Перевод

Радикальная смена перспективы

ВОПЛОЩЕНИЕ: ТВОРЧЕСКОЕ АКТИВНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ В МЕДИЦИНЕ, ИСКУССТВЕ И ПУТЕШЕСТВИЯХ

 
Глава 1

Радикальная смена перспективы

Сновидение — самая абсолютная и непосредственная форма
 воплощенного воображения. Оно моментально погружает вас в це-
 лостный мир, настолько реальный, что вы убеждены — вы бодр
 ствуете. Вы не просто так думаете, вы знаете, что все реально точно
 так же, как вы знаете это сейчас, когда читаете эту книгу. Сколько
 я помню себя, меня всегда восхищало это постоянное миротворение,
 вокруг этого простого инсайта организована вся моя жизнь. Я ду-
 маю, что этот постоянный акт созидания — чудо, сравнимое с соз-
 данием самой Вселенной. Благодаря этому интересу я объездил весь
 мир, исследуя, как другие люди видят сны. Всеобъемлющая сила
 сновидения работает одинаково для всех, с кем мне довелось раз-
 говаривать об этом: когда мы спим, то, что нас окружает, настоль-
 ко реально, что мы можем назвать это сном, только проснувшись.
 Просыпаемся мы в определенный культурный контекст, и именно
 он определяет, какой смысл мы вкладываем в слова, что видели сон.
 Ученый-позитивист просыпается с убеждением, что опыт, которые
 он только что получил — совершенно бессмысленная попытка моз-
 га извлечь смысл из случайной электрической активности нервной
 системы, австралийский абориген просыпается с посланием от пред-
 ков, психолог может считать, что получил зашифрованное символи-
 ческое послание, касающееся повседневной жизни или вытесненных
 эпизодов прошлого, нуждающееся в декодировании. Но каковы бы
 ни были их бодрствующие убеждения и культурный контекст, перед
 тем, как проснуться, все они испытывали одно и то же: они нахо-
 дились в реальном, физически воспринимаемом мире, населенном
 другими существами, обладающими собственной волей, и они ис-
 пытывали физические ощущения (сердцебиение, дыхание) иногда
 достаточно интенсивные, чтобы от них проснуться.

Я называю эту миро-созидающую силу воплощенное вообра-
 жение. Она проявляется не только во снах. Но везде в этой книге,
 когда я говорю о травме, физическом и психическом здоровье, духе
 места, театре или философии, именно сновидение, а не бодрствование
 остается моей парадигмой для творческого активного воображения.

С точки зрения сновидческого восприятия, образ — это место,
 окружение, в котором мы находимся. Когда мы спим, это окружение
 представляется нам физически существующим, но когда сновидение
 заканчивается, при пробуждении, эта «реальность» тает. Таким об-
 разом, образы сновидения имеют квази-материальную природу, мы
 их воспринимаем так же, как воспринимаем нечто в материальном
 мире. Тело реагирует на это квази-материальное окружение, таким
 образом получаются воплощенные состояния. В мире творческого
 активного воображения мы встречаем квази-материальные присут-
 ствия, часто в виде людей, которых мы знаем. С точки зрения сно-
 видения, они ведут себя, как существа, обладающие собственной
 волей, они совершенно самостоятельны.

У меня есть несколько причин, чтобы называть этот набор фе-
 номенов воплощенным воображением. Прежде всего, как я указал
 выше, творческое воображение на уровне сновидения обычно имеет
 квази-материальное качество. Когда во сне кто-либо входит в ком-
 нату, и комната, и человек, который в нее входит, воспринимаются
 как материальные. Это воплощенные присутствия. Этот факт совер-
 шенно непостижим, и в то же время это чрезвычайно просто и оче-
 видно каждому, чье внимание вы на это обратите.

Во-вторых, воображение воспринимается телом. Не-воплощен-
 ное воображение может существовать, но, даже встречаясь с ним,
 мы находимся в теле, так что у нас просто нет возможности воспри-
 нимать его в полностью развоплощенном виде.

В третьих, важно, что воображение воплощается в нас, что оно
 таким образом получает физическое тело. Взгляните на сутулую по-
 ходку человека, который постоянно чувствует мир серым, унылым
 и мрачным, каковы бы ни были его текущие обстоятельства. Такой
 человек постоянно живет в воображаемом окружении настолько же
 реальном, как сновидение, и оно сокрушает его. В конце концов
 его спина сгибается навсегда, и этот изгиб становится воплощением
 унылости и мрачности.

Последний, самый удивительный момент, в том, что образы —
 воплощение их собственного ума[1]. Это не так очевидно, как пре-
дыдущие пункты. На самом деле, мне понадобились десятилетия,
чтобы начать понимать это. Идея независимого разума присутству-
ющих образов, не в качестве субличностей сновидца, но на правах
независимых созданий, медленно начала зарождаться во мне в бе-
седах с Анри Корбеном на берегах озера Лаго-Маджоре в Швей-
царии, где я жил в начале 70-х, примерно тогда, когда родились
мои дети. Он страстно говорил о катаклизме, постигшем западную
культуру 800 лет назад, и я инстинктивно сравнивал его с космиче-
ской драмой, которая привела к исчезновению динозавров. Корбе-
ну тогда было за 70, и он был признанным на Западе авторитетом
в области ирано-исламской философии. Мне было едва за двадцать,
я только что окончил юридический факультет, мой ум был полон
вдохновленной наркотиками мудрости хиппи, но какие-либо следы
эрудиции в нем трудно было отыскать. Поэтому большая часть того,
что говорил Анри, улетала мимо моих ушей прямиком в прекрас-
ные закаты над озером. Но, по всей видимости, его привлекали моя
юность и свеже-проснувшаяся жажда интеллектуального познания,
и он благоволил ко мне. Мне было очевидно, что разум — чело-
веческое свойство, что он локализован преимущественно в мозге,
и мы используем его для того, чтобы придавать смысл окружаю-
щему миру. Вся разумная деятельность исходит от нас, в наших
бесконечных попытках загнать вселенную в рамки человеческого
понимания. Но в присутствии Корбена мой разум давал трещины,
и я начал допускать возможность того, что мы окружены независи-
мыми интеллектами, которые являют нам свои тела, как делают это
фигуры сновидения во сне. Когда через много лет после его смерти
я читал его работы1,, я слышал в голове эхо его слов, обращенных
ко мне: «Мы только что обратили внимание на метафизическую тра-
гедию, вовлеченную, с этой точки зрения, в исчезновение мира...
независимых образов, органом познания которого было активное
воображение». Я помню его страсть, печаль и ярость, относящиеся
к исчезновению этого мира из западного сознания, но на то, чтобы
получить непосредственный опыт контакта с этим миром и на самом
деле понять, о чем он говорил, у меня ушло много лет.

Что же это за самостоятельные образы, воплощающие свой соб-
 ственный активный интеллект? Это не вымыслы, не фрагменты ре-
 конструированных воспоминаний, не следы дневных впечатлений,
 хотя иногда они способны принимать облик событий минувшего дня.
 Как я уже сказал, это не субличности. Визионеры, работы которых
 изучал Корбен, считали эти образы формой интеллекта, которая яв-
 ляет себя в качестве независимого существа творческому активному
 воображению как органу восприятия. Мир независимых образов
 считался таким же реальным, как физический мир, воспринимаемый
 чувствами, и как выход за пределы этого чувственного опыта при по-
 мощи размышления, или формальная красота структур, рожденных
 умами математиков. Это реальный мир, находящийся между мате-
рией и духом, между телом и умом, реальный мир творческого вооб-
ражения, который на западе перестали осознавать около 13-го века,
в результате чего за восемь веков воображение превратилось в проти-
воположность «реальности». Эта книга — страстная попытка внести
вклад в восстановление осознавания реального существования этого
мира независимых разумов, воспринимаемых творческим воображе-
нием — воплощенных образов, обладающих собственным созна-
 нием
, и показать, что наша привычная перспектива, с точки зрения
которой есть только один интеллект, гораздо беднее. Я не прошу вас
поверить в летающие блюдца, но если мне удастся пробудить в вас
чувствительность к этой промежуточной реальности независимых
воплощенных разумов, которая не является ни физическим телом,
ни умственной аллегорией, вы сможете уловить отблеск места, кото-
рое находится вне дихотомии тело-ум, как это случилось со мной
в разговорах с Корбеном. Возможно, как и в моем случае, это при-
ведет к тому, что вы обнаружите себя в незнакомом мире, не в том,
в котором мозг — единственный носитель разума, и не в том, кото-
рый создан невидимым Богом. Таким образом, эта книга принадле-
жит к психоаналитической традиции, которая с самого начала была
проектом по отстранению предмета путем помещения его в окруже-
ние бессознательного. Психоаналитические школы при этом пыта-
лись сделать предмет снова узнаваемым, разрабатывая тщательные
описания того, как именно устроено королевство бессознательного,
заявляя на него свои права, в лучших традициях западной колони-
альной мысли. Разные психоаналитические школы при этом играли
роль конкурирующих наций-колонизаторов. Однако, так или иначе,
сначала нужно избавиться от привычных представлений и забыть все,
что мы знаем о предмете, только так обычное сознание может рас-
шириться в достаточной степени, чтобы вместить новое понимание.


Я рассматриваю наше привычное сознание как приобретенный на-
 бор феноменов. В юности я выучил, что я сын моих родителей, брат
 моего брата, мужчина-еврей с определенным положением в голланд-
 ском обществе, не вполне уверенный в себе, амбициозный, полный
 чувства неполноценности, которое нуждается в гиперкомпенсации,
 в теле, образ которого сложился благодаря зеркалу и тому, что обо
 мне говорят другие. Это один из моих многочисленных выученных
 паттернов сознания, который я неявно идентифицирую с собой, когда
 произношу слово «я» или показываю пальцем на свое тело.

Всякий раз, когда я использую слова «я» и «другой», мне при-
 ходится прибегать к общеупотребимому способу говорить. Я упо-
 требляю эти слова в контексте «наивного жанра», уподобляясь
 художнику-примитивисту, который работает в намеренно упрощен-
 ном стиле. Я рассматриваю это обычное «я» как вторичный фе-
 номен. Оно возникает благодаря нашей врожденной способности
 к идентификации. То, что мы обычно называем своим «я», я пони-
маю как базовую идентификацию с определенным набором привы-
чек сознания.

Какого же нового понимания может ожидать читатель, привет-
 ствующий такой сдвиг парадигмы и готовый последовать за мной
 в моем более чем 30-летнем квесте по исследованию мира независи-
 мых воплощенных интеллектов? На самом деле, хорошим результа-
 том будет отсутствие понимания. Мы начинаем понимать все меньше
 и меньше, оставляя место эпифании, продолжающемуся саморас-
 крытию иных реальностей уму, не имеющему предрассудков, только

такой подход позволит нам испытать «Визионерский
инициации... мир, находящийся между материальным и духовным со-

стояниями, орган познания которого — активное воображение[2]». Для
меня это противостояние чуждым сознаниям, эта возможность встре-
чи и диалога с квази-физическим телом, обладающим собственным
умом, оказались устрашающим и глубоко удовлетворяющим опытом.

В течение тех десятилетий, когда я пытался как-то переварить
 (возможно, неправильно интерпретировав) свои диалоги с Корбе-
 ном, я разработал, в духе К. Г. Юнга и при помощи моих аналитиков
 Аниэлы Яффе и Джеймса Хиллмана (а также многих других учите-
 лей) метод исследования воплощенного воображения.

Чтобы оказаться в поле воплощенного воображения, я начну еще
 раз сначала, и отдам должное царапинам на стенах времени, остав-
 ленных моими предшественниками и современниками, помещая свою
 работу таким образом в рамки традиции.

В начале был Фрейд, работы которого оставили четкое впечат-
 ление неоценимой важности снов в психотерапии. Подобно своему
 вымышленному современнику, Шерлоку Холмсу, он был сыщиком,
 который подошел к сновидческому воображению как к гигантской
 загадке, которую нужно разгадать. Подход, который он разделял
 с героями его любимой истории, умным Эдипом и загадывающим
 загадки Сфинксом. Насколько я понимаю, он предположил, что
 сновидение и бодрствование связаны, как входная и выходная пе-
 ременная математической функции, и, что эту функцию можно вы-
 числить при помощи ассоциативных паттернов, которые могут нам
 помочь понять, что образы сновидения означают для бодрствующего
 самосознания. От Фрейда я унаследовал тесную связь между вооб-
 ражением сновидения и остатками дневных событий, — моментами
 дневной памяти, переработанными сновидением. Из этого родилась
 моя идея намеренного сновидения, техники, которая используется
 для стимуляции творческого воображения, о которой я буду под-
 робно рассказывать в 10 главе, посвященной театру. Я не разделяю
 подход Фрейда, согласно которому сновидение рассматривается
 как искажение чего-то более базового. Для меня сны — такие же
 самостоятельные явления, как деревья, дома или мир, в котором мы
 обитаем. Нет ничего, что бы скрывал сон, как нет ничего, что скры-
 вает пространство.

Фрейд анализировал свои собственные сны. Первый, рабо-
 ту над которым он описывает в «Интерпретации сновидений»
 (1899/1900) — знаменитый сон об инъекции Ирме. В нем паци-
 ентка говорит Фрейду, что ее лечение потерпело неудачу и ее состо-
 яние сильно ухудшилось. Мне это говорит о том, что воплощенное
 воображение реагирует на нашу работу с людьми, создавая поле
 векторов, которое в одних кругах называют переносом/контрпе-
 реносом, а в других отношениями. Гарольд Сирлс очень помог мне
 в понимании этих динамик. Меня также утешает тот факт, что когда
 Фрейд сталкивался со снами, он испытывал полную потерю контро-
 ля. Я часто описывал испытываемое Фрейдом чувство неполноцен-
 ности в начале столкновения со сновидением как «панику встречи
 со сновидением», состояние полной беспомощности в момент входа
 в мир неконтролируемого бессознательного.

Я не принимаю точку зрения, ни Фрейда, ни чью-либо еще, что
 мета-психология объясняет феномены. В моем видении, феномены,
 при достаточно тщательном наблюдении, являют свой смысл сами,
 мы при этом не должны точно знать, что они означают. Я рассма-
 триваю мета-психологию как паттерн для концептуального пред-
 ставления образов, которые могут усилить изначальный сигнал,
 представленный наблюдаемым феноменом, этот принцип называется
 «амплификацией», и это приводит нас к Юнгу.

До тех пор, пока Юнг не растворяется в буквальности своей
 собственной мета-психологии, к которой я отношусь так же, как
 к мета-психологии Фрейда, он способен не говорить в терминах
 «это-значит-то». Иногда он говорит на языке главного технологи-
 ческого достижения его времени, радиопередатчика. Он говорит, что
 бессознательные образы излучают слабый сигнал, который не пре-
 одолевает порога сознательного восприятия. Этот слабый сигнал
 может быть усилен, так что сознание может принять его, если вос-
 поминания об образах сновидения сталкиваются с коллективно су-
 ществующими культурными структурами образов, которые можно
 найти в мифах, ритуалах искусстве и т.д.

В моей жизни прекрасным усилителем служили путешествия, они
 помогали воспринимать множество сигналов, которые иначе оста-
 лись бы незамеченными. Путешествие, предпринятое с целью на са-
 мом деле встретиться с чуждой культурой, служит как мембрана,
 усиливающая сигнал; поэтому в подзаголовке этой книги есть слово
 «путешествия». Когда вы некоторое время находитесь в незнакомом
 месте, начинает происходить нечто вроде осмоса. Медленно незна-
 комый мир вокруг начинает прорастать внутри вас. Вы не можете
 описать это словами, это просто происходит, окружение становится
 более понятным, и вы это чувствуете. Новое место делает вас чув-
 ствительным к другим способам восприятия, отличным от тех, что
 были вам привычны ранее, и то, что казалось непреодолимым барье-
 ром, исчезает. Вы должны ждать, пока незнакомое место не прорас-
 тет внутри вас так, чтобы ваша встреча действительно произошла.
 И когда это случается, вы начинаете слышать частоты, которые
 не различали ранее.

Амплификация не обязательно ведет к прямому пониманию, ско-
 рее она запускает процесс ферментации, благодаря которому подсо-
 знательные сигналы-образы становятся сильнее, и в конце концов
 преодолевают порог сознательного восприятия. Юнг был страстным
 собирателем амплифицирующих образов. Он исследовал культуры,
 мифы, истории и ритуалы как профессиональный путешественник,
 становясь мастером во всем, что касается коллективно разделяемых
 образов. Однако в одной области он стал поистине великим масте-
 ром — в алхимии. Юнговские исследования алхимии, которые он
 начал, когда ему было 50, в 1925, и продолжал до самой своей смер-
 ти в 86 лет в 1961, повлияли на меня чрезвычайно сильно. Несмотря
 на то, что Фрейд тоже использовал некоторые алхимические тер-
 мины, такие, как сублимация или конденсация, он никогда не рас-
 сматривал эту древнюю технологию как метафорическую систему,
 относящуюся к его работе с образами коллективного бессознатель-
 ного. Юнг вложил в это всю свою страсть. В этой книге вы встрети-
 те отсылки к алхимии как к метафорической системе, появляющиеся
 в творческом воображении, когда оно сталкивается с алхимической
 задачей трансмутации природы металлов. Глава 9 полностью посвя-
 щена метафорам цвета в алхимическом процессе. Алхимия кажется
 мне наиболее подходящим культурным фоном для амплификации
 при нашем современном столкновении с воплощенными образами
 в психотерапии, медицине и искусстве. Она позволяет нам услышать
 неразличимые иначе сигналы, излучаемые материалом.

Юнг, кроме того, был моим гидом в поле, которое он сам называл
 «активным воображением», активном сознательном взаимодействии
 со спонтанными воплощенными присутствиями творческого вообра-
 жения. Он рассматривал воплощенные образы, спонтанно вторга-
 ющиеся в сознание в состоянии между сном и бодрствованием, как
 автономные компоненты сущности, которую он называл душой,
 или анимой. Эти присутствия в его представлении были несводимы
 к концептуальной схеме. В этом смысле он был феноменалистом,
 и мне это нравится. Конечно, я использую слова «феноменалист»
 и «феноменальный» в прямом значении: «относящийся к феномену,
 нечто, постигаемое чувствами, а не умом».

Я частично согласен с Юнгом, когда он говорит о Самости
 с большой буквы С, как о центральном организующем принципе
 души. Влияние, которое в конце концов увело меня в сторону от юн-
 говской Самости исходит от моего учителя и аналитика, Джеймса
 Хиллмана. Я думаю, что книга Хиллмана «Пересмотр психологии»,
 изданная в 1975, была его главной работой. Но, может быть, мне так
 кажется потому, что я был рядом с ним, когда она создавалась. Хил-
 лман приезжал из Цюриха на Лаго-Маджоре, чтобы остановить-
 ся в Эраносе, маленьком очаровательном конференц-центре, где,
 начиная с 1933 многие идеи обсуждались ведущими европейскими
 интеллектуалами двадцатого столетия. Он останавливался в своей
 комнате в Каса Габриэла, в то время мы с семьей жили по сосед-
 ству, в Каса Шанти. Наши пути часто пересекались и помимо до-
 вольно частых психоаналитических сессий, обычно в большой кухне



 |
 |   |

конференц-зала, где он потакал своей любви к чечевичному супу.

ся к тому, чтобы прочитать лекции Терри в Йельском университете
 в 1972 и к последовавшему затем изданию книги в 1975. Он тогда
 был высоким худощавым элегантным джентльменом чуть старше
 40, с хищным лицом, как у ястреба, с огромными очками и про-
 ницательным взглядом светлых глаз и жилистым стройным телом,
 каким вряд ли могли похвастаться большинство аналитиков, кото-
 рых можно было встретить на августовской конференции. Когда он
 жил в Каса Габриэла, мы часто плавали вместе в озере. Многие идеи
 пришли в голову во время этих заплывов, прямо в воде или когда мы
 забирались на буй, покачивавшийся на водах этого огромного гор-
 ного озера, расположенного в южных Альпах, в итальянской части
 Швейцарии.

Хиллман возражал против юнговской концепции Самости, счи-
 тая, что Юнг придавал слишком большое значение всего лишь од-
 ному из возможных структурообразующих голосов. Для Хиллмана
 это был монотеизм в психологическом одеянии. Он был сторонни-
 ком противоположного, децентрализующего процесса, который он
 называл распадом, что, конечно, многих отпугивало. Хиллман, как
 горячий поклонник Ренессансной Италии и, в особенности, Фло-
 ренции, был инстинктивным политеистом. Он верил, что психика
 населена сонмом тех, кого ренессансный ученый мог бы назвать
 божественными существами, и феноменологический подход мо-
 жет вызвать воплощение образов. Эти образы проживают в одно
 и то же время множество историй, не имея единого организующего
 центра. Хиллман рассматривал опыт монотеистического центри-
 рования, примером которого является мандала, всего лишь одной
 из возможных историй, которые могут быть прожиты в мире об-
 разов. Он предупреждал, что ошибочно делать из того факта, что
 монотеистические центрирующие образы существуют вывод, что
 такое центральная ось обязательно должна существовать. Вслед-
 ствие этой ошибки, юнговская преувеличенная Самость захватила
 власть над психикой, которая и так полна полярных представле-
 ний — добро и зло, Бог и Дьявол, мужское и женское, свет и тьма,
 сознательное действие и бессознательная компенсация — все это
 противоположные силы, которыми управляет закон баланса. В своем
 ревизионистском гимне Хиллман говорит об этой ошибке, предлагая
 взамен рассматривать психику как лоскутное одеяло из самостоя-
 тельных городов-государств, не объединенных в единую империю.
 В 1981 году Хиллман был награжден медалью сообщества Фло-
 ренции.

Институт Санта-Фе в Калифорнии — одно из примечательных
 мест на американском научном ландшафте. В этом институте была
 разработана гипотеза существования самоорганизующихся спонтан-
 но возникающих сложных систем живых организмов, существую-
 щих без какого-либо единого организующего центра. Я был согласен
 с Хиллманом по поводу отсутствия в психике центрального органи-
 зующего начала — я всегда с недоверием относился к восхвалению
 империй, — но в то же время мне было очевидно, что массив обра-
 зов, с которым я имею дело день за днем, определенным образом
 самопроизвольно структурируется, это происходит самопроизволь-
 но и внезапно. Хиллмановский распад — это интересная возмож-
 ность, но какие еще организующие принципы, кроме юнговского
 балансирования вокруг метафизической Самости могут быть воз-
 можны? Здесь как раз мне приходит на подмогу теория сложности,
 разработанная в институте Санта-Фе в 1980—90. Теория сложно-
 сти утверждает, что на границе между порядком и хаосом — когда
 все готово выйти из-под контроля, но пока не выходит, — в столь
 разных областях, как биология, математика, физика, экономика
 и искусственный интеллект можно наблюдать самоорганизацию
 процессов. Когда элементы системы испытывают одновременно
 две противоположные тенденции, — с одной стороны, тенденция
 дезинтеграции и потери баланса, с другой стороны, тенденция к упо-
 рядочиванию, — они внезапно образуют относительно стабильные
 паттерны на более высоком уровне сложности, чем тот, которым си-
 стема обладала прежде без какого-либо вмешательства со стороны.

Это послужило теоретической основой моей практики одновремен-
 ного удерживания в сознании экстрагированных из воплощенного
 воображения состояний тела, которое приводит к реорганизации
 конфликтующих элементов в более сложный паттерн, который соз-
 дает более эластичный медиум. Линии напряжения, которые грозили
 разрушением системе, исчезают, и система обретает большую устой-
 чивость. Говоря в математических терминах, проблема, решение ко-
 торой невозможно найти в двух измерениях, в трех легко может быть
 разрешена. Увеличение сложности вблизи точки распада структуры
 добавляет еще одно измерение, что приводит к более многосторон-
 нему чувству самости; я пишу самость с маленькой буквы, чтобы
 подчеркнуть отсутствие организующего центра.

Я стал придавать особое значение телу после того, как со мной
 случилась серьезная болезнь, изменившая мою жизнь. Работа с те-
 лом стала значить для меня еще больше, когда моей женой стала

Дин Лемле Боснак, танцевально-двигательный терапевт. Она об
учалась танцу и расслаблению у Милтона Фехера в

Когда я пишу эти строки, ему за 90, но он все еще продолжает обу-
 чать движению и танцу. Дин начала свою терапевтическую практику
 в отделении двигательной терапии в клинике Цюрихберг, психиа-
 трической больнице юнгианской направленности, в которой мы оба
 получали клинический опыт. Я даже не могу оценить, до какой сте-
 пени я подвергся ее влиянию.

Кроме того, моим учителем была Илана Рубенфельд, дирижер,
 она училась у Фрица Перлза и стала гештальт-терапевтом и пре-
 подавателем техники Александра. Из моей практической работы
 с ней стало ясно, что множество эмоционально заряженных теле-
 сных состояний могут существовать одновременно. Я учился тому,
 как можно идентифицироваться с этими состояниями. Однако, как
 будет видно в дальнейшем, мой подход отличается от гештальт-
 терапии. Я предпочитаю феноменологический подход к проявле-
 ниям присутствий воображения, я не могу сказать, являются ли они
 субличностями, частями всеобъемлющей личности, как утвержда-
 ет гештальт-психология. Перлз, как и Юнг, считал все элементы
 сновидения проявлениями самого сновидца. Я не знаю, так это или
 нет. Из того, как сами феномены являют себя в воплощенном вооб-
 ражении, такой вывод сделать невозможно. Я считаю перлзовские
 «субличности» мета-психологическим культурно-специфическим
 осмыслением, которое вовсе не обязательно имеет отношение к са-
 мому наблюдаемому феномену.

В начале 70-х я прошел интенсивный курс психодрамы Морено.
 На нем я узнал, как персонажи могут действовать через тело. Я на-
 чал чувствовать в моем теле жажду персонажа проявить себя, и это
 сделало глубже любовь к театру, которую я испытывал всю жизнь.
 В тоже время я видел, что в классе происходит что-то неправиль-
 ное. Недостаток актерских способностей участников не позволял
 им как следует выразить персонажей воображения. Особенно это
 было очевидно, когда надо было изобразить нечеловеческие сущно-
 сти. Нетренированным телам не хватало пластичности для транс-
 формации в персонажей, которые желали воплотиться. С годами
 мне удалось уменьшить амплитуду движений желающих воплоще-
 ния персонажей и научиться чувствовать их импульсы в намеренно
 неподвижном теле, так, чтобы тонкие воплощенные импульсы мог-
 ли проявить себя полностью, не будучи искаженными недостатком
 телесной пластичности.

В книге исследователя театра Майкла Тауссига «Подражание
 и изменчивость» я встретил идею, что, если персонаж желает обре-
 сти существование, с этим всегда связано компульсивное стремле-
 ние стать как другие, подчиняющая сила, проявление которой легко
наблюдать на обезьянах, у нас есть даже глагол «обезьянничать»
в языке. Эта сила появилась раньше, чем появились млекопитаю-
щие, величайший мастер подражания — это рептилия, хамелеон.

Тауссиг заимствовал эту идею о компульсивном стремлении под-
 ражать, мимикрии, у Вальтера Беньямина, великого литературно-
 го критика 30-х, который видел это компульсивное подражание,
 смотря в окно — там Нацистская Германия дружно печатала шаг.
 Когда мы начинаем подражать персонажам, которых мы встреча-
 ем в воплощенном воображении, эта компульсивная сила втягивает
 наше сознание в них, мы как бы становимся ими. Мимикрия вклю-
 чает бессознательный рефлекс идентификации, который заставляет
 нас испытывать присутствие воплощенного образа так же как, как
 до того мы идентифицировались с повседневным сознанием, с обыч-
 ным «я». Это делает возможным непосредственное переживание
 воплощенных образов во всей их инаковости. Если бы мы стано-
 вились
этими присутствиями, — как Берта быком, — их инаковость
терялась бы, и мы уже не были бы верны наблюдаемому феноме-
ну, потому что эта инаковость, его отличие от обычного «я» — его
неотъемлемая часть.

Я никогда не читал работ Юджина Гендлина, видимо, это упу-
 щение. Но некоторые из его студентов приходили учиться моему
 методу работы со снами, и они приносили с собой тонкие методы


фокусировки Гендлина. С их помощью можно проследить испытыва-
 емые в теле ощущения до тех пор, пока они не локализуются в одном
 конкретном месте. Это напоминает мое внимание к точкам в теле,
 где чувствуемый опыт локализуется в виде сенсорных ощущений,
 которые могут быть вызваны немедленно переключением внимания
 к этой точке. Мое отличие от Гендлина, — насколько я понял его
 методы из того, что делали его студенты, — в том, что я удерживаю
 во внимании множество разных контрастирующих состояний, лока-
 лизованных в разных частях тела, концентрируясь на их взаимодей-
 ствии, вместо того, чтобы концентрироваться на каком-либо одном
 определенном состоянии.

Понятие сенсорной памяти впервые было введено ранее в двад-
 цатом столетии пионером театра Константином Станиславским.
 Позднее это развилось в то, что в США называется «Методом»,
 хорошим примером последователя этого подхода является Марлон
 Брандо. Метод основывается на том, что с помощью чувственно-
 го исследования памяти можно испытать воплощенное состояние,
 включающее все чувства. В главе 5, рассказывая про свои идеи,
 касающиеся внезапных ре-переживаний, я буду говорить об этом
 подробнее.

Мой коллега однажды рассказал мне историю об одной из своих
 пациенток, у которой был рецидив физического симптома. Ее пра-
 вая рука краснела, как только разговор касался определенных тем.
 После долгих исследований стало понятно, что эта краснеющая рука
 воплощает воспоминание, которое стерлось из сознания, в котором
 она, будучи маленьким ребенком, была принуждена трогать этой
 рукой нечто непроизносимое. Воплощенные воспоминания привяза-
 ны к месту в теле, это хранилища чувственного опыта, часто недо-
 ступного сознанию. Я широко применяю воплощенные чувственные
 воспоминания в своей работе, находя способы искусственно имплан-
 тировать их в тело в качестве психоактивных импульсов.


К этому моменту читателю должно быть очевидно, что я стрем-
 люсь придерживаться феноменологического подхода. Инстинктивно
 мой склад ума напоминает радикальный агностицизм Сократа. Как

Сократ, я постоянно стою перед лицом факта, что я ничего не знаю.
 Я полагаюсь на свои чувства, но я не имею представления о том, что
 стоит за феноменами, которые они позволяют мне воспринимать,
 и я не верю, что мой опыт доказывает некие метафизические истины,
 некую мета-психологию. В формулировке такой позиции мне очень
 помог Морис Мерло-Понти, в его работе «Первичность воспри-
 ятия». Он напоминает нам, что до того, как концептуализировать
 что-либо, мы воспринимаем все чувствами самым наивным образом.
 Феномены, нечто, воспринимаемое чувствами, всегда предшествуют
 интерпретациям. Все ментальные действия основаны на них, всем
 обязаны им. Замечание Мерло-Понти, что феномены, восприни-
 маемые чувствами, даже при тщательном наблюдении являют себя
 частично, подтверждается моим собственным опытом. Феномены
 никогда не раскрываются целиком, но лишь частично, феноменаль-
 ное знание всегда неполно.

Поэтому давайте наблюдать феномены.

Воплощенные образы, если смотреть на них с точки зрения сно-
 видения — это окружение, в котором мы обнаруживаем себя. Такой
 образ-окружение — это место. На следующих страницах я покажу,
 что воплощенные образы ведут себя как экосистемы. Каждый эле-
 мент такого образа-места зависит от другого, точно так же, как это
 бывает в настоящих физических местах. Каждая частица говорит
 нечто о целой системе, как в рисунках на песке австралийских або-
 ригенов. Мы видим на красном песке следы предков, спускающиеся
 из левого верхнего угла к очагу, где женщины сидят, держа в руках
 свои палки-копалки, образуя круги, составленные из полукругов ря-
 дом с продолговатыми формами. В то же время, предки-змеи при-
 ближаются со всех сторон, вооружаясь к битве. В другом месте мы
 видим следы другого предка, который совершил набег и украл еду.
 Повсюду следы хозяина еды, который преследовал его. Все это за-
 ключено в подобие ландшафта. Все это происходит одновременно
 в одном и том же месте, мы смотрим сверху на всю картину целиком.

На фронтиспис своей книги «Творческое активное воображение
 в суфизме Аль-Араби» Корбен поместил миниатюру 14 века, изо-
 бражающую Каабу в Мекке. Она весьма напоминает рисунки або-
 ригенов, это тоже вид сверху, заключающий в себе одновременно
 каждый элемент места и истории. Корбен комментирует[3]: «...созер-
цать их значит войти в мир, обладающий множеством измерений.
И целое образует единство квалитативного времени, в котором про-
шлое и будущее присутствуют одновременно в настоящем. Такая
иконография не имеет ничего общего с перспективой исторического
сознания».

Я в дальнейшем покажу очень детально, что метод воплощен-
 ного воображения дает доступ к этому царству квалитативного вре-
 мени, в котором в одном и том же месте одновременно происходит
 несколько историй. Такое восприятие идет в разрез с нашим при-
 вычным пониманием истории, которое сводит более поздние события
 к предыдущим, это перспектива наиболее современной психологии.

В нашем методе такое место, где сходятся многие истории — это
 тело. Мне напомнили об этой одновременности событий в мире во-
 площенного воображения, когда мы были приглашены в соломенную
 хижину зулусской сангомы в Южной Африке, целительницы, кото-
 рая рассказывала нам, что с ней происходило в трансе. Все духи яви-
 лись одновременно. Они вошли в нее, и ее тело тряслось. Иногда она
 теряла сознание. Духи входят в нее, используя ее тело, чтобы иметь
 моментальный доступ к физическому присутствию, все одновре-
 менно. Квалитативное время мира образов являет себя в странных
 движениях ее тела. В нашей работе с воплощенным воображением
 я наблюдал подобные движения тела, происходящие при попытке
 удержать одновременно различные конфликтующие импульсы, из-
 влеченные из сновидения.




[1] Боснак употребляет выражение Independant intelligence of images. Очень хочется перевести
это как «независимое сознание», но, если бы он хотел сказать «сознание», он бы употребил
слово consciousness. Intelligence — это именно ум или интеллект. В дальнейшем, там, где Бо-
снак употребляет слово mind, я буду писать «ум», а Intelligence переводить, в зависимости
от конкретного контекста, как сознание, разум или интеллект.Henry Corbin, Creative Imagination in the Su®sm of Ibn ‘Arabi, Princeton, Princeton University
Press, 1969, pp. 13±14.[2] Ibid., p. 47[3] Ibid., p. 91, footnote 34
  class="castalia castalia-beige"