взаимоотношения с пациентом могут быть маргинальными. Используя стандартные психоаналитические подходы, аналитик может попытаться преодолеть такое вялое состояние и начать чувствовать, что все эти реакции находятся «внутри» его собственной личности. Но выходя за пределы стандартных подходов, аналитик далее может удивиться, если признак бессвязности – это также качество интерактивного поля между аналитиком и анализируемым, качество, которое не только «за пределами его эго» в смысле контр-проекции, но существующее «внутри» пространства, содержащего аналитика и пациента вместе. В сущности, поле характеризуется двумя частями, формирующими противоположности, которые неминуемо аннигилируют одна другую внутри психотической реальности. И аналитик сможет быть более открытым к таинству «другого», если поразмыслит по поводу нахождения в этой области с анализируемым, с её аффектами и структурными состояниями, осмысляемыми как качества поля.

Как следствие, идеи, чувства, убеждения и идентификации аналитика и пациента сдвигаются к наблюдению и опыту поля. Теперь они могут представить себе поле как «третью вещь», которая существует без их личного содействия ей. Или же, они могут признать, что эти личные содержания существуют как проекции, создающие совместные, интерсубъективные состояния, эти содержания «третьей вещи», ощущаемые как независимые качества поля. Один из способов представления этих альтернативных онтологий – это размышление о внешней форме, обладающей своей собственной жизнью или процессом, не требующим спроецированных содержаний для своего определения. Но спроецированные содержания также представляют собой часть общей картины.

Для любого полноценного клинического взаимодействия, вопрос аналитика и анализируемого как субъектов поля, должен быть скомбинирован с вопросом аналитика и анализируемого как объективных наблюдателей процессов внутри этого поля. Такая комбинация – сущность алхимического парадокса, так называемая «Загадка Болонье», анализируемая Стивеном Розеном (1995, 127) как аспект алхимического сосуда, светящего удивительным светом:

Я – тело, у которого нет могилы.

Я – могила без тела.

Тело и могила в то же самое время.

Высказывание «Я – тело, у которого нет могилы» - это отсылка к проекции содержаний без вмещающего пространства поля. «Я – могила без тела» - суть отсылка к активности самого поля без ссылок на индивидуальные субъективности. «Тело и могила в то же самое время» отсылает к их парадоксальной комбинации, которая может происходить только как состояние между противоположностями внутри качества поля отношений per se. Мистерия, охватываемая аналитиком и анализируемым – это данный контейнер и содержимое в то же самое время. Переживая данное тождество, они должны получить опыт жизни между противоположностями; им следует познать эту «срединную жизнь», реальность, которую Тибетцы именовали состоянием бардо, а алхимики называли тонким телом.

Вообще, воображение – это ключ ко всему алхимическому opus (Юнг 1968, 12: параграф 394). И в этом духе, расширяя использование активного воображения Юнга как внутреннего диалога, мы можем применить этот акт к самому полю. Соединение воображения и поля утверждает удивительную содержащую силу.

Интерактивное поле как контейнер для хаотических состояний ума

Мы сможем лучше подступиться к сложности аналитического взаимодействия (особенно когда присутствуют разупорядоченные аффекты психотических процессов), если позволим самому полю, существующему между аналитиком и пациентом, быть аналитическим объектом. Тогда внимание аналитика будет находиться вблизи пределов аналитического пространства; внимание не будет равномерно приостанавливаться на содержаниях дискурса (или внутренним мире аналитика и анализируемого), но направится на само поле. Этот имагинальный процесс, подобный таинственному алхимическому сосуду, обладает содержащим эффектом, позволяющим нам обрабатывать материал, который в противном случае был бы слишком хаотическим и фрагментирующим сознание.

Когда психотическая область анализируемого организуется (при движении от потенциальности к активному состоянию), она воздействует на структуру поля, созданного диадой аналитик-пациент. Контр-перенос будет той точкой опоры, на базе которой возможны и успех, и неудача зацепления того, от чего зависит данный сектор. Но психотические процессы, сокрытые внутри того, что в иных случаях нормально функционирует, крайне легко обойти стороной. В общем, только лишь посредством активного участия этого поля, аналитик может собрать его в своём сознании и зафиксировать в достаточно стабильной форме, чтобы позволить его существу эффективным способом указать на анализируемого. Если нет волевого акта, то это обычно приводит к блужданию внимания аналитика в диссоциированном состоянии, до тех пор, пока аффект организованной психотической области не уменьшится, и эта область возвратится только лишь к потенциальному состоянию. Затем контр-перенос склонен отступить к туманной форме, внутри которой аналитик может воспринимать меньший (но все же значительный) уровень диссоциации и обособленности. Такой спад контр-переноса легко позволяет психотической области уклониться, и её процессы больше не будут восприниматься.

Рассмотрим наиболее типичные контр-переносные реакции, сигнализирующие об организации психотической области. Эти реакции также могут предупредить аналитика о необходимости волевого акта для зацепления интерактивного поля, вместо того, чтобы принимать более инстинктивный, снижающий болезненность путь отхода или диссоциации. Вот они: фрагментация сознания и чувство странности в анализируемом, а также сопутствующая тенденция исключать переживание состояний ума, вызванных процессом анализируемого, подчеркивая его самочувствие или силу эго.

В то время как психотическая область может проявлять интенсивное фрагментирующее качество в сознании аналитика и анализируемого, она также способна манифестироваться как пара аннигилирующих противоположностей. Например, аналитик в процессе слушания пациента может потерять фокус и не отзываться на то, что анализируемый только что сказал. Аналитик может ошибочно рационализировать, что такая потеря памяти – всего лишь результат усталости или отвлечения. Вместо этого, аналитик фактически переживает аннигилирующее качество противоположностей в психотическом процессе, который, в свою очередь, обладает очень разобщающим воздействием на сознание аналитика и его идентичность. Кроме того, противоположности могут комбинироваться, но они делают это не в виде символа, но причудливым способом, который вызывает чувство странности. Обычно аналитик пытается избежать этого опыта и пытается восстановить личность, в большинстве случаев известную вне таких моментов.

Контр-переносные реакции аналитика на организацию психотической области анализируемого порождают значительное сходство (хотя в чем-то и отличны) с состояниями шизофренического ума, характеризующими начальный этап психотического прорыва. В своей работе «Безумие и модернизм», Луис Сасс описывал эти начальные особенности, отмечая, что Европейские психиатры придают особое диагностическое значение «ощущению praexoc», чувству радикальной отчужденности, сопровождающему натиск психотического прорыва. В этом состоянии анализируемый не может описать, что он переживает; все обычные значения и согласованность исчезают. «Реальность кажется раскрытой как никогда ранее, и визуальный мир выглядит особенно и жутко, таинственно красиво, в высокой степени значительно, или, возможно, ужасающим в несколько коварном, но неописуемом аспекте» (Sass 1992, 44). Любое переживание пациента кажется бросающим вызов коммуникации, и господствует совместное и противоречивое чувство «осмысленности и бессмысленности, значимости и незначительности, которые могут описываться как ‘антипрозрение’ – опыт, в котором привычное оказывается странным, а непривычное привычным» (Sass 1992, 44). Контр-переносные реакции на психотическую область анализируемого не отличаются от этого «ощущения praecox». Они, несомненно, менее радикальны и менее интенсивны, но если аналитик активно входит в своё собственное состояние сознания и пытается воспринять процесс анализируемого, посреди интенсивных диссоциативных состояний, он зачастую может почувствовать «радикальное отчуждение», а также тенденцию ухватиться за значение, которое затем растворяется в бессвязность.

Процесс содержания чьих-либо восприятий психотических областей сходен с логическим паттерном, где аналитик склонен следовать за непсихотическими областями. Но аналитик переживает качественное различие, прежде всего, через свою контр-переносную реакцию. Когда нет образования психотической области, аналитик будет способен пережить состояние «подвешивания» чего-либо известного, и позволить свободному потоку идей, образов, аффектов и побудительных воздействий процесса анализируемого смешаться вместе, формируя то, что можно именовать хаосом. И поскольку сессия прогрессирует, аналитик обычно способен переработать контр-перенос, сновидения и фантазии в пары противоположностей (например, в состояния разума, разделённые посредством проективной идентификации, или связанные друг с другом как сознательно-бессознательная компенсация). В результате исходный хаос, который можно определить как Одно, становится Двумя. Такое «состояние Двух» в целом постижимо как две стороны огромного целого, и когда они соединяются посредством воображения аналитика, то могут привести к новому состоянию: Два становится Тремя, и это состояние может интерпретироваться или осознаваться как символ, соединяющий противоположности. Такая последовательность качественных чисел представляет собой часть «Аксиомы Марии», явно или косвенно обнаруживаемая в веках алхимического мышления. В клинической практике аналитик зачастую остаётся внутри первых трёх уровней аксиомы, но также существует клинический опыт (особенно когда активно зацепляется поле между аналитиком и анализируемым), в котором Три - это объединённое состояние, алхимическое coniunctio, приводящее к малому или большому проблеску трансцендентного состояния Единения, которое теперь – суть Четвёртое из аксиомы. Но даже без этого движения в здесь-и-сейчас клинической ситуации к Четвёртому, зацепление, приводящее к Третьему как к новому состоянию, может, в свою очередь, отразиться в сновидениях, которые дополнительно открыты для Четвёртого как более крупного и всеобъемлющего, или архетипического уровня.

Работа с психотическими областями бывает различной. Зачастую будет присутствовать переживание высокой степени фрагментации. Но это начальное, хаотическое состояние (которое часто возвращается на всем протяжении сессии) может раскрыть особый вид порядка в качестве пары противоположностей, даже когда эти состояния ума имеют тревожащее качество тотального уничтожения друг друга: осознание одного склонно колебать другое, и, в процессе, аннигилировать любое памятование или значение того, что только что обнаружилось. Двойственность, которую аналитик может воспринимать в данном примере, таким образом, очень отличается от того, что она собой представляет в нормальных процессах, ибо каждое состояние не расширяет другое, создавая большую целостность, третье состояние. Вместо этого, комбинация противоположностей создаёт странный объект – состояние, которое производит чувство странности по отношению к самому себе, и чувство чудаковатости и чуждости по отношению к анализируемому. Такое смешанное состояние также склонно переживаться как внутренняя мыслительная вялость, состояние, которое лишено смысла и не производит символического. В психотическом процессе, эта форма Третьего может позволить нам смотреть более глубоко, за его пределы, и мельком увидеть другое, Четвертое состояние, которое теперь представляет собой ужасающий Фоновой Объект. Вместо того, чтобы Одно стало Четвертым как позитивным нуминозным уровнем, оно становится более демоническим. Здесь мы видим тёмную сторону Бога. Например, мы видим образы злоупотребления и заброшенности столь невыносимыми, что они становятся слитыми с глубоко негативной архетипической образностью, лишающей личность свободы в отчаянии и безнадёжности.

Интерактивное поле может замечательно сдержать такие хаотические состояния ума. Например, другой биржевой маклер консультировался у меня по поводу своих трудностей с дисциплиной на рынке. Хотя у него были способности и интеллект для становления успешным торговцем, он едва экономически выдерживал в своих стараниях. Для него, фондовый рынок был «я-объектом», т.е. стабильность его идентичности была связана с восходящими или спускающимися колебаниями на рынке. Говоря аналитической терминологией, у него было нарциссическое расстройство личности. Когда я видел его, он обычно был разочарованным, беспокойным, замкнутым и отчаянным, поскольку провалил правильную оценку деятельности рынка. В таких состояниях, он рассказывал мне о своих трудностях, но мне было сложно слушать его более минуты, так как моё внимание неизбежно «скиталось», ведь он был столь внутренне диссоциирован. Все же когда я восстановил свой фокус и вспомнил, что он говорил, то осознал, что считывал, что он рассказывал мне, вместо того, чтобы слышать это. Моё внимание блуждало. В действительности, аффективное поле, с которым он был связан, окутало его повествование фрагментацией и скукой, и это коснулось обоих из нас.

В начале одной частной сессии, я позволил своему вниманию «зависнуть» внутри пространства между нами, и спустя некоторое время я начал представлять, что мы находились под сильным штормом. Я фокусировался на этом образе на протяжении сессии. В результате всё, что он говорил, легко слышалось мной и сопереживалось. Шторм был явно связан с его завистью и интенсивным беспокойством; тем не менее, интерпретировать это не было бы полезно. Наблюдая, что иногда на протяжении сессии шторм имеет сдерживающее влияние не только для меня, но и для него, я вслух рассуждал о его жизни как о чудовищном усилии перенесения шторма после шторма. Он закончил сессию, рассказывая мне о товарной сделке, которую успешно завершил на фондовом рынке и о своих надеждах по поводу эффективности новой системы торговли, которую он планировал воплотить в жизнь. Он, казалось, был со мной в бессознательной коммуникации, чувствуя себя более эмоционально сдержанным и более обнадёживающим по поводу новых начинаний.

Другой пример того, как поле было полезно в сдерживании психотических процессов, касается женщины, в случае которой я уже установил существование сильной психотической части. Время от времени, мне удавалось воспринимать её психотическую часть как нечто жестко её атакующее, или, иначе говоря, я помогал ей увидеть её внутреннее страдание как результат её собственного сдерживаемого гнева и параноидального процесса. Но эта психотическая часть всё еще нуждалась в некотором контейнере. Далее, я пытался фокусироваться на поле между нами, хотя моё внимание, как правило, фрагментировалось под воздействием психотического материала. Она начинала говорить о своём парне и аспектах его поведения, вызывающих её беспокойство. После того, как это заканчивалось, она типично спрашивала, были ли её заботы «сумасшедшими». Даже несмотря на то, что имел место ясный намёк на перенос, я не фокусировался на нём, чтобы не исключить опыт поля. Вместо этого, я пояснил, что нахожу её мышление ясным, тем не менее, не понимая, почему она чувствует такую большую тревогу и фрагментацию. На протяжении всего этого опыта, удержание внимания на поле, находящемся между нами, было подобно потере в тумане. Тем не менее, я смог с некоторой последовательностью заняться её процессом. Между нами оставалось чувство туманности, пока она рассказывала мне о своем сновидении с мужчиной, который, к её удивлению, был способен контролировать её мать. В действительности, мать могла быть психотиком. Опять же, обращая внимание, но без интерпретации переноса, я начал осознавать, что поле между нами, возможно, управлялось психозом её матери. Анализируемая вобрала этот психотический процесс, который, в свою очередь, жил внутри неё как чужеродный фактор и управлял полем между нами. Если я пытался слушать её, это безумие фрагментировало и моё, и её мышление. Внимание к области, как к объекту, кажется, помогало, так как она закончила сессию необычным для неё образом: разговорами о тех силах, которыми, как она знала, она обладала.

Эти краткие примеры иллюстрируют то, что значит уделять внимание полю как объекту. Обычно поле между двумя людьми вначале будет ощущаться как пустое, подобно современному научному понятию пространства. Если аналитик уделяет внимание полю как объекту (что означает, что у него есть храбрость исполнить этот на вид абсурдный акт – воображать в пустом пространстве, предполагая, что там что-то есть), он может обнаружить, что форма общения анализируемого становится более способной к связности. Затем пространство может перестать ощущаться как пустое. Не обязательно появится образ процесса поля, но зачастую аналитик и пациент смогут представить текстуру и полноту, или атмосферу фрагментации и разорванной структуры. Очевидно, что это лишь две из бесконечно возможных метафор опыта интерактивного пространства.

Когда психотические процессы образуют созвездие, на поле крайне трудно фокусироваться, как на аналитическом объекте. Поле присутствует, но оно подобно психотической или безумной области самой по себе. Оно не содержит и не поддерживает функционирование работоспособных структур или образов. Опыт этого вида поля управляется изломанными связями и экстремальными аффектами, особенно вялостью и бессмысленностью. Иногда аналитик может обработать такой материал посредством проективной идентификации, и эта деятельность может обладать сдерживающим эффектом, который, в свою очередь, позволяет полю стать аналитическим объектом.

Например, пациентка входит в мою комнату для консультаций, бросает вниз свою сумочку и портфель, быстро подходит к углу комнаты и садится на пол. По мере того как я наблюдаю за ней, я чувствую, что лучше что-то сказать, или она будет раздражаться, как это происходило в прошлом. Чувствуя бессилие в связи с этой возможностью, я пытаюсь удержать своё заземление и дождаться, когда я смогу воспринимать нечто более спонтанное и подходящее текущему моменту. Но на мгновение я теряю сдерживание и начинаю бороться с её интенсивным отчаянием и жалостью к себе по поводу утраты работы, призывая её не разыгрывать свою истерию. Кроме того, в тот момент я тоже стал истеричным. Атмосфера была напряженной, а чувство сдерживания отсутствовало. Далее, я начал размышлять о своих чувствах. Я хотел избавиться от неё. Я желал, чтобы она перестала спрашивать меня по поводу исправления её жизни. Мне хотелось, чтобы она выздоровела и стала более оптимистичной. Стало ясно, что я стал её матерью. В этот момент, она сказала: «Вы прямо как моя мать». И я ответил: «То, что создаётся здесь – это ситуация, в которой вы не сдержаны и которая рассматривается как ужасная проблема». В силу проявленной идентификации (её матери), я мог сделать данное заявление и, таким образом, радикально изменить состояние. Ни она, ни я более не были ошеломлёнными. Она села на кушетку, и сессия прогрессировала без нашего разыгрывания в поведении.

В этом случае, сессия инициировала нас в работу над её психотической частью. Так как это никогда не затрагивалось прежде, интерпретация через проективную идентификацию была необходима для закладывания некоторого пути приближения к встревоженному полю. Фокусируясь на поле, как на аналитическом объекте, мы добились чувства сдерживания и воображения (или понимания), которое сделало возможным имагинальное восприятие «передне-заднего» расщепления в анализируемой, с сильным фоновым компонентом отщепленного эксгибиционизма. Как часть имагинального акта сдерживания психотических частей, я воодушевил её изобразить свои фантазии эксгибиционизма через рисование и поделиться рисунками со мной. Вовлечение её бессознательного материала таким имагинальным путём помогло уменьшить некоторый уровень психотической фрагментации.

Посредством фокусировки на интерактивном поле как на аналитическом объекте, природа психотического переноса и контр-переноса, которая всегда столь тонко действует за кулисами, может оказаться в поле зрения, также как и «передне-заднее расщепление», которое зачастую склонно скрывать психотической процесс. Таким же образом, аналитик может стать более чувствительным к существованию других серьёзных расщеплений, которые обычно имеют место: вертикальные расщепления, характеризующие диссоциацию и горизонтальные расщепления, характеризующие подавление, особенно расщепления тела-ума. Фокусировка на поле даёт возможность осознания этих расщеплений и их взаимодействия. Парадоксальный опыт состоит в том, что такое фокусирование предполагает значительный прогресс в аналитической работе. Аналитик, не фокусирующийся на поле, все же может обнаружить некоторые данные расщепления (например, посредством проективной идентификации); но этот способ исследования вряд ли сможет объять все измерения расщеплений внутри анализируемого. Тем не менее, поле, переживаемое как аналитический объект, находится на пути Четвёртого, содержащего эти три основных аспекта расщепления. Пока разделённые противоположности не соединятся вдоль этих различных «линий разлома», не произойдёт фундаментального изменения во внутренней структуре.

Полезность поля как аналитического объекта также была очевидна в случае анализируемой женщины, которая пыталась справиться с тяжелой ранней травмой заброшенности. Посредством проективной идентификации, мы сфокусировались на глубоких беспокойных состояниях безжизненности и бессмысленности, покрывавших параноидальные уровни зависти и ярости. Этот психотический материал создал сильно встревоженное поле, характеризуемое изломанными связями. Тогда как подход проективной идентификации раскрыл то, как её психические защиты атаковали некоторую связь между нами, фокусировка на самом поле позволила более обширно понять психотический процесс.

Например, испытывая беспокойство, моя пациентка чувствовала потребность поговорить со мной, но противилась тому, чтобы позвать меня домой на уик-энд, хотя мы нашли для этого возможность. Когда я, в конце концов, встретился с ней, она предложила следующее объяснение своей неспособности позвонить мне в такой критический момент:

Может быть, я чувствую, что я беру только то, что получаю, и не имею права на что-либо другое. Это как жить с различными частями и ничем между ними. Я живу, двигаясь от одной части к другой и никогда не спрашиваю о том, что между ними. Делать это слишком угрожающе. Я могу потерять то, что уже имею. Я не чувствую, что одно состояние связано с другим, я просто держусь за каждое состояние, как если бы оно было островом в море, полностью изолированным до тех пор, пока не появится следующее. Но у меня нет способа получать от одного к другому. Страшно подумать о том, как они связаны, ведь если я хочу знать всё, я могу потерять то, что имею. Каждое состояние – это потенциальная катастрофа.

Отвечая внутренне на её объяснение, я почувствовал себя атакованным и дистанцировался от неё. Я работал с этим видом взаимодействия много месяцев, во время которых она стала более сознательна в своих желаниях атаковать связь между нами (это было её способом избегания чувства нужды, которое она находила ужасающим). Когда она затрагивала в себе этот уровень, возникали психотические тревоги, приводившие к множественному отыгрывающему поведению, подавляющему боль. Но я чувствовал, что она будет переживать мои попытки указать на её тенденции к атаке нашей связи как прямую атаку на неё; в любом случае, я бы только шёл по хорошо знакомому ей основанию. Вместо этого, я сфокусировался на экстремально фрагментированном поле между нами, и удивился, обнаружив, что то, что воспринималось как атака, должно было рассматриваться как придание конкретной формы внутренней ткани хаоса тонкого теле анализируемой.

Тяжелая травма приводит к потере внутреннего чувства соединительной ткани, что может ощущаться пациентом как недостаточность, которая суть зло или опасность для души. Для восстановления соединительной ткани души, человек может отчаянно цепляться за то, что было или не было сказано. Он не осмеливается проверить обоснованность; делать это – значит доверять процессу получения мыслей или памяти от одного к другому. Но такого доверия не существует. Кроме того, спрашивание о реальности того, о чем думает анализируемый – это риск потери этого. Пациент чувствует угрозу в связи с тем, что кто-либо скажет, что он сумасшедший, или что это почему-то получено неправильно. Анализируемый считает, что аналитик знает «правила игры», тогда как ему самому они неизвестны.

Сосредоточив внимание на поле, и распознав, как докучающая пациентка ощущается возле фрагментированного поля, я стал способен поддерживать связь с ней посреди этой фрагментации. Затем она стала в состоянии протянуть за чем-то руку, когда испытывала потребность (ситуация состояла в том, что она не могла осмелиться на риск, поскольку в данном случае заново переживались тяжелые травматические события её детства). Моя интерпретация взаимодействия между нами исключительно в терминах проективной идентификации заблокировала бы возможность стабильного и сознательного опыта поля.

Тогда как ранее мы работали над её областями безумия, управляемыми крайней энергией нападения, мы не смогли соединить их с отщеплёнными атакующими чувствами по отношению к её матери. Её ранняя история и семейная структура не дозволяла такой мысли. Но использование поля как объекта постепенно позволило сделать эту историческую отсылку. Кроме того, посреди поля возникло чувство сдерживания, позволившее крайне негативным аффектам появиться в переносе и сделать отсылку к материнскому опыту. Таким образом, поле как объект не только обладает сдерживающим воздействием на психотические процессы, но также позволяет исторически реконструировать травму.

Изменение структуры личности через опыт поля

В дополнение к своей способности содержать диссоциативные и психотические компоненты аналитического взаимодействия, интерактивное поле может трансформировать внутреннюю структуру аналитика и анализируемого; и в процессе этого происходит изменение структуры самого поля. Опыт интерактивного поля в имагинальном смысле – это ключ к силе преобразования. Данный преобразовательный процесс может иллюстрироваться случаем анализируемой женщины, консультировавшейся по поводу длительного нарциссического расстройства с сильными диссоциативными характеристиками. Она хотела рассказать мне о важном событии своей жизни, но была весьма обеспокоена, несмотря на достаточно разборчивый рассказ об этом. В итоге, после многочисленных сессий со мной, она стала осознавать своё хроническое состояние диссоциативного существования. На протяжении этих сессий я чувствовал пустоту и диссоциацию, как результат её расщепления. Во время сессии, она особо беспокоилась, что типично будет «в двух местах в одно и то же время», и что этот раскол будет дезориентировать меня. Я мог имагинально визуализировать её как одновременно воплощенную и удалённую (как если бы она вышла за пределы своего тела). Пребывание с ней было физически и психически болезненно для меня: моё тело чувствовало сжатие и внутреннее мучение.

Учитывая ясность, которой мы добились к тому моменту, по причинам, непонятным мне самому в то время (но которые включали доверие и веру, что мы будем «использовать» друг друга), я решил задать вслух вопрос: «Вместе мы образовали созвездие. Не просто вы или я, но оба из нас?». После раздумий она ответила: «Вы подобны моей матери. Я протягиваюсь вперед, и на момент, она здесь, но затем она уходит». Она чувствовала, что была в состоянии крайней депривации; я также чувствовал от неё депривацию, лишение связи и любого чувства, которое могло бы убрать ощущаемые мною боль и замешательство. Моё признание удивило её, так как она думала, что будет воздействовать на меня. Казалось, поле между нами проявлялось в тенденции к связи, а затем к быстрому отходу и чувству потери и депривации.

Мы согласились, что эти противоположности были представлены обоим из нас. Я особо позаботился о настойчивом утверждении, что эти противоположности не были более принадлежащими ей, чем мне. Я специально не дозволял предположения, что она, по существу, была ответственна за создание противоположностей в поле, и что я индуктивно их переживал. Я не отмечал для самого себя ту степень, на которую эти противоположные состояния были частью моей собственной психической жизни. Успех любых попыток определить интерактивное поле и пережить его динамики зависит от готовности аналитика избегать работы с содержаниями поля только как с проекциями.

Характер таких взаимодействий достаточно трудно описать, поскольку он утончен. Признавая природу поля как обладающую интенсивным качеством притяжения-отклонения/депривации, и боль, связанную с этими противоположностями, мы стали ближе и более знакомы, чем прежде. Такая близость часто уступает место чувству страха. Кто та личность, которую я сейчас переживаю способами, которыми я никогда не обладал? Что я получаю здесь? В данном случае, такие беспокойства были незначительны; вместо этого, мы оба были способны удерживать качество поля и наше индивидуальное отношение к противоположностям.

Все формы анализа, как правило, будут дифференцировать противоположности в аналитическом процессе. Будь то посредством обращения внимания на разницу между сознательным и бессознательным отношениями анализируемого, или между спроецированными содержаниями и защитами, или как противоположные атрибуты внутренней структуры или динамики переноса, противоположности будут играть главную роль во всем психоаналитическом мышлении. Способ, при помощи которого имеют дело с этими противоположностями – это отличительная черта подхода, признающего поле обладающим своим собственным, объективным процессом в сравнении с тем случаем, когда поле рассматривается только как комбинация субъективностей аналитика и анализируемого, из которых аналитик может извлекать информацию о личной истории анализируемого.

В процитированном мною случае, анализируемая и я были, таким образом, способны постигнуть суть бессознательной пары в поле между нами, пары с гротескным качеством единения и желания, с последующим быстрым отступлением в депривацию любого эмоционального контакта. Действие каждого из нас, обладающих этими состояниями разума и связанной с этим болью, оказало весьма освободительный эффект на её потребности в нарциссической защите. В её случае, эта защита принимала форму того, что я называю «самовлюблённым пузырем»; т.е. анализируемая выступала как говорящий и слушающий одновременно. В результате, объективный мир имел право на существование, но оказывался отгороженным. Слушая её, я обычно ощущал бессмысленность и безжизненность, подобно наблюдателю, не имеющему с ней реального контакта. Я оказался почти бесконтрольно задающим вопросы по темам, которые не имели абсолютно ничего общего с расположенным рядом субъектом. В одном случае я «вытряхнул» её из трансоподобного состояния, вызванного переносом «самовлюбленного пузыря», когда она испуганно ответила: «Что там происходит в мире, вы говорите?». В конце концов, вступив со мной в контакт, она вышла из своего «самовлюбленного пузыря», но я остался иметь дело с неразберихой, которую ненароком создал. Тогда стало возможно перестроить предыдущее взаимодействие и структуру «пузыря».

Исходя из этого опыта, я научился контролировать своё почти непреодолимое усилие говорить сквозь «пузырь», в результате чего смог понять своё внутреннее состояние разума. Такой процесс беспокойных, а иногда странных высказываний, давал мне возможность выйти из состояния внутренней боли и умственного уныния. Размышления о моей почти навязчивой попытке говорить зачастую дают хорошую возможность начать разбор природы вовлеченных психических противоположностей, таких как притяжение-избегание, которые ранее были невозможны для запечатления мною.

Вхождение в поле, с его переживаемыми и взаимно воспринимаемыми противоположностями, оказывает растворяющий эффект на жесткий, подобный «самовлюбленному пузырю» перенос, и на характер этой структуры в анализируемом. Вопрос противоположностей особо значим в понимании динамических качеств переноса «самовлюбленного пузыря». Если аналитику удаётся достаточно сфокусироваться, чтобы добраться до некоторого смысла в личностной коммуникации (что, я подчеркиваю, не означает задачи, обусловленной почти что замкнутой манерой, свойственной в общении анализируемому и сопутствующему диссоциативному процессу), и если аналитик удерживается на этом смысле, вскоре появится новый возможный смысл, который, характерным для психотических процессов образом, аннулирует предыдущий.

В другом случае с этой же пациенткой, я мог мельком увидеть бредовую природу процесса, обитавшего внутри структуры, подобной «самовлюбленному пузырю». Она начала свою сессию с обозначения дилеммы, по поводу которой она чувствовала растерянность и подавленность. Недавно она встретила на улице женщину, которая ей действительно очень не понравилась, но которая была ей очень полезна профессионально. На данный момент, она ощущала, что хотела сделать некоторый ответный поступок по отношению к этой женщине, предполагая, что женщина может получить консультирующую работу в том же месте, где она сама содержалась на службе. Но вскоре после, она осознала, что у неё есть хорошая подруга (та, кто действительно помогала ей во многих отношениях), которая также нуждалась в работе и могла её желать. Таким образом, анализируемая удивлялась – кому же она должна «давать» работу?

Когда она рассказала мне этот конфликт, я вскоре начал замечать расщепляющее чувство в своей голове, ощущение реальной боли и общее чувство замешательства. Было ясно, что она очень диссоциирована, как с ней часто бывало, но этот пример отличался. Ибо вместо тенденции диссоциироваться вместе с ней и быть рассеянным до восстановления фокуса, теперь я переживал фактическую боль. После краткой попытки выяснить, кому она «давала» работу, размышляя, со своей точки зрения, например, о вопросах лояльности в сравнении с женским благосостоянием, я просто чувствовал себя все более и более сбитым с толку и страдающим. Когда я размышлял о поддержке одного друга, всплыли причины для благосклонности к другому человеку и полностью уничтожили в моем разуме всякую предыдущую мысль о друге. В этот момент, я начал задаваться вопросом – происходило ли нечто «безумное», и я подумал, что, возможно, никакой реальной работы для «дарения» вообще не существовало.

Я спросил её о характере работы, если она реально существовала, и она признала, что на самом деле её не было. Все, что имело место – это её фантазия о ком-то, что она могла с кем-то переговорить, так чтобы кто-то из этих людей мог затем позвонить и спросить о работе. Но у неё вообще не было реальной фактической основы для продолжения. Например, у неё не было причин считать, что они могут реально нуждаться в помощи. Было ясно, что она имела дело со своей собственной фантазией, которую она относила к реальной, и с этим пришла инфляция, «напыщенное» состояние, в котором она выводилась из себя этой потенциальной работой. До этого момента, я считал, что фактическая работа существует, и что у моей анализируемой есть возможность обеспечить её для той или иной женщины.

Теперь она могла видеть, что создала это почти бредовой состояние. Я поинтересовался у неё вслух, пришло ли это творчество из потребности быть значительной для них. Она ответила довольно быстро и четко: «Нет, это касается того, что я чувствую такую незначительность». Затем она продолжила, что чувствовала, что не имеет значения ни для них, ни для кого. Далее она размышляла, что они в действительности говорили ей приятные вещи и, на самом деле, делали для неё полезные, любящие дела. Она интересовалась, почему их поведение не имело значения, и почему она продолжала чувствовать такую незначительность. Люди для неё зачастую не были реальными в смысле существования относительно равного размера и силы. Вместо этого, они были больше, чем жизнь, способные поднять её чувство собственного достоинства или вызывать его крах. Её единственным вариантом было стать своим собственным зеркалом и жить в «самовлюбленном пузыре», в котором она была и говорящей, и слушающей.

В «самовлюбленном пузыре» другие люди были «объектами собственной личности», нереальными объектами, и её жизненный опыт происходил с этими «объектами собственной личности», которые мучали её, редко замечая её значение. Но если люди – это не реальные объекты, не может быть интроецировано ничего положительного. Атаки могли сотрясать её и укреплять параноидальную систему верований, но кое-что, через процесс интроекции позитивных качеств, могло привести её эго к относительно стабильной структуре, содержащей чувство значимости в отношении вопроса: «Кто я есть?». Таким образом, она оставалась своего рода воспринимаемым зеркальным отображением, и это состояние, как правило, слишком опасно, чтобы представать перед миром.

Возникает вопрос о том, как растворить этот нарциссический контейнер и позволить возникнуть более животворящей форме. Я обнаружил, что раскрытие образности интерактивного поля, воспринимаемого из противоположностей, зачастую проявленных как психотическое расщепление в анти-миры, может привести к возникновению новой формы переноса, более связанного и куда менее психотического. Хайнц Кохут называет такое развитие зеркальным переносом в «узком смысле», в котором аналитик становится для анализируемого объектом, но это важно для пациента только «в рамках потребностей, порожденных вызванным терапевтически реактивированным величественным Я» (1977, 116). Анализируемый становится способен принять образ аналитика, используя его как источник идентичности более обширным образом. Но когда это состояние чувственного слияния весьма опасно для дозволения, пациент чувствует полную ненужность, его внутренние чувства наполняются ненавистью, и, таким образом, он не способен иметь что-либо хорошее внутри без разрушения этого или саморазрушения отказом объекта. Вместо этого, имеет место перенос «самовлюбленного пузыря», и анализируемый становится и субъектом, и объектом. Трансформация этого состояния пузыря далее становится аналитической задачей.

Такая нарциссическая структура – в некоторой степени обычное явление для каждого человека. Кто порой не бывает одновременно и оратором, и аудиторией? Все мы в определенной степени создавались нашими ранними объектными отношениями. Всякая работа с развитием ребенка хорошо признаёт, что способ, которым юное дитя реагирует и отражает свои подлинные качества, существенен для дальнейшего развития собственной личности и чувства сущности. Но у кого всегда было абсолютное отражение? Всегда существуют тайные области личности, которые не обсуждались. И когда аналитик подбирается близко к этим областям, формы коммуникации легко движутся по направлению к качеству, подобному «самовлюбленному пузырю». У некоторых людей эта нарциссическая структура может заменять установление связей в любом подлинном смысле, где «другой» имеет значимость и происходит отслеживание процесса; но я редко встречал, чтобы эта структура была вездесущей. Скорее всего, человек иногда способен на тонкую эмпатию и эмоциональный контакт. В другое время, эта способность полностью отсутствует, а пузырь переноса доминирует. Годы работы могут пройти, когда оба состояния станут частью одного и того же аналитического часа. Однако, перед работой со структурой защитного пузыря, он доминирует на всей сессии. Затем, по мере того как пузырь переноса растворяется, им управляются только доли часа, до тех пор, пока, от случая к случаю, стресс в жизни пациента не заставит его возникнуть вновь. Но в целом, нарциссический пузырь может все более и более уменьшаться, а способности личности к эмоциональному контакту, сознательности и эмпатии могут прибывать дальше. В некотором смысле, эти люди не вписываются в простую диагностическую схему. Они, несомненно, проявляют нарциссические качества, а также шизоидные характеристики; но они также обладают дееспособным и сочувствующим качеством.

Главная характерная черта, возникающая как сопротивление контр-переносу, когда сталкиваются эти области – это отсутствие коммуникации. Аналитик, как правило, не сообщает свои переживания анализируемому, даже несмотря на то, что дальнейший опыт может доказать, что такой вид коммуникации и «взаимное исследование» зачастую наиболее важны для трансформации нарциссической структуры. Такое отсутствие связи – замороженное состояние, и связь может ощущаться как последний акт, в который аналитик хочет вовлечься. В то время как защита против чувства странности и боль, связанная с психотическим процессом, могут быть объяснением этого контр-переносного сопротивления. Другое объяснение состоит в том, что эти крайне чувствительные уровни травмы, в которые вовлечена идентичность аналитика, неустойчивы; исследовать с анализируемым этот момент – значит ощущать нечто подобное риску, который достаточно велик. Но аналитик спрашивает пациента о принятии таких рисков. Они оба могут научиться тому, что принятие рисков в коммуникации и исследование переживаний поля может быть целительным.

Изменений структур отношений посредством переживаний поля

Переживаний динамик поля эффективно в трансформации структур не только в личности, но и во взаимоотношениях. Последнее иллюстрируется следующим случаем с 50-летним мужчиной, чьи интимные отношения со старшей, замужней женщиной были источником и интенсивной страсти, и чувства разрушительной потери. Дни, а часто и недели, проходили между их встречами. На сессиях я начал замечать, что когда он упоминал имя женщины или начинал говорить о ней, моё внимание фрагментировалось. Несмотря на то, что он, как представляется, высказывал слова озабоченности по поводу привносимого им на сессию, его подлинная сущность или жизненное внимание было в другом месте, отстраненном от настоящего момента. Я не чувствовал, что я вместе с кем-либо вызываю в памяти другое время или пространство, но скорее ощущал, что его украли у самого себя, и что он боролся не с чем-то реально существующим, пытаясь подменить пустоту, лежащую в основе его слов. Я приложил дополнительное усилие, чтобы «приклеить» себя к его словам, но моё внимание продолжало диссоциироваться, и я часто терял значительную часть того, что излагалось. В других же случаях, когда он говорил не об этой женщине, а о других вопросах, он был «настоящим», и моё внимание не блуждало и не фрагментировалось.

Мы оба могли заменить атмосферу страха и параноидальных элементов, которые, казалось, выталкивают нас за пределы воплощенного уровня. На протяжении сессии, я указал на эту тенденцию, и он спросил: «Где этот страх?». И я ответил: «В обоих из нас», ибо у меня не было никакого истинного способа видеть это как феномен проективной идентификации. Я мог бы построить интерпретацию из чувства заброшенности, которые я пережил во время фрагментации. Мы проделали значительную работу по интерпретации его психотических областей, и мы поняли их, как связанные с переживанием пациентом своего отца и путям, которыми, вероятно, отец переживал его. Но упор на этой интерпретации, основанной на заброшенности, теперь, казалось, слишком ограничивает и подавляет поле между нами.

Он спросил меня, что могли бы содержать эти чувства. На ум мне пришло заявление Юнга о том, что архетип – это контейнер. Определенно, мы могли вместе размышлять о мифе про сына-любовника как структурирующем пространство между нами, и мы могли выбрать многочисленные иные образы – например, алхимический миф о сыне, проглоченном драконом, который затем разрезал его на тысячи частей. Я отметил, что такой сильный образ мог организовывать наше взаимодействие. Сосредоточение на этом образе изменило поле: оба мы чувствовали больше контроля и гораздо меньшую фрагментацию. Затем мы смогли добиться большего понимания и связности, но опыт между нами был бездушным, а воплощение на любой глубине было невозможно. Архетипические амплификации, сходные с развивающим пониманием, могут создать умственно-духовный вид порядка, раскрывая упорядоченность, но не душу. Такие интерпретации не позволяли поле присоединения, которое само по себе, возможно, создало бы мосты, необходимые для того, чтобы помочь ему оставить магнетическую сферу поля сына-любовника без её героического подавления и надобности терять осознание своего тела.

Его сновидение и материал фантазий представляли паттерн, управляемый мифическим типом взаимодействия сына-любовника/матери-богини. Подобно сыну этих драм, он был пойман в сети страсти (весьма губительные для его собственной психологической целостности), от которых не мог отделиться. Его развитие требовало выхода из этих пут, но его страсть (элементы которой включали обязательство, почтение, верность, чувство благородной цели, но особенно чувство интенсивной жизни) требовала, чтобы он воспринимал её все сильнее. Любой из этих вариантов приводил к мучению и подавляющему чувству отчаяния. Отношения не могли и не имели никакой твердой основы в реальности. Женщина, которую он любил, была сильно предана обязанностям жены и матери. У него же, более младшего и неженатого, была сильная противоречивость по поводу отношений с ней. Они могли бы встречаться с перебоями, длительными и скачкообразными периодами отсутствия. На самом деле, нестабильная фактически, пространственно-временная матрица могла содержать этот мифический паттерн. Он и женщина встречались в состоянии психического переноса, и они никогда не входили в мир реальных отношений, где жизнь проходит в нормальном пространстве и времени.

Значительный рост в нашей работе был достигнут благодаря анализу фактической объектной связи, а также на уровне его собственных внутренних объектных отношений. Паттерн сына-любовника был очень оживлён его собственными материнскими и отцовскими вопросами. Он чувствовал основополагающие желания инцеста в связи со своей матерью и её угрозами оставления, усугубляемыми эмоциональным отсутствием отца на протяжении детства. Неминуемо, это отсутствие создало интенсивный внутренний образ критического отца, который мешал ему бросить себе вызов в реальном мире. Он мог работать достаточно хорошо, но его способности во много раз превышали его достижения и в профессиональной, и в личной жизни. Так как он становился всё более и более осознанным по поводу паттерна сына-любовника и начал интегрировать его в сознание, он стал в некоторой степени меньше очаровываться женщиной, которую боготворил и признал, что эта страсть была ему неподконтрольна, но в значительной степени зависима от инцестуозных резонансов с его матерью и отцом. Затем начала расширяться и развиваться его способность входить в мир более полно. Например, его несколько предательский или негативный «аутсайдерский» статус растворился.

В процессе этой работы, я имел дело со своими субъективными, контр-переносными реакциями, которые были и тенденцией к его критике и противоположной тенденцией идеализировать его мысли и отношения в направлении к важности страсти. Используя эти контр-переносные реакции, я мог бы помочь ему интегрировать бессознательный материал. Было ли для меня достаточно проработать его материал таким способом? Если бы я действовал в этом отношении безукоризненно, постоянно вопрошая о своем собственном контр-переносе, используя полученным таким путём информацию, пытаясь слушать бессознательные отсылки в его рассуждениях (так как они имели отношение к моей роли в наших взаимоотношениях), и методично вопрошая о том, как его материал сновидений отвечает на нашу совместную работу, то я бы действовал как всякий аналитик. Такие отношения были необходимы, но недостаточно встречались с его терапевтическими требованиями сдерживания психотических элементов. Это требовало алхимического подхода, активации алхимического видения, исследующего природу созданного нами обоими поля.

Присутствие поля постепенно становилось сознательным для нас обоих. В ходе этой работы, медленно прояснялось, что он подавлялся гневом против этой женщины. Иногда его ярость принимала психотические соразмерности, будучи мало сдержанной, и приводила к значительной фрагментации. Она постоянно, хотя и тонко, искажала реальность. Многое в нашей работе фокусировалось на этом искажении реальности, особенно по мере того как оно раскалывало его отношения с партнером на состояния, в которых он воспринимал её поочередно как обманчивую ведьму и красивую любовницу. Мы часто исследовали, как он невольно продолжал отрицать свои восприятия фактических негативных черт характера женщины, неэтичных и ненадежных аспектов её поведения. Иногда это отрицание удерживало его в состоянии опасного слияния с ней и отрезало от других людей и вещей. Он опасался, что потеряет свою страсть, если увидит какую-либо из её темных сторон: т.е. его страсть превратится в подавляющую ненависть или садизм. Такая потеря отбросила бы его в ту часть психе, которая создала искажение реальности, т.е. в психотическую область внутри его психики. Кроме того, его психотические области обычно структурировались «антимирами», в которых нечто, что было сказано по поводу женщины, приводило к полностью противоположному взгляду, аннигилировавшему его и моё собственное осознание предыдущей противоположности. Слияние этих противоположностей могло приводить к странности, характеризующей психотический процесс. Зачастую у меня могло быть впечатление вкрадчивой странности, когда я слушал его комментарии об их взаимоотношениях. У меня было чувство, что нечто всегда утаивалось, и если это раскрывалось, то его речь могла стать менее понятной.

Этот процесс продолжался несколько лет. Я неоднократно задавался вопросом о том, как фрагментировалось моё внимание. Было ли это результатом его страха или моего суждения? Был ли я диссоциированным из-за того, что я не мог вытерпеть его проигрыш в отношении этой женщины? Хотел ли он, чтобы я почувствовал его потерю, поскольку его отец оставил его матери, и был ли я отцом, который в итоге утверждал его? Или имел место мой собственный процесс слияния с ним? Индивидуально и вместе, мы исследовали эти перестановки, к его пользе, относительно его взаимоотношений с женщиной и с миром. Но его ярость не казалась ослабленной, что настораживало нас обоих. В мифической драме, ярость сына зачастую заканчивается его смертью, часто от своей собственной руки через изувечивающее самоубийство. Иногда животное богини убивает его, посланное разъяренной, обманутой богиней. Были ли эта ярость представлена между нами? Была ли она «атакой линий связи» в нашем поле отношений, делая аспекты нашей работы бесполезными?

Однажды на сессии, когда он говорил о своих отношениях с женщиной, я начал отмечать уже знакомую тенденцию к отделению от фокусировки на нем. Я спросил его, атаковал ли гнев связь между нами. Он спросил: «Чей гнев?». Единственно правдивый ответ, который я мог бы дать состоял в том, что здесь не было пути к познанию. Мы оба пребывали в разновидности энергетического поля, где присутствовал гнев.

Отвечая таким образом, я сознательно начал вовлекать «третью область» между нами, выказываемую гневным аффектом. Мы оба переживали этот сдвиг к имагинальному присутствию, в этом случае опознаваемому через качество гнева. Мы переживали изменение в качестве осознания ткани и пространства вокруг нас ( «поля» или «третьей вещи»). Мы чувствовали, как если бы «иное» присутствовало вместе с нами. Природа поля была такова, что мы могли одинаково переживать бытие внутри и сдержанность им. В других случаях, мы чувствовали, как если бы мы наблюдали поле, его природу и качества в пространстве между нами. Иногда мы ощущали как будто наши потребности или воля определялись тем, будем ли мы объектом или субъектом поля. И порой, мы могли наблюдать, что поле обладает своим собственным ритмом, который обуславливал это колебание в субъект-объект. Так что, сидя там вместе, мы могли имагинально начать воспринимать гнев как качество самого поля, как объект, который мы можем чувствовать или имагинально «видеть» между собой. Поле выказывало аффект, запечатлеваемый нашими телами. Мы могли воспринимать потенциал чувствования этого аффекта, побуждавший нас к определенному поведению. Например, с этим процессом появилась степень страха, подвигающая нас к грани чувства сдерживания. Брали ли гнев или безграничное слияние верх в некотором неопределенном смысле? Высший уровень тревоги также присутствовал в этот критический момент.

Я мог бы легко уклониться от этой встречи (и, возможно, делал это некоторое время в нашей работе до данной сессии). Я мог бы уменьшить беспокойство, размышляя о «его» гневе, но при этом, я стал бы активным, или, по словам Жака Лакана, «тем, кто знает больше» (1977, 230). В результате, я мог отрицать поле между нами с его выразительным, но в своей основе непознаваемым качеством. По существу, у меня имелось бы деконструированное и лишенное потенциала поле между нами - чрезвычайно соблазнительный способ. Я бы бессознательно перенёс опыт превосходящей силы в работе с взаимоотношениями на опыт связности и страдания, и всё это под обличием его собственного блага.

Но позволение истины, т.е. моего незнания о том, чей это был гнев, перевело дискуссию на другой уровень. Теперь можно было допустить имагинальное присутствие сильного гнева, даже ярости, и с этим пришло уважительное осознание мистерии воображения. Если бы я имел дело с «его гневом» в этот момент, я бы спроецировал на него свою собственную ярость, так как она связывается с этим архетипическим паттерном. Он же перенес бы мой гнев, а также свой собственный. Вместо этого, имагинальное присутствие было лояльным, без нашего знания о том, чей он был. И с этим движением к имагинальному, активировалось чувство тела. В этом случае, мы могли ощущать энергетическое чувствование тела и его живость; и мы стали сознательными в отношении собственных тел как энергетических полей. Возможно, только этот вид телесного опыта (алхимики думали об этом, как об опыте тонкого тела) может породить чувство сдерживания опасных страстей.

Затем опыт поля между нами изменился. Он чувствовал, что его тело хотело обнять меня, и я мог также ощущать чувство объятия, в самом деле, из стремления к нему. Но даже с этим новым опытом, ярость не ушла. Она колебалась с чувством устремления в энергетическом поле между нами. И таким образом, теперь у нас была пара противоположностей, определяющих наше пространство интеракции: ярость и страстное стремление. Ярость аннигилировалась, стремление присоединялось. В алхимической терминологии, аннигилирующая горячая субстанция была известна как «Сера», в то время как субстанция присоединение-стремление-слияние была известна как «Соль». В процессе этого переживания, мы действительно создавали своего рода сосуд для взаимоотношений, который был и столь благороден, и столь деструктивен для его жизни. Акт сдерживания и объективизации его конфликтующих аффектов сделали для него возможным начало рассмотрения своего партнера куда более реальным способом.

Подобно другим аналитикам, с которыми он работал прежде меня, я анализировал его отношения с женщиной, связывал их с переносом и сопротивлением переносу, интерпретировал его эдипальные и до-эдипальные желания, и размышлял над его страхами сепарации. Но это было только тогда, когда мы были способны зацепить поле между нами (и это происходило определенный период времени), так что магнетическое качество этих отношений начало терять свою навязчивую, магическую природу. Красота взаимоотношений не уничтожилась, но качество страстного стремления, составлявшее столь большую их часть, смогло сдвинуться от инцестуозного паттерна деструктивной страсти. Перенос на эту женщину мог быть передан мне, назад к ней, затем к другим и далее к его стремлению к внутренней Самости. Его взаимоотношения с ней были не менее реальными, чем его отношения со мной, поскольку имели более ранние корни в родительских отношениях. И те, и другие взаимоотношения имели реальность; также не было функций иллюзии, которые рассеивались с сознательностью. Медленно, но эффективно, он обретал способность вступать в окружающий мир более индивидуальным и значимым образом. Он был способен рисковать большей уязвимостью и подвергать проверке своё творчество.

Исходя из различных состояний разума, встречающихся в предыдущих примерах (зависть, тревога, страх, хаос, паранойя, ярость, истерия, расщепление (перед-назад, ум-тело, или бок-о-бок), диссоциация, заброшенность, травма, страсть, инцестуозное желание, отчаяние, среди прочих), мы можем признать любое число стартовых точек для исследования трансформационного потенциала поля.

Но лучше ли какая-либо одна стартовая точка, чем другая? Сдерживание хаоса, или того, что я называл безумными частями здравомыслящих людей, кажется, имеет в алхимии особую значимость. Хаос, или prima materia, была жизненно важной стартовой точкой для opus, обработки материала и личностной трансформации. В действительности, акцент на хаосе и его сдерживании внутри алхимического подхода может сообщать современные подходы к аналитическому процессу, особенно если и когда prima materia переживается как аспект интерактивного поля.

юнгианская алхимия, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"