Перевод

Первоматерия и тинктура, окрашивающий агент

Воплощение: творческое воображение в медицине, искусстве и путешествиях

 
Если мы обратимся взором к тем дням, когда воображение и истина еще не противопоставлялись, мы увидим целую архитектуру воплощенных субстанций, структуру, которая создавалась два тысячелетия: искусство алхимии.
 Алхимия — специфическая смесь химии и воображения. Некоторые ученые исследовали отношения между алхимией и химическими процедурами, которые в ней использовались, рассматривая алхимиков как ранних химиков, работавших с физическим материалом. Историк науки Лоренс Принсип, в своей замечательной книге «Устремленный адепт, Роберт Бойль, и его алхимический квест»,  пишет о трансмутации свинца в золото, которая была продемонстрирована Принцу Оранскому, скептически относившемуся к алхимии. Золото, полученное в результате, было испытано на подлинность мастером монетного двора Голландии (голландцы в тот золотой период были богатейшей нацией на Земном шаре,  наука у них была весьма развита, и подделки они распознавали с особой тщательностью). Впоследствии вся процедура была проверена и подтверждена Спинозой, весьма придирчивым рациональным философом. Я откладываю мое недоверие в сторону, оставляя возможность для предположения, что трансформация, о которой алхимики говорили на своем секретном языке, действительно наблюдалась как происходившая материально, а не была, как гигантский тест Роршаха, результатом проекции на материальное.
 Как бы там ни было, поскольку в этой книге, которую я пишу,  речь идет о квази-физических субстанциях, я буду рассматривать алхимию как работу с квази-материальным, как если бы алхимики, выполняя свои действия, находились в гипнагогическом состоянии сознания (в действительности, многие из них могли бы в нем находиться, поскольку они имели дело со всеми мыслимыми ядами и видами отравлений). С химической точки зрения, красочные изобразительные описания, к которым были склонны алхимики, могут быть поняты как аллегории химических процессов и изменения состояний веществ, над которыми производились действия. С квази-физической перспективы, которую мы исследуем здесь, те же алхимические изображения можно рассматривать как разделение сознания. Когда алхимик идентифицировался с воплощенными субстанциями в то время, когда они феноменально являли свой чуждый интеллект, наблюдаемые изменения состояния могли быть вызваны появлением нового сознания, возникающего во взаимодействии сознания алхимика и субстанций, над которыми он работал.
В этой главе идет речь об изменениях в состоянии сознания, вызванных продолжительным медленным взаимодействием между алхимиком и разумными образами-субстанциями, формами воплощения которых являлись металлы.
Выше мы уже видели, что происходит, когда мы встречаемся с воплощенными образами в замедленном движении: возникает великое множество чувств и физических ощущений, меняющих само основание сознания. Девизом алхимиков было festinalente,  «торопись медленно». «Торопись» указывало на то, что работа над материалом должна быть проделана безотлагательно, а «медленно» означало, что движение должно быть настолько близким к практически застывшему, чтобы позволить образам-субстанциям  войти в полностью воплощенные состояния. Алхимики называли металлы, над которыми они работали, словом corpus, «тело». Этим они подчеркивали, что металлические тела оживлены духом и душой, и это подтверждает идею о том, что алхимия имела дело со смесью физических и квази-физических субстанций.
Базовое состояние всех субстанций называлось primamateria, первоматерия. Поскольку алхимики считали, что материя находится в процессе постоянного сотворения, первоматерия состояла из искр живых созидающих сил, вокруг которых сгущалась уже видимая материя.  Это похоже на квази-физическую субстанцию творческого воображения, например, сновидения. Воплощенный образ находится в постоянном процессе творения.  Когда этот процесс заканчивается, прекращается сновидение. С помощью экстремально медленного движения алхимики участвовали в продолжающемся процессе сотворения первоматерии, которая начинала проникать в них, эти внутренние искры распространялись и на алхимика,  так что он мог узнать ее скрытое «я» и соединить свой ум с ее.
Первоматерия металлов носила название «Живое серебро», argentum vivum, ртуть, меркурий.  Это живое серебро должно было быть очищено, избавлено от всех дурных аспектов, в результате должна была получиться золотая тинктура, излечивающая все субстанции: способная превратить  свинец (который они считали больной формой живого серебра) в золото (его наиболее совершенное состояние), а больное тело в совершенно здоровое.  Превращение происходило при помощи искусства огня. Алхимики могли расплавить, как лед, застывшие внешние поверхности металлических тел, заставив их стать текучими, как ртуть, чтобы добыть созидающие искры первоматерии, независимого интеллекта, вокруг которого воплощается металл. Разоблачение тел металлов до обнаженного сознания было по необходимости медленным процессом, как в любой работе по воплощению.  И по мере того, как  алхимик собирал искры, творческая способность первоматерии увеличивалась. В результате должно было получиться окончательное средство, обладающее таким творческим интеллектом, что оно могла бы исцелить все тела, начиная от свинца, пораженного тела металла, и заканчивая человеческим телом. Многие алхимики были одновременно врачами. Они могли бы приготовить такое лекарство из яда. Они использовали слово фармакон, которое означало одновременно яд и средство от него, отсюда происходит наша «фармацевтика». Только из того, что страдает, и из его страдания можно сделать лекарство. Это извлечение лекарства из страдания они называли процессом очищения.  Окончательное средство называлось тинктура, окрашивающий агент.  Тинктура была настолько хорошо очищена, что почти не обладала телом, это был практически чистый развоплощенный дух, абсолютная абстракция, наподобие математических структур; однако главное здесь слово «почти». Наука впоследствии проделала весь этот путь до математической абстракции до конца, однако алхимики всегда работали с частично воплощенными субстанциями, ожидая в медленном движении, когда они откроют свою разумность. Это до крайности очищенное воплощение, называемое тонкое тело, есть чистая манифестация первоматерии. Тонкие тела — это воплощения, существующие между физическим миром и абстракцией, в квази-физическом мире, который мы назвали воплощенным воображением. Тонкие тела принадлежат к первичному миру между телом и умом: они менее физические, чем тело но более воплощенные, чем ум, и само их существование уничтожает дихотомию ум/тело, добавляя третий, промежуточный элемент: первоматерию. Эта промежуточный субстанция  есть одновременно воплощенное сознание и физическое тело, она объединяет в себе физическую анатомию и вдохновенную метафору. Ее называли душа-как-посредник, animamedianatura,  душа, болезненно растянутая между вечной абстракцией и разрушающейся плотью.
С этой перспективы, алхимия происходит в одушевленной среде, в которой такие тела как металлы обладают внутренней жизнью. «Пространство между как посредник»,  в котором раскрывается этот мир,  очень разнообразно. Это вызов нашему картезианскому представлению о том, что разумность исходит от человека, который направляет ее на различные объекты.  С точки зрения промежуточного посредника, встреча субъектов — таких, как алхимик и металл, или Берта и бык, абориген и ландшафт, вы и я, - приводит к возникновению взаимного сознания.
Я еще вернусь к далеко ведущим философским последствиям взаимного сознания в главе 11. Здесь достаточно указать на огромную разницу между концепцией проекции, в которой субъект проецирует свое бессознательное содержание на объект, как на экран, и идеей взаимного сознания, предполагающей разумный танец субъектов, совместную хореографию, выражающую взаимное участие. Здесь я не согласен с базовым понимание алхимии Юнгом. В 1975 году Джеймс Хиллман написал свой шедевральный труд «Пересмотр психологии», который, среди прочего, является фундаментальной критикой предшествующих юнгианских догм. Пересматривая и деконструируя большинство юнгианских догм, Хиллман полностью соглашается с догмой, касающейся алхимии: «алхимик проецировал глубины души в свои материалы и, трудясь над ними, он работал также над своей душой».  (p.90)
Мы видели, что новое воплощение происходит, когда есть циркуляция между узловыми точками в экосистеме (как, например, у тех, кто сидел за столом в ресторане во сне Мото-сана), между воплощенными присутствиями и внешним сообществом (умершие предки и их живые потомки), между людьми (вы читаете то, что я написал), между различными «я» и их мирами. Всегда, когда есть пространство между, душа оживляет, вдохновляет, катализирует.  Всякий раз, когда мы замечаем связь, например, между нашей повседневной жизнью и сновидением, воображением, мы чувствуем воодушевление.  Это воодушевление не обязательно конструктивно, оно может быть болезненным, дезинтегрирующим и ужасающим, но оно никогда не бывает засохшим насмерть. Оно волнами распространяется по миру, как это происходило с Наташей после ее работы с воспоминанием травмы, где была прямая связь между отсутствием ребенка Бориса на квази-физическом полу, и  Борисом в обычной жизни, которому исполнилось 18 и он покинул ее физический дом. Связь одушевляет. Мы любим интерпретации, потому что они выявляют связи. Алхимики могли бы интерпретировать эти волны как оживление «корневой влаги», разумной первоматерии, скрытой в основе всех воплощенных субстанций. Ментальный элемент первоматерии сохранился в нашем языке в выражении «корневая метафора».
Об алхимии и  независимом сознании субстанций можно говорить много, но это выходит за рамки этой книги.  Но я хотел бы сфокусировать ваше внимание на спектре цветов, который описывали некоторые алхимики, от сырого материала на одном конце и до тинктуры на другом.  Каждый цвет в этом спектре соотносится с состоянием, через которое субстанция, первоматерия или минеральное тело, должна пройти, чтобы стать золотой тинктурой. Эти изменения -  не только химические изменения веществ. Поскольку минералы понимались как субстанции, обладающие сознанием, они отображают также изменения настроений воплощенных сознаний.  Поскольку тинктура, окрашивающий агент, состоит из тонкой первоматерии, менее плотной, чем физическая, мельчайшее количество которой обладает  потенциалом, близким к бесконечности — как энергия атомного ядра, что можно было наблюдать в ядерной цепной реакции, которую вызвало маленькое изменение в воспоминании-флешбеке Наташи.
Как изготавливается тинктура?
В латинском алхимическом тексте Rosarium Philosophorum (Розовый сад философов) об этом говорится так (перевод мой (Р.Б.), между [ ] соединительный текст):

«[Согласно] истинному принципу природы [вы должны знать, что] вам не нужно много вещей, только одна.... есть только один камень, одно лекарство, один сосуд, один метод, один порядок... есть только одна вещь...ее имеют и бедный и богатый, ее можно найти повсюду.  Она есть во всем и состоит из души, духа и тела, и может быть превращена из одного вида в другой,  пока не достигает совершенной степени...наша вода есть сперма всех металлов и все металлы растворяются в ней.  Очистка тел до их первоматерии или живого серебра  - не что иное, как растворение замерзшей материи, посредством чего замки открываются и одна природа может войти в другую».

Только тело, очищенное до первоматерии, могло трансформироваться, или быть трансформированным, из одного качества в другое, потому что только тогда его замороженное состояние полностью растворялось, позволяя проявиться его независимому сознанию. Это замороженное грубое состояние могло быть расплавлено с помощью применения искусства огня. Только будучи окончательно очищенной, эта жидкая первоматерия могла стать целительной тинктурой «совершенной степени», такой высокой духо-подобной парообразной утонченности, что она могла проникать во все остальные разжиженные и отомкнутые тела и исцелять их от недугов (« растворение замерзшей материи, и таким способом замки открываются и одна природа может войти в другую»).  Первичное лекарство совершенной степени могло вселить в тело, пораженное болезнью, свою творческую сущность, и отомкнуть болезненную природу тела, трансформируя ее в совершенное здоровье, присущее самой  тинктуре.
Эти слова - «вам не нужно много вещей, только одна...Она есть во всем и состоит из души, духа и тела, и может быть превращена из одного вида в другой,  пока не достигает совершенной степени» - описывают первоматерию. Это, кроме того, совершенно точное описание вездесущего квази-физического присутствия воплощенных образов, которые присутствуют во всех вещах и могут открыть свой независимый интеллект, если приближаться к ним медленно. Для меня воплощенные независимые образы с их квази-физической природой похожи на первоматерию алхимиков, для которых тело сгущается вокруг первичного жидкого сознания. Воплощенное воображение входит, как пар, во вселенную, которая иначе была бы механистична, привнося оживление (душу), сознание (дух) и творческое воплощение. Современность искореняет воплощенное воображение, ставя на нем ярлык «нереального», и мы остаемся в космосе, лишенном души и духа, пустом пространстве, наполненном объектами, не обладающими сознанием — сомнительное достижение. Вселенная, воплощенная вокруг первоматерии — это мир вдохновения.
Следующий ряд цветов представляет собой спектр от грубого до самого очищенного.  Это не означает, что алхимический процесс разворачивается строго последовательно. Он может прыгать по всему спектру, потому что одновременно происходят несколько процессов. Некоторые алхимические печи имели до 64 отдельных секторов, в которых вещества нагревались одновременно до разных температур.  Я уже достаточно исследовал сущностную схожесть алхимических процессов и воплощенного воображения, поэтому нет необходимости останавливаться на этом подробно. Линейная последовательность похожа на сюжет сновидения. Как всегда, отдельные образы имеют больше значения, чем история, рассказанная с одной определенной перспективы, в данном случае неявного присутствия идеи развития, прогресса.

 Сырое одушевление — зеленый


В 1598 в Германии была издана в виде книги серия написанных на немецком алхимических трактатов под названием Splendor Solis,  «Сияние Солнца» автором под псевдонимом Саломон Трисмозин. Первый трактат в Splendor Solis начинается так: «Этот камень мудрых [название конечной субстанции, то же что «наше золото» или «тинктура»] обретается способом озеленения природы...Этот камень возникает в росте и позеленении вещей, когда зеленое возвращается опять в свое натуральное состояние». Он использует старое германское слово для «позеленения вещей», gruenennden, дословно означающее «то, что заставляет вещи позеленеть».  Зеленеющая сила в природе присутствует в зеленом цвете.  Каждый оттенок зеленого — текущее состояние процесса зеленения.  Позеленение становится видимо весной. Алхимик должен был проникнуть в первичный момент этой зеленеющей силы.  Это достигалось разрушением всех видов естественных форм, в которых позеленение находило моментальное выражение, всего зеленого, для того, чтобы извлечь зеленеющую силу,  изначальную сущность природы, ее первоматерию. Поскольку каждый цвет воспринимался как манифестация сущностного процесса, вещества соответствующих цветов понимались как носители соответствующих сущностей.
Металлический зеленый воспринимался как минеральное проявление зеленеющей силы, движущей всю природу. В царстве металлов проявление позеленения — оксид меди. В Розариуме, алхимик Senior говорит (перевод мой — Р.Б.):

«Наше золото не есть вульгарное золото. Ты спрашивал, кроме того, про зелень, предполагая, что тело меди больно проказой, поскольку оно зеленеет. Поэтому я говорю тебе, что все, что в меди есть совершенного — это только ее зелень, поскольку зелень эта, нашим искусством, немедленно трансформируется в самое истинное золото»

Медь — это семя планеты Венеры во всем ее венерианском сиянии (Венера управляет как чувственной любовью, так и красотой) и венерианском ужасе.  Оксид меди лишает медь блеска. Сияющая страсть тускнеет, любовь и желание подвергаются испытаниям, и таким образом чувство зеленеет. Позеленение приносит страдание. В страдании, в разрушении прекрасной невинности и в агонии страсти начинается работа.  Оксид меди нужно было расплавить, чтобы проникнуть в зеленое одушевление, вызывающее позеленение, поскольку сила позеленения в нем была очень сильна. В разное время использовались разные субстанции, называемые «молоко девственницы» или «моча маленького мальчика», таким образом работа часто начиналась с коррупции «зеленой» невинности. Эта коррупция невинности подчеркивается алхимическими образами инцеста между братом и сестрой, который приводит к гибели обоих. Зеленый весенний соблазн приводит к смерти первоначального состояния, и зеленый рост становится черной смертью. Некоторые современные психологии верят в вечнозеленое преимущество продолжающегося роста; в противоположность им алхимическая психология начинает с коррупции, потому что считает, что лекарство может быть сделано только из яда. Только то, что имеет разрушительную силу, может быть очищено таким образом, чтобы приобрести трансформирующий потенциал.  Офисы терапевтов переполнены людьми, начальные условия которых -  любовные невзгоды, травматические нарушения невинности и разрушительные отклонения от господствующих норм любви и красоты.

 Одушевление в черном (нигредо)


Однажды сантехник сказал мне, что если потереть рукой окисленную медь, на руке останутся черные следы. Когда позеленение заканчивается, от силы семени остается мертвая шелуха. Его постоянный процесс роста останавливается и, как кленовый лист осенью, оно ржавеет и превращается в компост. В последние дни лета корка первоматерии, ее затвердевшая скорлупа, все жестче подчиняет себе зеленеющее одушевление. После того, как  фиксированные структуры слишком долго устанавливали определенные условия, необходимо растворение. Алхимики воображали это как смерть старого короля, старого, уставшего правителя. Чтобы корневая влага могла высвободиться из этого совершенно сухого состояния,  старый король должен утонуть в изначальных водах. Помните, «...наша вода есть сперма всех металлов и все металлы растворяются в ней». Мы стоим у портала сезонного умирания, когда зелень снова тонет в изначальном море спермы, которое ее породило вначале.  На алхимических гравюрах мы можем увидеть пафосного старика в короне, по самую бороду в воде, он кричит «помогите!» и, определенно, весьма обеспокоен.  Вы знаете — его время прошло, он должен утонуть.  Старый порядок уничтожается и снова погружается в оживляющую матрицу бытия для того, чтобы распасться на самые мельчайшие составляющие его частицы. Старое состояние атомизируется.  Это высвобождает дикие силы, которые действуют по всем направлениям. То, что было центром, перестает им быть, потому что старый центр больше не может выполнять свои функции. Это центробежное время сильной тревоги, неуверенности в будущем, время, когда то, что внутри,  пребывает в великом беспорядке. Время бурлящего кишечника, грязных экскрементов и запахов разложения. Алхимики описывают эту стадию как эру войны, битву противоположных сил, истребляющих друг друга:  змея, пожирающая себя, дерущиеся собаки; это век, раздираемый борьбой и желанием ее прекратить. То, что было известным и очевидным, мучительным образом перестает быть таковым, пока не остается вообще какой бы то ни было определенности. В конце концов зеленеющая сила превращается в осадок, чернее черного, на дне реторты в лаборатории алхимика. Истощенная умиранием, она сдается смерти. Все движение прекращается: конец дороги. Назвать этот ужасающий хаос компостом было бы слишком мягким. Живое серебро,  говорят они, страдает от брачного чертога до брачного чертога, растворяясь и растворяясь, затрагивая все (« растворение замерзшей материи, посредством чего замки открываются и одна природа может войти в другую»). Каждое состояние, обладая собственной инерцией, сопротивляется переменам. Физики говорят: для того, чтобы преодолеть инерцию, требуется время. Одушевление нигредо это работа.  Когда все потеряно, когда реальность воспринимается в подвешенном состоянии и приходит депрессия, работа дезинтеграции разрушает инерцию.  То, что воспринимается, как деморализующее отчаяние и опустошительное бессилие, на самом деле является тяжелым трудом.  Ничего не происходит, и это все, что происходит; сила этого «ничего» освобождает пространство, как моряк, потерпевший кораблекрушение, покидает корабль. Такой взгляд на черное позволяет депрессии занять экзистенциальное место, она перестает определяться исключительно клинически. Если мы смотрим на черное только как на отсутствие света,  мы не увидим, что у него есть свое внутреннее значение силы очищения.

Одушевление в голубом

Потеря опечаливает тело.
Когда старые формы распались, мы зализываем свои раны, ностальгируя о прошлом. Тоскуя о том, что ушло и не вернется, меланхолическое бренчание блюзовой гитары наполняет ночной воздух; сидя над околками того, что раньше было жизнью, аниматор плачет.  Память возвращается во времена, когда мир был знакомым и неповрежденным,  регрессивные желания восстановить утерянное смешиваются с осознаванием невозможности этого.  Колокол звонит — по нам. Одиночество, отделенность от того, с чем раньше составлял единое целое — теперь правило. Материя стала голубой. Певец кантри поет о том, что «она забрала его собаку, забрала дом и уехала в его грузовичке».
В голубом мы находим ангела, который помогает сделать страдание выносимым. Когда внезапно нас осеняет, что наша острая, очень личная потеря  соединяет нас с природой существования, - которая, в своем постоянном движении, всегда предполагает потерю, - наше персональное страдание находит своего ангела, свой безвременный аспект, который алхимики называли caelum, небеса во всех вещах. И он голубой,как небеса. Это первое проявление независимого интеллекта, первое чувство, что в зеркале заднего вида появилось что-то значительное.  В голубом тело страдает от утраты, но на заднем плане появляются проблески смысла.

Радужное одушевление

Когда тела при помощи разделения и потери очищаются до первоматерии, и работой в голубом достигается caelum, независимый интеллект начинает излучаться всеми возможными цветами. В алхимии это называется «хвост павлина» (cauda pavonis). Первоматерия сияет новым спектром состояний. Это момент, когда нечто новое показывает себя, появляется. Каждая частица первоматерии называется также scintilla, искра, можно представить ее как живой творческий пиксель на многомерном экране. Хвост павлина демонстрирует сияющую вибрацию окраски. Для алхимика scintillae – это искры вдохновения, моменты, когда чистый созидательный дух входит в агонию воплощения. Для художника или мыслителя это время, когда после полного отчаяния из ниоткуда, с голубого неба, приходит новая идея. Вокруг вдохновляющего фейерверка искрящейся информации могут организовываться новые состояния. Будет ли радужное одушевление мозговым штурмом, влияние которого распространяется на все тело, вспышкой чувства или медленным многопалым рассветом, каждая искра несет потенциал состояния, которое может развиться в совершенно новый, свежий образ. Хвост павлина указывает на мимолетное обещание обновления, это многогранный эмоциональный момент проявления красоты после потопа, как когда  гневающийся ветхозаветный Бог запечатывает свое обещание в виде радуги на небесах.  В лаборатории алхимика это проявляется как тончайшая масляная пленка над темной жидкостью, как капля нефти, расплывшаяся по поверхности воды и преломляющая свет.

Одушевление в белом (альбедо)

Белое и серебряное для алхимиков обычно было эквивалентом этого огромного небесного зеркала — полной луны, luna. В белом изначальная зеленеющая сила достигает рефлексии, самосознавания. Первоначальное движение перестает быть слепой силой, оно становится сознательным. Здесь правит эстетика. Здесь хвост павлина начинает видеть себя и осознавать это.
Ядро эстетической рефлексии — метафора. Аристотель писал: «важнее всего — умение пользоваться метафорой, ибо этому нельзя научиться у других. Это признак собственного дарования — чтобы хорошо пользоваться метафорой, нужно подмечать сходное в предметах». Он подчеркивает, что умение распознавать паттерны — существенный элемент мастерства метафоры. Принстонская энциклопедия поэзии и поэтики дает следующее определение метафоры: «Сжатые словесные отношения, в которых идея, образ или символ могут, посредством присутствия другой идеи, образа или символа,  стать более яркими, сложными, или расширить поле значений». Аристотель добавляет: «Метафора помогает нам усвоить нечто новое.. Живость особенно хорошо передается метафорой».  После того, как умер старый склеротичный король, дезинтегрирующий раздор лишил сил, а потом голубое заставило нас задуматься, тогда нечто новое отображается в своем собственном отражении, поскольку «из метафоры мы можем узнать нечто новое».
Для метафоры, как мы можем видеть, требуется двойное присутствие, для того, чтобы одно присутствие могло отражать другое и можно было распознать возникающие паттерны в искрящемся хаосе радужного потенциала.  Когда односторонний ум отходит в сторону, чтобы дать место рефлексии, сознание становится буквально тем, что означает это слово, «знанием с», con-scientia.  Тот, кто смотрит только с одной определенной точки, должен нуждаться в идентификации с тем, что он знает — для него не существует «со-знания», поскольку нет никакого присутствия, с которым можно было бы это со-знание разделить.  Это знание может быть инстинктивным и очень твердым, но пока оно не отрефлексировано, оно остается в истинном смысле этого слова бессознательным (таким понимание сознательности я обязан Вольфгангу Гигериху, который рассказал нам это на лекции в университете Киото).  Серебро возвещает приход со-знания. Одушевление в белом сознает свое собственное проявление. Оно знает и рефлексирует. (Вспомните, что при воплощении образа в спонтанном воспоминании или искусственном флешбеке мы, идентифицируясь с ним, все же одновременно сознаем физическое окружение, в котором находится наше тело, мы пребываем в двойном сознании).
Как говорит Аристотель, метафора не только показывает новое, но и помогает нам это усвоить, таким образом, «увеличивая яркость и сложность и широту применения».  В белом не только идея овладевает нами, но и мы ей (и, потенциально, собой, если только мы не позволим идее захватить нас полностью в фундаментальной односторонности ума, не-белизне).  Серебро легко загрязняется и нуждается в постоянной полировке, иначе оно теряет свою способность отражать. Это отражение, рефлексия — это не догма, установленная раз и навсегда, оно требует постоянного внимания. Кроме того, жар серы, такой, как вспышка страсти, сжигает серебро дочерна.  Джеймс Хиллман цитирует одного из величайших алхимиков всех времен, Альберта Великого, наставника Фомы Аквинского: «Сера сжигает серебро...и почернение серебра показывает, что оно сожжено серой».  Сера демонстрирует внезапный вулканический жар,  как вспыхивающая спичка. Сияние луны холодное, и для того, чтобы сохранять отражающую способность, она должна остерегаться того, чтобы живость, которую приносит метафора, не стала лихорадочной («живость особенно хорошо передается метафорой»). Так что пока серебро окружено спичками легковоспламеняющихся мыслей, для него чрезвычайно важно сохранять свою холодность.  Его неспособность к этому проявляется в бессознательной односторонней фундаменталистской уверенности любого сорта и терроре, который она производит. В нашем современном состоянии нам нужны полные корабли полировки для серебра и контейнеры для серы, иначе бессознательная односторонность ума будет снова и снова натыкаться на свои спички и нерефлексивно  воспламеняеться.
Альберт говорит нам, как алхимик понимает зеркало: «Зеркало получается, если жидкость затвердеет и может быть хорошо отполирована; и оно схватывает образы, потому что жидкое, и удерживает их, потому что оно твердое и ограниченное (terminatum),  потому что если бы жидкость не находилась в таких границах, она не смогла бы их таким образом удерживать». (Minerals, III: ii, 3).  Альберт перечисляет качества отражения в серебре: оно восприимчиво, благодаря жидкой природе, но не является жидкостью. В отличие от отражения в воде,  где малейшее возмущение дает рябь, оно неподвижно. Оно постоянно и продолжительно. У него есть границы, которые его удерживают.  Альберт говорит (стр.27): «Воздух не сохраняет такие образы, хотя и получает их... у него нет границ, он не фокусирует их в одном месте и определенной форме, но служит только средой, через которую проходят образы, отсутствие границ не позволяет их зафиксировать».
Хиллман говорит нам: «Воздушный ум не может фиксировать и воспроизводить даже свои собственные образы. Они проходят насквозь, мы только среда... чтобы ум отражал образы, он должен находиться в особом состоянии. Мы не можем удерживать образы, не будучи точными, все, что не точно, не ограничено и не сфокусировано, не является образом». Именно поэтому эта книга построена на конкретных рассказах о воплощенном воображении. Медленное сосредоточение сконцентрированного внимания на конкретных деталях порождает воплощение, в то время как абстракция кормит только ум. В белом все обобщения уступают место конкретному, частностям. Белое беспощадно, как объектив камеры, от чьего немигающего глаза невозможно ничего скрыть.
Белое сознание рефлективно сознает свою собственную точку зрения, видящего в видимом. Альбедо хорошо деконструирует.
Формулировки в белом точны и поэтичны в то же время, они беспристрастно отражают отрефлектированную реальность. Белый глаз эстетики различает все оттенки, каждую текстуру, пока каждый образ не будет так же убедительно реален, как когда мы его видим во сне. Работа в белом — это полировка, очищение от всех неясностей, когда последние остатки шелухи удалены,  слепое одушевление начинает осознавать себя.  Из первичной зелени во всем, что растет весной, возникла тонкая материя, так же отличающаяся от грубой материи, как отражение в зеркале от того, что отражается.

Одушевление в желтом (citrinitas)

Отражения из царства белого не могут войти в мир напрямую. Рефлексия не направляет действие. Она похожа на закваску для теста. Желтое — это время ферментации, в методе воплощенного воображения оно управляет той фазой, когда воплощения проявляются в теле в виде чувственных воспоминаний, после чего начинается процесс созревания.  Алхимик представляет это как плодородные семена, которые попадают в землю, чтобы прорасти. Поэтому часто оказывается, что воплощенное воображение, которое похоже на высаживание в тело психоактивных семян, не приносит немедленных результатов, они показываются на поверхности сознания только после того, как проходит период скрытой ферментации. Результат в таком случае можно и не распознать, поскольку воплощенная метафора серебряного состояния подействовала, как дрожжи, хлеб благодаря ей поднялся, но ее саму в конечном продукте не видно.
На ужасной иллюстрации в Splendor Solis изображен красный человек с черной головой и окровавленным мечом, держащий золотую голову расчлененного человека, белого, как снег, разрубленного на пять белых кусков.  В левой руке он держит лист бумаги, на котором написано: «Я убил тебя, и теперь ты можешь обрести новую жизнь...  тело я похороню, чтобы оно могло перегнить, и прорасти, и принести обильные плоды».  Чтобы принести плоды,  белая рефлексия должна сначала попасть под землю и измениться.
Воплощение должно вырастить физическое тело, как было у Эндрю с его сном про куртку со складкой: он должен был высаживать эту метафору складки в свое тело в течение нескольких лет, чтобы преодолеть паралич, и то же произошло у Мото-сана с его плаванием. Желтое — время практики, повторения, время, когда сознающие себя образы, как хлеб на дрожжах, увеличивают свое телесное присутствие. Это зима, наступающая после того, как метафора высажена в систему, когда на поверхности не происходит ничего, но внутри идет процесс ферментации.
Другая сторона желтой атмосферы — это усталость. Это время иронии, время смотреть насквозь. Чувство абсурда делает наши свежие инсайты менее важными, менее назойливыми. Оно уравнивает высокое и низкое, потому что мы все это уже видели раньше. В экстремальной форме это может привести к циничному бездействию и нигилистическому настроению.
А еще есть желтый живот трусости, в этом случае то, что выросло из рефлексии, может дать плоды в виде действия, от которого человек отшатывается в ужасе, потому что чувствует опасность. Тогда цинизм приходится кстати. Так желтое проливается парадным дождем, неся в себе скрытый стыд.
Алхимик видит в citrinitas первые бледные предвестники рассвета, это время, когда ночь с ее полной луной подошла к концу, но яркое красное солнце еще не взошло, время беременности.

Одушевление в красном (рубедо)
 
Рассвет.
Когда время ферментации закачивается, воплощение творческого духа в тело порождает конкретное действие, спонтанное и в то же время не теряющее самоосознавания во время взаимодействия с окружающим миром. Когда Фауст у Гете не может подобрать подходящее слово, чтобы перевести греческое logos в начале Евангелия, которое обычно переводят как «В начале было Слово», он приходит к заключению, что лучше было бы «В начале было дело».  В Рубедо свежее вторжение ферментированной рефлексии приводит к действию воплощенную метафору, и это создает такое напряжение, что все, к чему она прикасается, достигает высшей степени своего проявления. Этот момент красного всегда напоминает мне об одном из самых великих творческих действий 20-го века, Соляном походе Махатмы Ганди 1930 года.  После периода медитации и голодовки, который я мог бы сравнить с фазой ферментации, Ганди-джи пошел с тысячами своих последователей к океану, чтобы собрать соль и продать ее, в качестве протеста против британского солевого налога, который не позволял индийцам собирать и продавать соль. Поскольку никто не мог собирать свою собственную соль, они были вынуждены покупать ее у британской монополии, что многие не могли себе позволить. Практическое действие Ганди — воплощение неукротимого сопротивления, права на поддержание существования, уверенности в себе, а также всего широкого спектра метафорических оттенков значение образа обычной соли — сработало как тинктура для Британской империи, и в конце концов привело к возникновению независимой Индии.  Это действие рубедо было тонким осознающим себя воплощением практической метафоры, которое повлияло на расстановку сил в мире.
Золото алхимиков — не обычное золото, но красная тинктура, от ее прикосновения во всем появляется частица ее золотого присутствия. Золотая тинктура — окрашивающий агент, который излучает золото в ожидающий мир, таким образом воздействуя на него, заставляя его приобщиться к своей изначальной тонкой сущности.  Чистая красная тинктура, изготовленная из корродирующей силы роста, - это субстанция, которая, будучи однажды отделенной от себя и которую мрак и смерть принудили вернуться к своим корням, обретает сияние в результате ферментирования первичной метафорической рефлексии и производит жизненное действие, которое никогда ранее не существовало, ломающее шаблон, фундаментально меняющее стиль жизни. 
В красном первоматерия достигает реализации, влияя на мир проникающим, концентрированным действием. В красном телесные недомогания исцеляются. 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

юнгианство, сновидения, активное воображение

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"