Перевод

Глава 7. Центральная мистерия алхимического процесса. Тёмная сторона coniunctio

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Натан Шварц Салант

Таинство человеческих взаимоотношений

Глава 7.

Центральная мистерия алхимического процесса.

Тёмная сторона coniunctio

Алхимики записывали свои теории о prima materia не как эволюционные конструкции, но как описания мифа. Основная динамика prima materia воплощена в древнем и долговечном мифе об Аттисе и Кибеле. Мучительное слияние, изображенное в мифе об Аттисе и Кибеле, приводит к nigredo, следующим за coniunctio, и это nigredo может быть чрезвычайно опасным. Миф об Аттисе и Кибеле – это всегда теневая сторона coniunctio, и работа с этой слитой и ужасающей формой состояния единения – это sine qua non (непременное условие) для окончательного принятия и конфронтации со страстью в состоянии стадии rubedo алхимического opus. Миф об Аттисе и Кибеле – это часть нити, проходящей через Западную культуру, и этот миф представляет состояние ума и тела, которое никогда компетентно не рассматривалось. Алхимический подход – это наиболее обстоятельная и серьёзная попытка за последние 2000 лет проинтегрировать силы, представленные этим мифом.

Кибела – это Великая Мать богов и мужчин, а Аттис – это одновременно её сын и любовник. Их интенсивное слияние и страстная связь характеризуется не только глубокой любовью и ревностью, но также местью, предательством и безумием. Кибела и Аттис связаны вместе неистовой и страстной любовью друг к другу. Однако столь же мощная сила тянет их к обособленности, сила, выражающая себя различными путями, через которые Аттис пытается освободиться от связи со своей матерью. Во многих вариациях данной истории, Аттис обычно умирает (напрасно, в отличие от других умирающих богов, таких как Дионис), и нет другого разрешения борьбы, разыгрываемой Кибелой и Аттисом. Иногда Аттис убивается на охоте, иногда оказывается повешенным на дереве, а иногда сходит с ума. И Аттис, или некто ему сопоставленный, обычно подвергается кастрации. Кастрации-жертвоприношения, на самом деле, были когда-то признаком экстатических празднеств, посвященных Кибеле, в древние времена.

В частности, динамики мифа матери-сына в его различных ужасающих постановлениях интерпретировались Юнгом как изображение качеств prima materia в алхимии. В то время как миф может быть рассмотрен в качестве адресации к превратностям молодости, подобно prima materia самой по себе, он представляет собой более фундаментальное изображение наиболее неопровержимых и мучительных межличностных проблем, с которыми мы имеем дело на протяжении своей жизни. Наиболее конкретно, миф об Аттисе и Кибеле исследует качества prima materia, и миф затрагивает природу взаимоотношений в их жизненных и бурных аспектах, когда энергии на пути движения (Аттис) оказываются в среде сильных, связывающих сил противодействия (Кибела). Миф обращается к вопросам, с которыми все мы лично сталкиваемся в наших взаимодействиях с другими. В то же самое время, он, в сущности, документирует уровень развития сознания, к которому человечеству удалось пробиться на сегодняшний день.

В этом мифе, сын представляет экспансивную, исследовательскую и разделяющую природу психе, которая крепко удерживается в магнетической сфере бессознательных сил, представленных матерью. Миф – это утверждение невозможной страсти (т.е. любви, которая не может ни существовать, ни не существовать). Миф представляет трагическое и неудачное отделение, и в равной степени трагичные состояния слияния или связывания. Будь то в случае мужчины или женщины, эти динамики – главная характеристика алхимической prima materia.

Мужчина или женщина никогда не отделятся от Великой Матери без интеграции своей «теневой стороны». Но эта тень, особенно если она встроена в нарциссически характерную ярость и садизм (автоматически имеющих место в любом оскорблении-унижении) может использоваться для подавления, вместо интеграции её мудрости и хтонической жизни. Алхимия обращается к тайне и важности хтонической жизни, не посредством её героического преодоления, но благодаря связи с центральной мистерией единения. Соответственно, понимание мифа об Аттисе и Кибеле играет жизненно важную роль в рассмотрении этой центральной мистерии. Ибо, как знали алхимики, любое состояние единения сопровождается смертью, nigredo. Великая мудрость алхимии состоит в том, что последовательность соединения и смерти представляет собой процесс, благодаря которому prima materia совершенствуется в воплощенную Самость, lapis.

В одной из историй об Аттисе, он был рожден чудесным образом. Пребывая в любовной страсти, Юпитер обращается к Горе Агдус, которая появляется в образе Реи (Кибелы). Но она отвергает его, и в последующей борьбе Юпитер проливает немного своей спермы на гору. Гора зачинает от божественного семени, и рождается ужасающе дикое и андрогинное существо Агдистис. Этот гермафродит представлял опасность и для богов, и для людей, поскольку мог размножаться без помощи других; поэтому боги должны были принять меры. Они отказались от открытого убийственного нападения, но, вместо этого, призвали для сотрудничества Диониса. Они знали, где купается Агдистис, поэтому попросили Диониса смешать весенние воды с вином.

В то время как само животное спит, трезвый Дионис подкрадывается к нему и толстой веревкой привязывает половые органы Агдистиса к дереву. Проснувшись, Агдистис «лишает сам себя того, что делало ему мужчиной».

(Vermaseren 1977, 91)

Из его крови выросло дерево. Когда королевская дочь Нана проходила мимо, она была поражена красотой плодов дерева. Она сорвала несколько и положила их на свои колени. Внезапно, один из плодов, казалось, исчез, и Нана обнаружила, что беременна. Её отец Сангарий (который также происходил от имени Фригийской реки) хочет убить свою дочь, чтобы избежать позора. Но вмешалась богиня и устроила преждевременное рождение Аттиса. Ребёнок был заброшен, поддерживал жизнь, благодаря козе и растился пастухами. Подрастая, он стал очень привлекательным пастухом, которому даже могущественная Матерь Богов была не способна сопротивляться.

В этой истории, необузданная страсть в виде Юпитера приводит к деструктивной структуре Самости, гермафродиту Агдистису, который в действительности представляет собой форму Кибелы. Другими словами, страсть ведёт прямо к деструктивному аспекту богини, тотальному слиянию и невозможности любых объектных отношений. Позитивный гермафродит – это представление единения противоположностей, конъюнкция, или «третья вещь». Но в истории с необузданной страстью Юпитера, гермафродит – это результат вынужденного единства, изнасилования или инцеста, и, таким образом, чудовищность. В негативном гермафродите, противоположности не соединяются в третье, но остаются в странном положении, состоянии слияния, которое отрицает значение и способствует конкретизации аффектов. Страсть в форме Агдистиса приводит к уходу и отрицанию Эроса. В описанной истории происходит вмешательство богов. Точно так же, психологически, всякий, кто сталкивается с интенсивными энергиями страсти должен взрастить умственно-духовное усилие сдержанности, чтобы избежать разрушительных реакций, которые, несомненно, возникнут, когда страсть будет приводиться в действие обусловленным, принудительным путём. Такая сдержанность включает в себя распознавание и подчинение силе и значению собственного безумия, и это требует знания степени пределов этого сектора, как это делали древние Греки, когда прославляли бога Диониса. И из данной сдержанности возникает новый цикл: рождается Аттис.

Психологически, можно использовать данный миф как руководство в опыте взаимоотношений с другими. Человек может признать аспекты Агдистиса в своей несвязанности и нечувствительности к другим. Страсть Юпитера может быть распознана в недисциплированных и неразличимых чувствах, которые рвутся к реализации, и аспект Аттиса в личности – это та часть, что стремится найти само-идентичность внутри своей любви к другим. Внутренне, человек претерпевает динамики, изображённые в мифе об Аттисе и Кибеле, и, в процессе, могут возникнуть сознание и духовное отношение к prima materia. В итоге, алхимический путь учит, что практик может обрести внутренний смысл и структуру, которые могут привести к переживанию творческой сдержанности и творчества страсти с полным осознанием её потенциально деструктивной природы.

Смерть Аттиса всегда следует за свадьбой: богиня либо убивает своего возлюбленного, либо он умирает через членовредительство, или же убивается во время охоты на кабана, что символизирует очень тёмную сторону богини. Говоря алхимическим языком, эта смерть – nigredo, тёмное страдание, которое всегда сопутствует опыту coniunctio.

Другая версия мифа, представленная Овидием в его «Фастах» показывает Кибелу в любви с красивым мальчиком-пастухом, который должен обещать ей вечную верность. Когда он попадает под непреодолимое заклинание нимфы, разит карающая рука богини: нимфа Сангаритис (дочь речного Сангария) убита и Аттис сходит с ума. Мучимый заблуждениями и полагающий, что его преследует Эриния, он лишает себя тех частей тела, что являлись причиной неверности. Из его крови проросли цветы, а сам он превратился в сосну (Vermaseren 1977, 91 - 92).

Связь между мифом и безумием подтверждает основу любого развития, которое достигается сепарацией и уважением к богине. Символически говоря, человек умирает для развития таким образом, что может иметь дело со страстью единения и последующими потенциально опустошительными реакциями. В то время как Нарцисс (заклятый противник страдания и изменения) умирает и становится цветком, который, в свою очередь, приводит к искупительным Элевсинским мистериям, так и смерть Аттиса приводит к ритуалу трансформации. Эта мистерия nigredo очень далека от нашего патриархального сознания, которое ценит надежность, стабильность, постоянство и силу. Для большинства людей, даже начало принятия во внимание мудрости «иного» пути, пути единения и смерти, может быть долгим и трудным путём.

Месть Кибелы в ответ на предательство Аттиса (связь с другой женщиной) – это повторяющаяся тема в мифе. Празднества, созданные в его честь, находятся в составе «Тристий», поминовений скорбей, и Хилларии, праздника радости за его (зачастую частичное) воскрешение. Следуя его примеру, жрецы Аттиса целиком посвящали себя богине, покоряясь её силе и величию. Когда кто-либо входил в её культ, он посвящался в становление священным рабом без всякой надежды на свободу. Считалось, что взамен богиня протягивает свои покровительствующие руки на своих рабов (Vermaseren 1977, 92).

Такой невероятно регрессивный способ иметь дело с силой Кибелы представляет сильное психологическое побуждение. Мужчины и женщины всё еще психологически кастрируют себя (хотя, кажется, по мелочи) в надежде избежать атаки, которой они боятся – они неизбежно должны принять свою силу и власть. Вообще говоря, понятие «быть раненым» сложным взаимодействием состояний единения, или попыток единения, и происходящих в результате этого атак беспорядочности и отчаяния играет центральную роль в алхимии. Исцеление, обнаруженное алхимиками для своего кастрированного существа привносится благодаря субстанции, именуемой «Бальзам» (Юнг 1963, 14: параграф 663). Это целительный препарат, очищающий от инцестуозных и отыгрывающих тенденций, создаётся через сознательное страдание многочисленных циклов coniunctionigredo. Но всегда миф об Аттисе и Кибеле представляет темную, теневую сторону опыта единения, и миф создаёт архетипическую структуру, которая формирует множество граней nigredo, следующего за переживанием coniunctio.

Рассказ Овидием мифа об Аттисе и Кибеле объясняет ритуал кастрации жрецов Кибелы. Но миф содержит основной вопрос о «невозможной страсти», который никогда не разрешается. В «Фастах» Овидия, Аттис нарушает свою клятву, и Кибела мстит, убивая нимфу Сангарию. И посреди своего членовредительства, он вопит, как тот, кем овладело чувство вины: «Я это заслужил! Моя кровь – это моя должная расплата» (Frazer 1989, 205 - 06).

Чувство вины и безумие, изображенные в мифе об Аттисе и Кибеле – это состояния разума, глубоко сокрытые внутри психической жизни большинства людей. Но эти состояния и связанный с ними паттерн, исключающий возможности творческого переживания состояний слияния и отделения, могут также быть качеством интерактивного поля. Два человека, переживающих поле, могут направиться к осознанию каждым невозможного состояния слияния и к его трансформации в менее деструктивные и более творческие формы союза.

Динамики слияния и разделения внутри интерактивного поля

Главным образом потому, что он изображает сына-любовника великой богини, миф об Аттисе и Кибеле может сначала появляться только в олицетворении попыток отделения от материнского мира, и особенно отделения мужчин от своих матерей. С этой ограниченной перспективы, и богиня-мать и настоящие женщины рассматриваются как опасные для мужчины, который должен развить способность к сепарации. Когда энергии мифа интерпретируются мужчиной таким образом, он склонен низводить женщин до ограниченного функционирования: они должны быть чем угодно, за исключением Кибелы. Т.е. они должны быть понимающими, любящими, дающими, но не людьми со своими собственными потребностями и моделями бытия. Такой вид конкретного понимания мифа редуцирует его значение с большими издержками для обоих полов.

Более продуктивно, этот миф может быть понят как представление интрасубъективной драмы и превратностей состояний единения между двумя людьми. Пол не ограничивает применимость мифа к любым отношениям; и мужчина, и женщина могут переживать динамики, которые миф об Аттисе и Кибеле выдвигает в качестве интрасубъективной драмы. Мужчина будет переживать своё сознание и его способность обнаруживать новую психическую территорию и проникать на неё, как если бы его сознание было захвачено иной силой, препятствующей таким открытиям. Он может проецировать эту силу на женщину, или он может переживать её как внутренний конфликт, который, конечно, предпочтительнее. Агрессивный запрос и новые или независимые действия вызывают тревогу, поскольку они предполагают оставление мира фантазии и вечных возможностей. Кроме того, на интерсубъективном уровне, он будет переживать сепарацию как страх заброшенности в отношениях. Женщина, пребывая в тисках такого рода комплекса Аттиса-Кибелы, будет переживать сходное интрасубъективное поле. Внутренняя сила, переживаемая как «другой», принуждает её к сопричастности и слиянию с другими. Её собственное желание сепарации и автономии, и её активная, разделяющая способность ужасно затруднены, поскольку эти индивидуационные побуждения подобны Аттису. Культура, в которой доминирует мужское, хочет взять под контроль женский аспект Кибелы. Но фактор Кибелы может также находиться в мужчинах, и особенно в их женских сторонах и иррациональных настроениях, которые они проецируют на женщин. И женщина может проецировать свою непроработанную и ужасаемую, подобную Аттису сторону, на мужчину. Они оба будут держать друг друга в тайном презрении. Затем женщина, в некотором смысле, становится подобной Кибеле для мужчины, а он становится для неё подобен Аттису. Таким образом, миф проецируется наружу и оборачивается особенно деструктивным.

Другая возможность, более значимая в алхимическом пути мышления – это представление диады Аттис-Кибела доминирующим, подобный силовому полю, способом, которым взаимодействует пара, т.е. как будто бы другая (незримая пара) доминировала в сознательном взаимодействии. Данная незримая и бессознательная пара – это, конечно, Аттис и Кибела. Эта диада создаёт поле, в котором двое людей могут принять участие, будучи движимыми его энергетическими потоками и присущим ему паттерном поведения. Они будут переживать это поле как vas hermeticum, который, как пространство, окружающее их, но также содержащее объектные отношения, наблюдаемые как «третья вещь» между ними. Примитивная форма поля Аттиса-Кибелы, как изображается в мифе, будет склонна к слиянию и буквализму, отыгрыванию или конкретизации аффектов и чувства желания. Из этого поля, люди делают неуместные сексуальные выдвижения, или они принимают на себя обязательства, которые не реалистичны в их лучшем интересе. Алхимически, такое поле изображается либо как негативный гермафродит, либо дракон.

Эта примитивная, склонная к буквальности, форма мифа находится в оппозиции к «третьей вещи», переживаемой как «другое» со своими собственными динамиками, связанными с проекциями и воображением обоих людей. Такой опыт «третьей вещи» происходит, когда обе стороны ощущают мистерию, частью которой являются, и готовы выстрадать небуквальное состояние слияния, таким образом, приобретая новый уровень близости, который также может быть усвоен как близость с самим собой. Алхимически, это состояние изображается как сознательная коитальная пара, показанная в одиннадцатой гравюре Rosarium как существо над водой и с крыльями (смотрите Рисунок 21 далее в 9 главе). Алхимики работают над такими полями, чтобы трансформировать их из доминирующей динамики слияния (в которой один человек боится или подавляется эмоцией другого) в поле, имеющее ритмическую динамику отделения и слияния, без доминирующей полярности. Знаменитое алхимическое изречение «убить дракона» представляет трансформацию такого рода. Цель такой трансформации – lapis, структура Самости, чей базисный ритм – это coniunctio, очищенное от всех негативных динамик слияния, а также своей другой стороны, бездушного отдаления.

Желание, с его мощным, компульсивным качеством – это единственный доминирующий элемент, затрудняющий очищение поля Аттиса-Кибелы. Подавляющее, компульсивное качество поля повергает сознание в сон и соблазняет всеми другими способностями к поглощающему слиянию с объектом. Тем не менее, в его измененном состоянии (трансформация обозначается в одном алхимическом образе посредством отсечения лап льва), желание является ключевым ингредиентом. Это огонь, управляющий процессом. Французский психоаналитик Люс Иригарей предоставляет глубокое понимание желания и пространства (или «интервала»), в котором может переживания единение:

Желание занимает или обозначает интервал. Постоянное определение желания приведет к его окончанию. Желание требует чувства притяжения: изменения в интервале, или отношений близости, или дистанции между субъектом и объектом.

(1987, 120)

При обсуждении желания, она выразительно говорит о динамиках неслитого состояния единства, coniunctio. Иригарей отмечает, что если существует «двойное желание», т.е. если мужчины и женщина способны желать и быть желанными, тогда:

Позитивный и негативный полюса разделяются себя посреди двух полов… создавая хиазм или двойную петлю, где каждый может двигаться по направлению к другому и обратно к себе… чтобы удержать свою дистанцию, не должен ли человек знать как принимать? или говорить? В конце концов, это сводится к той же самой вещи. Возможно, способность принимать требует постоянного пространства или контейнера, может быть, души или ума?

(1987, 121)

Признавая, что coniunctio не лишена опасностей, Иригарей продолжает:

Субъект, который предлагает или разрешает желание, переносится, и, таким образом, охватывает, или принимает другого. Кроме того, это опасно, если отсутствует третий элемент. Не только потому, что необходимо ограничение. Данный третий элемент может появиться внутри контейнера в качестве последних отношений с его (или её) собственными пределами: взаимоотношений с божеством, смертью, социальным или космическим порядком. Если такой третий элемент не существует внутри и для контейнера, последний может стать всемогущим.

(1987, 123)

В четырех начальных гравюрах Rosarium Philosophorum (см. Рисунки 4, 9-11), практик обнаруживает «третий элемент», нисходящий Святой Дух. Позднее, формируется coniunctio, и она становится третьей вещью самой по себе, поскольку усваивает ритмы отделения и близости. Но слияние, коллапс промежутка или интервала, остаётся постоянной угрозой. Семнадцатая гравюра (Рисунок 27) характеризует символическое изображение окончательного преодоления негативных состояний слияния. Все гравюры, следующие за пятой, обращаются к вопросу дальнейшей трансформации coniunctio в контейнер – содержащую форму, исключающую осуществление желания в качестве своей великой цели. Эта развитая форма coniunctio означает гармонию между мужской и женской полярностями.

Turba Philosophorum, алхимический текст, датируемый примерно 1300 годом, изображает, в частности, слитую и опасную форму coniunctio, напоминающую миф об Аттисе и Кибеле. Изображение в Turba Philosophorum показывает состояние слияния, имеющее место между женщиной и драконом (Рисунок 6). Женщина представляет великую богиню, а дракон представляет архаичное побуждение по направлению к состоянию слияния, побуждение, которое сокрушает любое чувство «творческого интервала» между людьми, посредством которого страсть может обладать таинством, а не иметь немедленный исход в действии.

Рисунок 6. Coniunctio из Turba Philosophorum.

Текст Turba имеет следующую загадочную формулировку:

Тем не менее, Философы предали смерти женщину, которая убивала своих мужей, ибо тело сей женщины преисполнено оружий и яда. Пусть будет вырыта могила для этого дракона, и пусть женщина будет погребена вместе с ним, он будет прочно скован с этой женщиной; и чем больше он поранится и изовьётся вокруг неё, тем более он будет изрезан на куски женским оружием, формирующим тело женщины. И когда он узрит, что смешался с членами конечностей женщины, он убедится в смерти, и будет полностью преобразован в кровь. Но когда Философы увидят его преобразованным в кровь, они оставят его на несколько дней на солнце, до тех пор, пока его мягкость не истребится, а кровь не иссохнет, и они обнаружат яд. Тогда же появится сокрытый ветер.

(Юнг 1963, 14: параграф 15)

В первом предложении этого загадочного высказывания, алхимик предполагает, что предшествующий процесс был перед тем, как женщина и дракон оказались сцеплены друг с другом. «Предание женщины смерти» означает, что практик активно склонен к уничтожению coniunctio и преодолевает эту тенденцию. В любое время, вовлекая персону, имеющую ужасающий прошлый опыт с сексуальными или агрессивными действиями, в частности, инцестуозным насилием, человек будет встречать сильное сопротивление к формированию любого состояния единения. Например, анализируемая видела сон, где женились мужчина и женщина, но она делала всё, что могла, чтобы остановить свадьбу, даже до такой степени, что бросалась в людей яйцами. Свадьба представляла её бессознательную связь со мной, аналитический перенос. Её поведение в сновидении показывало, насколько сильным было её сопротивление установлению связи со мной. Она бессознательно пыталась даже пожертвовать наиболее ценным своим обладанием (яйцами, символизирующими её творчество и будущее развитие) в надежде остановить развитие полевого состояния единения. В анализе, такие проблемы должны признаваться и активно сопоставляться с интерпретацией. Будь то сопротивление состоянию единения со стороны аналитика (что также может случаться), или же со стороны анализируемого, любому из них следует противостоять, если процесс продолжается. Любое желание человека оставаться бессознательным может представляться «женщиной, убивающей своих мужей», что представляет собой уничтожение активного побуждения к единению.

Иногда алхимические тексты повторяют предписания, действующие как устройства, функция которых заключается в преодолении сопротивляемости coniunctio. Например, на флагах третьей гравюры Rosarium Philosophorum, именуемой «Обнаженная Истина» (см. далее Рисунок 10), Солнце говорит: «О, Луна, позволь мне быть твоим супругом», и Луна отвечает: «О Солнце, я должна покориться тебе». (Юнг 1954, 16: параграф 451). И повторение, и естественность метафоры выполняют функцию побуждения к действию, «психической подготовке» самого себя, чтобы подняться и иметь дело с человеческим нежеланием вовлекаться в такую потенциально болезненную деятельность.

Человеку следует научиться входить и выходить из поля единения; и до тех пор, пока он не приобретёт достаточно опыта в обращении с этой областью, он или не будет способен к проникновению вообще (и, таким образом, останется нарциссически изолированным), или сделает попытки проникновения и непосредственно поглотится магнетическими энергиями поля и сольётся с ними. Такое предприятие в целом очень болезненно, поскольку раскрываются старые раны и в процессе посыпаются солью. Но искатель может обнаружить свой путь только через повторные экскурсии на эту территорию, и хотя страдающий заново открывает гнойные раны, со временем они могут должным образом исцелиться.

Образ из Turbaэто пример крайнего слитого качества coniuntio, которое приводит к трансформации дракона, компульсивного, конкретизирующего/разделяющего качества психе. Женщина была сражена «Философом», т.е. алхимиком. Он убил желание уйти в бессознательное, а также желание уничтожить соединяющую возможность внутри себя или своего металла. Умерев, теперь она трансформируется. Она прикована к дракону, представляющему и конкретизацию тенденции к слиянию, и также тенденцию к избеганию переживания поля. Этот архаичный образ качества интерактивного поля ощущается «подобным смерти». Любой, кто переживает это качество интерактивного поля, может ощущать, как если бы он (или она) были в могиле, всегда на краю поглощения смертью бессознательного. Это очень расстраивающее состояние постоянно бросает вызов вере человека. В этом состоянии, «оружие и яд» всегда готовы снова появиться, означая, что человек чувствует себя в опасности и склонен искать освобождения посредством диссоциации от чувства опасности нападения. Будь то опасности быть атакованным ненавистью, гневом или зависть, человек всегда на краю в этом переживании поля. Практически у каждого есть области травмы, внутри его личностных структур, и каждый, таким образом, будет иметь почти инстинктивные реакции избегать повторного травмирования. Падение назад в бессознательность путём ухода или диссоциации – это готовые средства избегания повторной травматизации. Следовательно, регрессии следует сторониться, и, таким образом, дракон прикован к женщине. Этот образ представляет приверженность процессу.

Убийство дракона указывает на то, что трансформация импульса конкретизации страстей или, напротив, ухода от состояний слияния, началась. Точка преобразования имеет место, когда он «полностью преобразится в крови». Другими словами, он становится примесью, ощущаемой как страсть, но примесь не может быть использована до тех пор, пока не сохранена (все еще не может быть использована и все еще не безопасна). Должно быть сделано нечто большее, и «они оставят его на несколько дней на солнце, до тех пор, пока его мягкость не истребится, а кровь не иссохнет, и они обнаружат яд» (Юнг 1963, 14: параграф 15). Усилие – это происходящее при высыхании, означающее, что всё бессознательное должно быть обнажено (вода будет представителем бессознательного). Эта сложная задача потребует от искателя предельного усилия, поскольку в данном случае необходимо, чтобы человек пережил такие ужасные состояния слияния и изменился посредством их, несмотря на переживание искушения впасть назад в бессознательность (что есть яд), дабы он также слился с энергиями поля, приводящими к отыгрыванию или, в ином случае, отщепился от переживания. Но если всё получится, появится «сокрытый ветер». Другими словами, высший, духовный опыт выходит из разрушительного поля слияния. Этот аспект Turba (как и весь отрывок) представляет собой не просто некое фантастическое воображение, но метафору реального опыта. Человек может переживать нечто близкое к поглощенности состояниями страсти, будь то ненависть или любовь; и в то же самое время, человек может переживать поле как нечто непрерывно убивающее любую связь, в результате чего индивид желает просто избегать мучения полностью. Последнее, чего можно ожидать – это скрытая, духовная цель всего этого. Тем не менее, это именно то, что может произойти.

Таким образом, Turba, один из самых старых известных алхимических текстов, может рассматриваться как описание опасной формы prima materia, сродни тому, что изображается в мифе об Аттисе и Кибеле. Дракон – это компонент Аттиса, который успешно трансформировался, в виде женщины, Кибелы, так что возникла духовная ориентация.

«Сокрытый ветер» - это духовное отношение, которое необходимо, если мы имеем дело с невозможной дилеммой слияния-отдаления, характеризующей prima materia в мифе об Аттисе и Кибеле. В Turba, как и в алхимии в целом, ветер, дух, восходящий из материи – это тот же самый результат, что и в одиннадцатом изображении Splendor Solis (см. Рисунок 7). Дух не накладывается на процесс трансформации как некоторый набор правил или этика. Но алхимики настаивают на том, что берётся золото, чтобы сделать золото (по-видимому, некоторое из этого духовного отношения должно также существовать перед тем, как человек может иметь дело с такими отвратительными формами) (Юнг 1963, 14: параграф 15) coniunctio.

Героические подходы к деструктивным состояниям слияния

Миф об Аттисе и Кибеле и его воплощаемые ужасающие формы Великой Богини, были действительной проблемой для человечества, по мере его развития в эпоху Неолита и сквозь Бронзовый Век. «Сокрытый ветер» в действительности оказывается слишком сокрытым, и пожирающие качества бессознательного, символизируемые деструктивными аспектами Кибелы, одолевают любой потенциал развития сознания. Ветхий Завет и патриархальная религия Израиля возникла в тот момент (около 1200 г. до н.э.), когда Великая Богиня имела крайне деструктивную форму. Эта новая религия монотеизма базировалась на переживаниях numinosum. Но, по всей видимости, для развивающейся патриархальной религии оказалось невозможным использование этого видения в связи с мистериями единения, hieros gamos, бывшими религиозным центром культов Великой Богини. Тёмная, регрессивная тяга бессознательного была слишком сильна; недостаточность «ветра» может связываться с давнишним видом видения и мистериями единения. Вместо этого, бог Ветхого Завета, Яхве (чья символическая форма была, среди прочего, ruach, ветер) был создан в контексте подавления поклонения Великой Богине и делания её объектом презрения, насмешек и ненависти.

Было ли необходимо, по сути, убивать Кибелу, полностью её подавлять, для того, чтобы могло возникнуть патриархальное эго, основанное на стремлении к Природному порядку? В «Символах трансформации» Юнг констатирует позитивный аспект такого развития, в котором герой, преодолевающий Негативную Богиню, представляющую бессознательное, выходит победителем. Юнг рассматривает мотив пожертвования инстинктивным либидо, и он объясняет, что жертва наиболее ясно усматривается в легенде об Аттисе:

Аттис — сын и возлюбленный матери богов Агдистис-Кибелы. Доведенный до сумасшествия влюбленной в него матерью, дарующей безумие, Аттис оскопляет сам себя под сосновым деревом. Сосна играет большую роль в его культе. Ежегодно сосну украшали венками, вешали на нее изображе­ние Аттиса, а затем срубали. Кибела перенесла эту сосну в свою пещеру и там оплакивала его. Дерево явно знаменует собой сына — ибо, по другому сказанию, сам Аттис превратился в сосну, которую мать уносит с собой обратно в свою «пещеру», то есть в материнское чрево. В то же самое время дерево так­ же имеет и материнское значение, так как повешение на него изображения Аттиса указывает и на значение матери («вешать на мать»). Срубание дерева имеет и параллельный мотив каст­рации, являясь напоминанием о ней. В этом случае дерево имеет больше фаллическое значение. Но поскольку дерево прежде всего обозначает мать, то оно несет на себе значение материнской жертвы. Эти замысловатые перехлесты значений можно распутать только при сведении их к общему знамена­телю. Этим знаменателем является само либидо: сын персо­нифицирует стремление к матери, существующей в психиче­ском каждого индивида, который оказывается в подобной си­туации. Мать персонифицирует (инцестную) любовь к сыну … Срубание сосны, то есть кастрация, обозначает жертву этого либидо, ищущего чего-то такого, что и неконгруэнтно, и невоз­можно. Поэтому миф рисует — через решение вопроса глав­ного героя — типичную судьбу регрессии либидо, которая из­живает себя, главным образом, в бессознательном…

Побуждение к жертве исходит в вышеприведенном примере из mater saeva cupidinum, побуждающей сына к безумию и самокастрации. Как первичное бытие мать представляет бес­сознательное; соответственно, сами мифы говорят нам, что побуждение к жертве исходит из бессознательного. Это сле­дует понимать в том смысле, что регрессия враждебна жизни и разрушает инстинктивные основы личности и сопровожда­ется соответствующей компенсаторной реакцией, принимаю­щей форму насильственного подавления и искоренения не­ совместимой тенденции...

Рисунок 7. Одиннадцатое изображение из Splendor Solis.

Превращение в сосну, очевидно, является скорее погребени­ем в матери, подобно тому, как и Осирис окружен был вырос­шим вокруг него вереском….Аттис как бы вырастает из дерева… В сказании о Пентее, связанном с легендой о Дионисе, замечательным образом дополняется смерть Аттиса и плач о нем. В нем следует противоположный рассказ о том, как Пенфей, мучимый любопытством по поводу оргии менад, залезает на сосну, чтобы подсмотреть за ними; но его мать замечает это. Менады срубают дерево и, приняв его за животное, в неистовстве разрывают на куски, причем, первой нападает на него его мать. Тут мы находим и фаллическое значение дерева (срубание = кастрация) и материнскую его природу (дерево «вынашивает» Пенфея), и отождествление с сыном (срубание = умервщление Пенфея); тут же и Ужасная Мать, являющаяся дополнительным противопоставлением к Пьете…

Суть и движущая сила жертвенной драмы состоит в бессознательной трансформации энергии, о которой становится известно эго точно так же, как моряки узнают о вулканических извержениях под морским дном. Конечно, когда мы рассматриваем красоту и величественность целостного понятия жертвы и ее торжественный ритуал, то необходимо признать, что психологическая формулировка действует шокирующим образом отрезвляюще. Драматическая конкретность жертвенного акта сводится к скучной абстракции, а цветущая жизнь персонажей, участников этой драмы, оказывается плоской двумерностью. Научное понимание обречено, к несчастью, получать прискорбные результаты — с одной стороны; с другой — абстракция делает сомнительным более глубокое понимание самих явлений. Таким образом, мы приходим к пониманию, что эти фигуры в мифической драме обладают качествами, которые являются равнозначными или взаимозаменяемыми, потому что они не имеют того же самого «экзистенциального» значения, как конкретные фигуры физического мира. Последние переживают трагедию, возможно, в самом реальном смысле, в то время как другие просто разыгрывают ее против субъективного фона интроспективного сознания. Существенной вещью в мифической драме является не сама конкретность фигур, не столь важным оказывается и то, какого вида само жертвенное животное или какой бог его жертвоприносит; единственно важным остается то, что это жертвоприношение имеет место, что процесс трансформации в бессознательном продолжается, и динамизм, содержания и предмет этого бессознательного, будучи изначально неведомыми, становятся видимыми косвенным путем сознательному разуму с помощью стимуляции имагинативного материала, находящегося в его распоряжении, одеванием себя в него, точно танцоры, наряжающиеся в шкуры животных, или жрецы, напяливающие на себя кожу своих человеческих жертв.

Великое преимущество научной абстракции заключается в том, что она дает нам ключ к таинственным процессам «театральной кухни» за кулисами, где, оставив за собой пестрый сценический мир, мы входим в саму внутреннюю реальность психического динамизма и психической значимости. Это знание лишает бессознательные процессы всей эпифеноменальности и дает им возможность проявиться как то, о чем наше целостное переживание говорит, они — автономные количества.

Таким образом, убийство быка Митрой есть жертвоприношение Ужасной Матери, бессознательному, которое спонтанно притягивает энергию из бессознательного разума, потому что оно ушло слишком далеко от своих корней, забыв о власти богов, без которых вся жизнь вянет или катастрофически утрачивается в порочном хаосе. В самом акте жертвоприношения сознание уступает свою власть и одержимость в интересах бессознательного. Это делает возможным единство противоположностей, получающих свой выход в высвобождении энергии.

Сравнивая жертву культа Митры с христианской жертвой, получается вполне ясное представление того, в чем состоит превосходство христианского символа: в прямом признании, что необходима не только жертва животной инстинктивности (символизируемая быком), но всецело природного человека, который является чем-то большим, нежели выраженный своим териоморфным символом. В то время как последний представляет животную инстинктивность и крайнюю приверженность закону вида, природный человек означает нечто большее чем это, нечто специфически человеческое, а именно — способность отклоняться от закона, или то, что на теологическом языке известно как способность ко «греху».

Через жертву природного человека делается попытка достичь этой цели; только тогда доминирующий идеал сознания окажется в состоянии полностью утвердить себя и сформировать человеческую натуру так, как он этого желает.

(1953, 5: параграфы 659 – 60, 669 – 70, 671, 673, 674)

(в русском переводе цитируется по «Символы трансформации» : [пер. англ.] / Карл Густав Юнг. — М.: ACT: ACT МОСКВА, 2008; перевод с английского В.Зеленского)

Подход Юнга к Аттису и Кибеле отражает широкий охват его теории либидо. Такой героический подход необходим для обращения к жизненной борьбе, в которой либидо не течет правильно во внешние или внутренние отношения, и в которой существуют сильные характерологические защиты против переживания глубин выражения мифа.

Человек, не имеющий достаточно хорошего опыта материнской связанности, подобен Аттису и Кибеле, что слиты в любви без возможности отделения. Такая личность сливается в поиске того, что отсутствовало, или чего не было достаточно в его (или её) ранней жизни. Если мать не была в состоянии «увидеть» уникальность своего ребенка, и, вместо этого, имела связь только из ухода, механистичного режима, или же, исходя из того, что она «должна» или того, что «правильно», но не из любви и удивления, то ребенок, мальчик или девочка, будет лишен существенного ингредиента для своего роста. Возникает огромное разочарование, а вместе с ней и большая агрессия, не имеющая естественного выхода. В разуме ребенка разыгрываются агрессивные атаки на материнское тело, поскольку расстройство ребенка не может быть реализовано по-другому. Но ребенок также идентифицируется с матерью, слитый узами обещания любви, право на которую у него есть от рождения, и тем, что встречалось ему в отдельных случаях, которые были слишком малы, однако ощутимо достаточны, чтобы привести к надежде. Поскольку ребенок отождествляется с матерью, его атаки в фантазиях также кастрируют его самого. Таким образом, символ спиленной сосны, как и фаллоса, и матери – это не только символ либидо, но метафора для опыта. Не только люди с доэдипальными расстройствами отбрасываются в эти глубины, и также эти глубины известны не только в защитных системах пограничной личности или нарциссического характера. На самом деле, каждый, в той или иной степени, страдает от ран на этих глубинах.

В той или иной степени, каждый кастрирует себя из-за ужаса разделения и достижения предназначенной цели. Он (или она) цепляется за меньшую форму, будь то специфические взаимоотношения или задача индивидуации. Герой, крадущий огонь или зерно у богов, страдает. Все боятся взять во владение свою силу; каждый, в некоторой глубине своего бытия, разыгрывает драму Аттиса и Кибелы. Всякий страдает от истории заброшенности, возможно, не столь серьёзно, чтобы подорвать развитие эго, как в пограничной (или иной патологической) структуре психе, но заброшенность все же существует как осознание того, что человека не принимали во внимание или не любили. И когда он решается взять мантию индивидуации, далее появляется драма Аттиса и Кибелы. Каждый, в некоторой степени, оказывается пойманным в эту паутину, в результате чего сепарация приводит к смерти, в особенности смерти страсти и родственной связи, мотивирующей отделение человека, так что энтузиазм и страсть превращаются в отчаяние. В этой же самой паутине, человек схвачен требованиями индивидуации и равным (или даже большим) требованием оставаться слитым с внутренним любимым объектом, либо известным, либо, скорее всего, никогда не известным достаточно. В этой борьбе, индивид чаще принимает компромиссное решение, своего рода частичную кастрацию посредством коллективного послушания, в котором коллектив получает проекцию желанной матери. Те, кто оказался пойманным борьбой между побуждениями индивидуации и бессилием эго, основанном на ранних страхах или травме, зачастую будут бессознательно проецировать Ужасную Матерь на внешнюю ситуацию, а затем тонко (или не так уж тонко) атаковать её. В свою очередь, атаке подвергаются они сами, и в то время как атакующие могут иметь свой собственный тёмный, теневой материал, в действительности атакованная личность внутренне разыгрывает драму Аттиса и Кибелы и распинается своей динамикой, а также внешней эмоциональной атакой.

Вне зависимости от принимаемой драмой формы, она существует в каждом как онтологическое состояние, а не просто как образ глубинных потоков либидо в бессознательном. Вовлекаясь в эти потоки, не только на индивидуальном сознательном уровне, но как драме между двумя людьми, алхимия обнаруживает её величайшую силу и мистерию.

Клинически, аналитик встречает две основные реакции на динамический процесс, представленный мифом об Аттисе и Кибеле, а именно – нарциссическое структурирование и пограничные состояния. Оба этих состояния – реакция на то, что ощущается как невозможная драма слияния-разделения. В нарциссическом характере, слияние поддерживается через контроль объекта, тогда как разделение также поддерживается посредством нарциссической защиты, отгоняющие всякую аффективную вовлеченность. В пограничном расстройстве дилемма слияния-отдаления разрешается в радикальных сдвигах по направлению к слиянию с объектом и, чувствуя ужас потери идентичности, индивид отступает в отдаленное состояние, вместе с объектом теперь привнося проекцию ужаса и чрезвычайной опасности. Иногда эти колебания комбинируются, приводя к чудному чувству странности, которое может пронизывать работу с пограничными пациентами. Там, где эти характерологические защиты терпят неудачу, возникает психотические области; в противном случае они сокрыты, в той или иной степени, внутри структур характера. Психотический процесс – это реакция на невозможность преодолеть побуждения к слиянию, не будучи в состоянии ни отделиться, ни остаться слитым.

Связывание Юнгом Пентея и Аттиса примечательно тем, что Пентей был разорван на куски из-за того, что отверг Диониса. Но признание «безумного бога» внутри – это единственный способ иметь дело с драмой Аттиса и Кибелы, в то время как отвержение безумия – это путь усиливать драму. По этой причине, алхимическая prima materia наиболее часто обозначается как хаос, и хаос – это один из лучших синонимов внутренних состояний безумия.

Хаос и coniunctio

Однако, опасный аспект состояний слияния, как в мифе об Аттисе и Кибеле представляет собой сущностную особенность трансформационного процесса. Будучи сознательно пережитым или побуждая эго бессознательно, coniunctio приводит к высвобождению энергии высшего порядка в сознательную личность и вместе с этим к сопутствующему порождению беспорядка. Функционально, такой беспорядок разрушает жесткие защиты. Именно поэтому prima materia часто связывалась со свинцом Сатурна:

Особенно в случае ранних алхимиков, не ртуть, но свинец связывался с Сатурном, который обычно представлял prima materia. В Арабском тексте Turba ртуть тождественна «воде Луны и Сатурна». В “Dicta Belini” Сатурн говорит: “Мой дух – это вода, разрыхляющая жесткие члены тела моих братьев”. И философ Петасиос [говорит]: «Столь запутан и бесстыден свинец, что все желающие исследовать его, впадают в безумие через невежество».

(Юнг 1963, 14: параграф 493)

“Дух [который] есть вода, разрыхляющая жесткие члены тела моих братьев” – то есть, вода, растворяющая жесткие характер структур, и это суть безумие, переживаемое в типичном мифе об Аттисе и Кибеле, сыне-любовнике. Тогда как данный хаос исходит из переживания невозможной страсти, описанной в мифе, при отрицании боли слияния и утраты, также может происходить защита . В любом случае, данный хаос особенно заметен в nigredo, шестой и седьмой гравюрах (Рисунки 14 и 15), следующих за coniunctio, пятой гравюрой (Рисунок 12) Rosarium.

В большинстве вариантов мифа, Аттис действительно сходит с ума, или же сумасшедшей показана Кибела. Психологически, безумие может быть путём выхода из подавляющего состояния ума или тела. Безумие – это неизбежный результат того типа слияния, который продемонстрирован в мифе. Один из участников столь подавляем чувствами, что оставаться в слиянии невозможно, но это означает сепарацию. Оба варианта могут привести к созданию безумных областей психики. В свою очередь, эти области могут стать prima materia.

Юнг поясняет, что алхимики часто говорят о prima materia в терминологии опасного аспекта мифа сына-любовника:

Венера, regina, femina, virgo, puella praegnans (шлюха)… Прежде всего, prima materia – это мать lapis, filius philosophorum.

(1963, 14: параграф 14)

Юнг цитирует алхимика Эпохи Возрождения, Графа Михаэля Майера, который, в свою очередь, ссылается на трактат середины пятнадцатого века, автора с псевдонимом «Дельфинас» (Delpinas), чтобы поддержать свою точку зрения о том, что prima materia представляла собой инцест матери и сына:

вдова выходит замуж за своего сына… Но эта свадьба, которая начинается с выражения великой радости, заканчивается горечью печали… [Когда] сын спит со своей матерью, она убивает его змеиным ударом.

(1963, 14: параграф 14)

Далее Юнг обсуждает связь между prima materia, смертью и сыном. Prima materia:

Это земля и змей, сокрытый в земле, чернота и роса, и чудотворная вода, которая привносит воедино все разделенное. Вода поэтому именуется «мать», «моя мать, которая мой противник», но которая также «собирает вместе все мои разделенные и разбросанные части».

(1963, 14: параграф 15)

Динамики мифа об Аттисе и Кибеле – это prima materia; и проблема невозможной динамики слияния-разделения, приводящая к внутреннему состоянию безумия и само-оскоплению – это всегда присутствующая клиническая реальность. Но prima materia также презираема и с легкостью отвергаемая. Фабрициус замечает: «Prima materia – это хаос, в котором обнаруживается камень… Она столь низка и презренна, что её выбрасывают на улицу» (1976, 21). Данный потенциал недооцененного хаоса может быть увиден в следующем примере, который подчеркивает разницу между алхимическим подходом и другими перспективами дилеммы невозможной страсти и её безумия.

Мужчина начал рассказывать мне об успехе, который у него был в общении со своей сестрой, касаемо наследства. Он пугался своей сестры, которая была на пять лет старше. На предыдущей сессии, мне удалось установить, что в её отношении он колебался между состояниями любви и ненависти. Но в целом, это колебание между противоположностями было трудно воспринимать; вместо этого, в установлении с ним связи я был склонен чувствовать себя поставленным в тупик. В групповой терапии, члены группы были склонны чувствовать то же самое замешательство и зачастую терять интерес или же становиться сонливыми, когда он говорил. В этой сессии, как это обычно бывало, он был беспочвенен, в том смысле, что оторвался от осознания собственного тела; он не вступал в контакт со мной, когда говорил, но, вместо этого, блуждал по сериям ментальных ассоциаций, которые зачастую оказывались невозможными для моего понимания. Когда я спросил его по поводу того, что он сказал, он не знал этого.

Поле, существовавшее между нами, было фрагментированным и по этой причине было крайне сложно, за исключение периода в несколько секунд, фокусироваться на том, что он говорил и иметь какие-либо собственные мысли. В ходе этой сессии, после того, как я остановился, чтобы взять паузу и поразмыслить над крайней фрагментацией, ощущаемой мною, а также о его фрагментации, он перестал говорить. Я вдруг понял, что он был столь замкнут и диссоциирован из-за того, что был чрезвычайно горд тем, что сделал со своей сестрой. Он, наконец, удержал свою собственность, дав ей ультиматум, и он чувствовал себя хорошо в связи с этим. Но он не мог сообщить своё чувство гордости мне, поскольку его потребность в зеркальном отражении (на меня, чтобы видеть себя как особенного в этом действии) была слишком ужасающей. Сообщение его чувства гордости мне означало бы, что он столкнулся со своей потребностью слиться со мной (как в фантазии, так и в аффективном опыте), в то время как я представлялся всемогущим объектом.

Это слияние с «селф-объектом» (в терминологии селф-психологии Кохута) было для него подавляющим. Признание данного слияния означало бы, что он чувствовал немыслимую потребность. Когда я смог классифицировать это состояние вне меня и рассказать ему об этом, на минуту или две поле между нами стало ясным и связанным. По мере того как мы с ним сидели друг с другом и этой ясностью, он вскоре стал беспокойным. Таким образом, мы могли оба ощущать связь, чувство заряженного пространства между нами, но пространство испугало его, когда он почувствовал желание слиться со мной (в действительности - быть поглощенным в меня). Пространство ощущалось для него опасным, поскольку возникли его потребности, особенно потребности быть обнятым и быть рассмотренным в качестве хорошего. Следовательно, как только он сдвинулся назад к замешательству, и поле между нами стало фрагментированным, моя способность переживать его на опыте сильно уменьшилась. Другими словами, психотический процесс, возвратившийся после селф-объектного статуса нашего поля, начал ощущать очень опасным.

С точки зрения селф-психологии, проблема состоит в том, что взаимное селф-объектное поле трудно создать, и, следовательно, часто происходит фрагментация, которая может иметь психотические характеристики. Как аналитик, я должен смотреть на то, что я добавляю к этому селф-объектному полю. Что представляет собой моё сопротивление его отражению и помощи в создании надлежащего качества безопасности поля внутри опыта отражения? Касается ли этот вопрос того, чтобы я проявил больше эмпатии к отражаемым опасностям и к эксгибиционизму, представленному для клиента? Другими словами, селф-психологический подход прорабатывает опыт хаоса (пользуясь любимым алхимиками словом) как результат отсутствия порядка, а не как чрезвычайно важный в своем собственном праве опыт.

Алхимический подход ценил бы значение переживания хаоса как достижение. Вместо того чтобы видеть переживание хаоса в качестве результата страха слияния (как зачастую путь психоза осмысливается в психоаналитических традициях), алхимический подход ценит этот опыт, особенно когда он представляет собой результат предыдущей операции. Другими словами, человек не только воспринимает хаотические области, безумные сектора в другой личности, но также стремится к достижению хаоса этого состояния как результату coniunctio.

В динамике мифа об Аттисе и Кибеле, желание ребенка было запятнано страстями подростка и затем взрослого, и такое желание, кроме того, становится субъектом табу на инцест. В итоге, каждый, подобно анализируемому, страдает от невозможной страсти и её хаоса, который должен быть встречен, если взаимоотношения – это неизменно большее, чем экономическое совместное предприятие или большее, чем место, в котором кто-то мог бы спрятать глубинные страхи и патологию.

Динамики мифа об Аттисе и Кибеле, с завихрениями и поворотами, принятыми в нем после его зарождения в начале Эпохи Неолита, представляют собой, таким образом, главный фокус алхимической prima materia. Миф подчеркивает предательскую природу страсти и испрашивает мудрости, которую редко наблюдали в истории. Как мужчине или женщине правильно уважать эти энергии? Если мужчина сливается с ними в слепоте и безумии страстной любви, он становится «уже не мальчиком». Он – слившееся бытие противоположностей, лишенный границ младенец-ребенок-юноша, распираемый желанием достичь реализации и разрываемый утратой надежды когда-либо сделать это. Этот лишенный границ младенец-ребенок-юноша соединён с взрослым, который никогда подлинно не становится взрослым и который может в лучшем случае стимулировать взрослость через жесткие нравы, порицаемые его «второй половиной». Последний страдает от унижения от возможности никогда не стать тем человеком, которым он мог бы стать. И слияние женщины с этими энергиями передает ужас, одинаково для мужчин и для женщин, ибо она принимает архетипическую форму, которая охватывает все объектные отношения и порождает её расщепление между тем, чтобы быть молодой и пожилой, в то время как эти сегменты также сливаются парадоксальным образом. Другими словами, воцаряется более или менее видная странность. В случае любого пола, такое состояние слияния никогда не безупречно, никогда не является смесью старого и юного в символическом третьем, но скорее и то, и другое в то же самое время. Часто несколько странное качество комбинации харизмы и смирения существует вместе с сокрытым безумием, которое настолько искажает реальность, что личность иногда склонна действовать очень разрушительными способами. В этом безумном состоянии, мужчина или женщина постоянно пойманы в двойную связь. Если человек действует по страсти, он (или она) умрет бессмысленной психической смертью, не приводящей ни к какому изменению, или же личность будет причинять невыразимые страдания другим. И в случае не действия по чувству страсти, он (или она) «высыхают» в преждевременного пожилого мужчину или женщину, всегда отрицая или фантазируя об этой утраченной страсти.

Миф об Аттисе и Кибеле изображает ритм coniunctio-nigredo гораздо глубже, чем любая другая история единения, в связи со своим страстным изображением разрушительной природы последующего nigredo – суицида, безумия и самооскопления. Работа со страстями мифа об Аттисе и Кибеле как prima materia требует, чтобы кто-либо задействовал безумные энергии, завладев ими с духовной преимущественной позиции. Требование обладания духовно-преимущественной позицией может рассматриваться в качестве подоплеки подавления негативной формы Великой Богини во время появления Ветхого Завета, вместо рассмотрения этого изменения в чрезмерно упрощенной конструкции патриархального подавления Богини. Девятое изображение Splendor Solis (Рисунок 8) изображает гермафродита, который свободен от воплощенного или хтонического измерения, в отличие от гермафродита десятой гравюры Rosarium (Рисунок 18), который выковывается через огонь последовательных nigredos. В Splendor Solis, гермафродит представляет образ духовной Самости, состояние, которое существует как внутренний центр-ориентир великой жизненности и значимости. Последующие алхимические операции последовательно преобразуют образ так, что подключаются «нижние воды», как это показано в одиннадцатом изображении (Рисунок 7), где дух выходит из этих нижних вод. Но между духовным гермафродитом и его последней трансформацией располагается десятый образ (Рисунок 20) – безумец, расчленяющий тело, напоминающее гермафродита. Это трансформирующее безумие, в действительности безумие мифа об Аттисе и Кибеле, не может быть творческим и содержательным, пока впервые не появится духовный уровень, представленный гермафродитом. Безумец извлекает этот дух, символизируемый малой золотой головой расчлененного человека, так чтобы дух мог быть воссоединён с телом. Безумие, переживаемое таким способом – это преобразующее средство алхимического процесса.

Данная преобразующая функция хаоса далее отмечается Юнгом в отсылке к изменению в символе Короля в алхимии, представителя коллективных правящих отношений:

В надежде войти в Королевство Божье король должен трансформировать себя в prima materia в теле своей матери, и возвратиться к тёмному исходному состоянию, которое алхимики именуют «хаосом». В этой massa confuse элементы пребывают в конфликте и отталкивают друг друга; все связи растворены. Растворение – это предпосылка для искупления. Празднующий мистерии должен был претерпеть образную смерть для достижения трансформации.

(1963, 14: параграф 381)

Переживание хаоса, таким образом, особенно важно; оно – наиболее распространенный атрибут prima materia самой по себе. Через возвращение к хаосу, структуры могут раствориться и далее стать подходящей prima materia. Опять-таки, Юнг комментирует:

Существенная особенность prima materia состоит в том, что она определяется как «massa confusa» и «хаос», отсылая нас к исходному состоянию неприятия между элементами, беспорядку, который artifex (лат. «мастер», «художник») постепенно приводит к порядку посредством своих операций.

(1967, 13: параграф 552)

Связь между хаосом и духовным уровнем существования – это один из главных аспектов prima materia (необходимой стартовой точки opus), как это видно в часто повторяемом алхимиками предписанием: берётся золото, чтобы сделать золото. Помимо своей значимости для их действительной работы с материальными процессами, на духовном или психологическом уровне, эта фаза показывает, что алхимик получил иллюминацию (духовное золото) и итоговое формирование внутренней структуры Самости как «начальное» состояние. Многие тексты настаивают на том, что искусство даровано Богом и ведомо только тому, кто был трансформирован Духом. Алхимик семнадцатого века, Герхард Дорн, говорит: «Невозможно любому смертному понять это искусство, если ранее он не был просвещен божественным светом» (цитита из Юнг 1963, 14: параграф 443). Поскольку искатель часто думает о создании Самости как о «конечном произведении», отнесение её к начальному состоянию может быть парадоксальным. Но это не так. Ибо Самость, воплощенная как психический центр и создающая чувство целостности и, в особенности, чувство смысла, которого раньше не существовало, необязательно имеет проработанную способность причаститься тела или инстинктивной жизни.

Рисунок 8. Девятое изображение из Splendor Solis.

Таким образом, как это можно наблюдать в Splendor Solis, prima materia может быть Самостью в определенном духовном состоянии, которое все еще не включает трансформацию тела в более тонкий сосуд сознания, а также эта Самостная структура необязательно включает в себя интеграцию культурных и личностных уровней подавленной жизни, сокрытой в теле. Эти области будут приводить к новой Самости, которая более содержательна, чем предыдущая, Самости, которая сможет переживать огонь страсти (здесь отмечается особый алхимический интерес) без растворения в опасные состояния слияния, или в уход и отрицание. Стартуя с этой духовной Самости, как с начального состояния, искатель может далее продолжить работу по её трансформации в окончательное произведение, алхимический lapis, который заключается в себе тело, инстинктивные процессы и желание.

В Rosarium духовный уровень, предшествующий nigredo, существует в предыдущем образе coniunctio. Нисходящий голубь, духовное измерение, включается в ритмическую характеристику состояния единения, в котором колеблются и объединяются слияние и отдаленность. Природа prima materia, по мере того как она связывает духовностью и страсть, далее объясняется Де Рола в книге «Алхимия»:

Materia Prima, как говорится, обладает несовершенным телом, постоянной душой, проникающей примесью и ясной прозрачной ртутью, изменчивой и подвижной. Она несет внутри себя золото философов и ртуть мудрых.

(1973, 10)

Духовное просвещение может дать постоянство цели, внутренней личности или души, которая верит, что процесс и цель существуют даже посреди «тёмной ночи». Так же, как и результат опыта духовной Самости, воображение приобретает новую ясность и подвижность; говоря алхимической терминологией, искатель обретает прозрачную ртуть. И примесь, проникающая субстанция, будет отсылкой к Самости, которая, по крайней мере, начала достигать интеграции своей сексуальной и агрессивной природы до такой степени, что её сила может быть порождена проницательным, имагинальным способом. На этой стадии, искатель более не оказывается пойманным, например, в защитный, садомазохистский цикл, который охраняет разделение и избегает союза.

«Примесь» - это очень важный аспект prima materia, как поясняет Юнг:

Примесь имеет «радужный цвет» и соответствует крови Христа, которая «сопоставляется и соединяется» с камнем… Связь Богини Любви и красного восходит к глубокой древности. Багряный – это цвет Великой Блудницы Вавилонской и её зверя. Красный – это цвет греха. Роза также является атрибутом Диониса. Красный и розово-красный цвет – это цвета крови, синоним для aqua permanens и души, которые извлекаются из prima materia и привносят «мертвые» тела к жизни. Prima materia называется «meretrix» и приравнивается к «Великому Вавилону».

(1963, 14: параграф 420)

Но «несовершенное тело» означает тело в форме, которая не является проводником сознания, а также не чувствуется как живое внутреннее присутствие, и также не ощущается в качестве источника инстинкта и страсти, которые могут сознательно контролироваться (т.е. есть потребность в трансформации в тонкий проводник осознания). Ибо только тогда может быть сотворен Философский Камень, что есть Самость, в которой соединены дух и тело, причем оба этих элемента функционируют в качестве источника сознания и ни один из них не обладает большей важностью, чем другой.

С алхимической точки зрения, prima materia, раскрываемая в состоянии единения – это наименование для определенного паттерна психической энергии и связанных структур, формирующих опыт, в котором нуминозный уровень психической жизни (как в духовном просвещении или coniunctio) встречает мир разделения, события в пространстве и времени. Любое число аффектов, или состояний ума, или паттернов, могут быть prima materia, поскольку они имеют место при взаимодействии, где numinosum встречается с воплощенной жизнью.

Prima materia, в этом контексте, представляет собой набор паттернов и связанную энергию, которая возникает, когда душа имеет трансцендентный опыт и затем возвращается к миру эго-сознания. Splendor Solis идентифицирует первичный материал, с которым производится работа с «рудой», субстанцией, образующейся там, где встречаются небо и земля (McLean 1981, 100). Хаос, желанный и востребованный в этом союзе, часто ласково именуется «Наш Хаос». Это не просто беспорядочное состояние, но скорее то, что следует за предшествующим союзом.

Hermetic Museum (1678) включает алхимический трактат, озаглавленный «Открытый Вход в Закрытый Дворец Короля» Безымянного Мудреца и Правдолюбца. Данная работа датируется 1645 годом, и автор говорит, что ему 23 года:


Пусть студент наклонит ухо к единому мнению мудрецов, которые описывают эту работу по аналогии к сотворению мира. В начале сотворил Бог небо и землю, и земля была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: "Да будет свет", и стал свет. Эти слова являются достаточными для студентов нашего искусства. Небеса должны быть едины с Землей на ложе дружбы, так будет он царствовать во славе во веки. Земля является тяжелым телом, маткой минералов, которые она лелеет в себе, и дает жизнь деревьям и животным. Небо это место, где великий свет вращается, и по воздуху передают свое влияние в нижний мир. Но в начале все было одним беспорядочным хаосом. Наш Хаос, так сказать, минеральная земля (в силу своей свертываемости), и все же неустойчивый воздух, в центре которого является небо Мудрецов, астральный центр, который своим светом освещает землю на поверхности. Какой же человек достаточно мудр, дабы обнаружить в этом мире нового короля, который освободит его братьев от их естественной слабости, своей смертью, будучи поднят на небеса, и отдав свою плоть и кровь за жизнь мира? Я благодарю Тебя, Боже, что Ты скрыл сие от мудрых и разумных и открыл их к младенцам!

(в переводе Ольги Кулаковой)

(Waite 1973, vol.2:167 - 68)

И в другом месте, в разделе «О появлении черноты в работе Солнца и Луны», он говорит:

Тогда будьте вдвойне осторожны (внимательны), и вы, спустя еще две недели, обнаружите, что земля стала очень сухой и глубокого черного цвета. Это смерть соединения, ветры перестали дуть, и настала великая тишина. Это великое одновременное затмение Солнца и Луны, когда море тоже исчезло. Наш Хаос уже готов, из которого, по велению Бога, могут последовательно появиться все чудеса света.

(в переводе Ольги Кулаковой)

(Waite 1973, vol. 2:188)

Анонимный автор различает изначальный, «беспорядочный хаос» и «Наш Хаос», который коагулирован и изменчив. Аналитик может пережить качество данного различия в хаосе в клинической практике, когда зацепляются хаотические или безумные части здравомыслящей личности. Многочисленные предшествующие клинические примеры показывали переживание спутанного хаоса, но когда аналитик имагинально зацепляет этот хаос, он становится все более сгущенным, как если бы содержал своего рода неуловимый порядок. Такой порядок «изменчив», он способен ускользнуть от осознания также быстро, как был схвачен. Этот вид хаоса, «Наш Хаос», представляет собой результат предыдущего союза («Небеса соединены Землей»), тогда как более примитивная, свободно-плавающая форма хаоса, подлинное беспорядочное состояние, встречается на практике, когда нет реального контакта с другой личностью или нахождения с самим собой. Из подлинного беспорядочного состояния, аналитик зачастую может вывести пару противоположностей. И из этих противоположностей может возникнуть «третья» форма, как бессознательная диада или пара. Далее алхимическая работа следует от раскрытия этой пары к плодовитому состоянию и его конечной смерти. Эта смерть приводит к Хаосу или nigredo, которое Мудрец называет «Нашим Хаосом», результатом предыдущего coniunctio.

Культурный подтекст последовательности coniunctio-nigredo

Таким образом, миф об Аттисе и Кибеле воплощает состояние слияние-смерти, характеризующее nigredo-аспект последовательности coniunctio-nigredo, повторяющейся на протяжении преобразовательного алхимического процесса. Миф отображает теневую сторону процесса, описанного в Rosarium Philosophorum. Разрушительные и парализующие состояния, описанные в мифе, аналогичны алхимической prima materia, сырьевому материалу хаоса и буйным аффектам безумных частей здравомыслящих людей. Способность распознавать и выносить состояния, описанные в мифе об Аттисе и Кибеле, необходима для успешности алхимико-психологического процесса.

Юнг определяет психологическое состояние, выраженное в мифах о диаде мать-сын (подобных Аттису и Кибеле) как наиболее важное условие для продолжения психологического развития человечества. Поскольку это гарантирует мандат понимания природы трансформации, алхимия фокусируется на этой же самой динамике, представленной диадой мать-сын. Юнг пишет:

Алхимия представляет собой нечто вроде подводного течения по отношению к поверхности господствующего христианства. Она соотносится с ним, как сон с сознанием, и подобно тому как сон компенсирует конфликты сознания, так и она стремится заполнить те места, которые оставила зиять антагонистическая напряженность христианства. Эта основополагающая мысль алхимии отсылает к матриархальному первобытному миру, который был преодолен мужским миром Отца. Этот всемирно-исторический поворот сознания в "мужскую" сторону был компенсирован прежде всего посредством хтонически-женского начала бессознательного. Уже в некоторых дохристианских религиях дифференциация мужского выступала в виде спецификации Отец - Сын, каковое превращение получило затем в христианстве первостепенное значение. Если бы бессознательное было просто комплементарным, то оно сопровождало бы этот поворот сознания выдвижением Матери и Дочери, для которого в мифе о Деметре и Персефоне уже был готов нужный материал. Но оно предпочло, как показывает алхимия, тип Кибелы - Аттиса в образе "prima materia" и "filius macrocosmi", а тем самым проявилось как не комплементарное, а компенсирующее. Так обнаруживается, что бессознательное не просто противоположно сознанию, но является более или менее модифицирующимся противником-партнером. Тип Сына вызывает на свет … опять-таки Сына… Мать, идя навстречу мужскому, при помощи инструмента человеческого духа ("философии") производит на свет Сына, - не противоположность Христа, но его хтоническое соответствие, не богочеловека, но сказочное существо, единообразное с сущностью Праматери. И как заданием горнего Сына является спасение человека (микрокосмоса), так назначение дольнего Сына - быть "salvator macrocosmi"…

Хотя он [«низший сын»] явный гермафродит, у него все же мужское имя, и тем самым он выдает склонность к компромиссу отвергнутого духом и просто-напросто идентифицировавшегося со злом хтонического мира: он является, несомненно, уступкой духовному и мужскому, несмотря на то, что несет на себе тяжесть земли и баснословность звериного прасущества.

Этот ответ материнского мира показывает, что пропасть, отделяющая его от отцовского мира, не является непреодолимой, ибо бессознательное содержит в себе зародыш единства обоих.

(1953, 5: параграфы 26, 29, 30)

Базовое положение Юнга состоит в том, что миф об Аттисе и Кибеле указывает на фундаментальный сдвиг в сознании, сдвиг, который застрял или оказался мертворожденным с дохристианских времён. Христианская попытка разрешения привела к трансцендентности. Однако, алхимия, это скрытое и подводное течение для Христианства, стала ближе к разрешению. Предположение Юнга о том, что алхимия функционирует как балансирующий фактор для Христианства на трансперсональном плане (подобно тому, как сновидения функционируют в отношении нашего сознательного я на личностном уровне) представляет собой пример его чрезвычайно широкого видения. Это видение, согласно фон Франц, привело к описанию отношений между двумя мирами алхимии и Христианства, «которое не может быть улучшено» (1975, 216). Однако, алхимия была компенсацией не только для Христианства, но также для всех религий патриархального мышления, включая Гностические системы, устремленные к духу в высшей реальности, как известно в восхождении мистицизма. В отличие от алхимии, эти Гностические системы обычно противились повторному вхождению в жизнь и реальность хтонического духа, который переживался как поднимающийся снизу.

На протяжении веков, импульс патриархальной Западной культуры был направлен к восхождению и выходу за пределы, в то время как дефицит в культуре подразумевает недостаток снизу («из под»), из реальностей, которые рассматриваются как более базовые, примитивные и неоформленные. В этих хтонических реальностях, досель неизвестный, неинтегрированный и неоформленный аспект человечества находится в ожидании равноправного сознания.

Юнговское понимание бессознательного как телеологической сущности, постоянно стремящейся к балансу и гармонизации раскрытия воплощенной жизни, воистину волнующе. И если искатель принимает заявление Юнга о том, что алхимия содержит решение через компенсацию патриархального подавления женского и отрицания хтонической мужественности, важность алхимии для нашего беспокойного мира становится не только понятной, но и настоятельной.

Каким бы теперь ни был путь к новому отношению к женскому началу и происходящему между полами, отношение сознания к этой цели – это то, что может значительно выиграть от алхимического образа films philosophorum, «сына философов», означающего духа, рожденного из алхимического искусства. Другими словами, то, что когда-то было бессознательной компенсацией, представленной динамиками диады мать-сын может (и, в действительно, должно) теперь стать сознательным отношением. Далее, большие глубины женского могут сблизиться с более способным эго, поскольку оно не может быть с патриархальным или исключительно Аполлоническим отношением. Подобному тому, как древний миф о Дионисе показывает, что этот бог (и, возможно, лишь этот бог) может сосуществовать с Великой Богиней в виде Кибелы-Рэи и выживать посреди преследующих аффектов, не будучи уничтоженным или сведенным к супругу, так и новый вид сознания (все еще достигаемый, но предусмотренный алхимией) – это необходимый компонент будущего образа Самости.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская алхимия, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"