Перевод

Глава 2 Часть II. Гимн Гомера Гермесу 2/2

Гермес и его дети

Рафаэль Лопес Педраза

Гермес и его дети

Часть II

Гимн Гомера Гермесу

Продолжение

Начало главы

Итак, мы приблизились к главному образу для осмысления мошенничества, как феномена, имеющего архетипические корни. Очевидно, что это понятие принадлежит богам. Каждый из них важен, но бог мошенничества, воровства и обмана особенно важен в психологии Юнга. Юнг издал грандиозные труды на тему Гермеса и Меркурия, так как это божество заняло центральную роль в его психологии.

Продолжая наше обсуждение обмана, я хочу продвинуться еще ближе к образу Гермеса, обманывающего сначала своего брата, а потом и отца. Мы не должны скатываться в омут изживших себя общественных правил, требующих от нас правды и только правды, и ничего кроме правды. Эти качества пришли в западную культуру от других архетипов. Только соединившись с образом Гермеса, обманывающего своих отца и брата, мы сможем получить какую-то полезную идею от обмана, как от феномена. Гермес проявляет мастерство и бесстыдство в своем вранье, обе грани присущи его природе. Я буду рад, если вы будете читать эту сцену отца с сыновьями максимально внимательно. Отвечая улыбкой на бессовестное вранье Гермеса, Зевс принимает и природу своего сына, и его образ жизни. Мы не знаем как на это отреагировал Апполон, но можем предположить, что апполонийская архетипическая структура встала в оппозицию к Гермесу – он был поражен таким откровенным и наглым мошенничеством. Он был заинтересован уличить брата во лжи и узнать правду. Апполон – бог равновесия, а обман Гермеса не соответствует данному качеству. Он правит законами религиозной чистоты, как в религиозном аспекте, так и в бытовых проявлениях. Но мы видим, как банальное урчание в животе маленького брата выбило почву из-под ног. Апполон управляет академическим миром, его безукоризненным и рациональным порядком; он правит тем, что в нашем мире названо «общественным успехом». Гермес также способен постичь эти понятия, но он никогда не отождествит себя с ними.

Зевс – бог громовержец, глава семейства, правящий принцип, поддерживающий равновесие личности. Он один воплощает в себе принцип монотеизма на протяжении всей греческой истории.1 Но прежде всего, он выделяется своей толерантностью в многобожном греческом пантеоне. Он проявляет уважение и терпимость к индивидуальной природе своих братьев и сестер, дочерей и сыновей. Зевс представляет собой центр греческой религии и общественной жизни. Вместе с сыном Аполлоном они служат воплощением общественного сознания, тем самым устанавливая и поддерживая мировой порядок. За Апполоном было даже закреплено прозвище «сознание Зевса», что понималось как факт, того что сын, выступает и действует подобно зеркалу, отражающему разум отца за пределами его сознания. Возьмем в качестве примера отца бизнесмена или любого другого карьериста, чей сын пытается добиться успеха, следуя примеру отца. Отец подпитывает свое собственное сознание и предотвращает его закостенение посредством наблюдения за интересами и действиями сына, который живет в духе своей эпохи. Таким образом, удается провести мост между поколениям. Вариант сцены подобной Зевсу с сыновьями появляется в алхимическом трактате «The Book of Lambspring»,2где Зевс и Апполон выступают в роли Короля и Принца, в парадигмах некоего старого, изжившего себя символа короля, и встающего на его место нового образа, несущего свежие и живые идеи Принца. И только Гермес, способный провести мост между двумя образами, несет примирение между старым и новым порядком, выводя проблему на принципиально новый уровень. Поэтому мы можем видеть встречу между Зевсом и его сыновьями в архетипическом ключе, предлагающим психологическое развитие и расширение сознания

Зевс – принцип авторитарности, и я хотел бы привести читателя к рассмотрению этой сцены в качестве зеркала, в котором отражается эпизод между Фрейдом и Юнгом, о котором мы говорили в прошлой главе.

Гермес, как мы ранее обсуждали, следуя Юнгу, является архетипом бессознательного, и он также является обманщиком. Он бог, способствующий психическому движению, поэтому мы можем предположить, что его мошенничество относится к комплексам самого психического движения. Гермес, согласно Отто «…он – дух некоего образа наличного бытия, возникающего вновь и вновь в самых различных обстоятельствах , способного как на выигрыш, так и на проигрыш, как на доброту, так и на злорадство. Сколь бы многое в этом ни казалось сомнительным с моральной точки зрения, все же это – одна из форм бытия, которая при всей своей неоднозначности принадлежит к числу основных образов живой реальности….»3 Мы можем также отметить, что мошенничество может относиться как к потере, так и к приобретению, как к добру, так и к злу. Гермес представляет себя как обманщика, принимающего подобную, значительно отличающуюся от бытия его брата Апполона реальность. Если мы обратимся к их диалогу и переведем его на современный психологический язык, то сможем рассмотреть его как диалог между коллективным сознанием или супер эго и бессознательным. Восхитительный старый гимн позволяет нам схватить образ этих двух сторон psyche задолго до того, как они проявятся в западной культуре. Конфликт между доминирующим сознательным (эквивалентным образам Зевса и Апполона) и бессознательным (эквивалент Гермеса) очень хорошо известен и является центральным мотивом в психотерапии. Гимн преподносит нам урок на тему того, как две психические силы могут повторно проявляться одновременно без каких-либо объединяющих символов: два бога, две силы, принимающих реальность друг друга и уважающих различность, продолжают беседовать, договариваться, ну и обманывать.

Два законных принципа, Зевс и Апполон, лгут не так открыто и нагло, как Гермес. Однако они совершают грубый обман, когда дух, который они представляют, начинает терять свою ценность в исторической перспективе. Когда убеждения, за которые они держатся, оказываются недействительными, или когда их основания оказываются не имеющими ни какого отношения к личности, на которую они их направляют, их убеждения и мысли становятся ложными. Несмотря на это, главный интерес этой части Гимна сосредоточен на сцене, где младший сын врет старшему брату и самому отцу, тем самым устанавливая сильную психологическую связь и предоставляя их вниманию ранее не знакомый путь бытия, путь психологии обмана. Секрет подобного обмана заключается в его герметичности. Гермес никогда не попадет в ловушку, которая заставит его вести беседу с позиции праведного сознания. Так поступают Зевс и Апполлон.

Многие аналитики наблюдают случаи парализованной psyche и разбитой жизни, из-за того, что сын оказывается не способен соответствовать ожиданиям родительских требований и не может построить блестящую академическую карьеру или соответствовать успеху, подобному Аполлону в наши дни. И есть множество случаев, когда сын не способен в целом выразить свою природу, потому что она принадлежит к архетипу, крайне отличному от идеалов и требований родителей и общества. Сегодняшние идеалы настолько аполлоничны, что малейшее выпадение за их пределы моментально вытесняется и становится изгоем. Сын, в свою очередь, оказывается не способным проявить себя в неприемлемом для окружения ключе, он не способен обманывать и лгать, но если он совершит обман герметично, то сможет защитить свою психику и значительно снизит важность родительского образа.

Факт обмана Гермесом сначала своего старшего брата, а затем и отца следует рассмотреть с психологической точки зрения, так как этот процесс позволил Гермесу расширить свои возможности в сделке, что мы позже увидим в гимне. На уровне семейной психологии, эта сцена дает шанс увидеть обман как иной путь установления связи с домашними божествами. Гермес соединяется различными способами. Мы можем отнести его обман и к акту его соединения посредством песни с родителями, в самый первый день его рождения. Оба поступка принадлежат к одинаковому комплексу и установке. В нашем изучении этого бога мы увидим еще не единожды, как он использует этот метод.

Когда в психотерапии аналитик заявляет, что он только аналитик, а пациент – только пациент и никто больше, это всегда ложь. Аналитик, требующий безупречной честности и правды больше походит на роль религиозного священника с элементами инквизитора, нежели на верующего в психотерапию, основанную на герметическом образе человека. Подобного рода требования создают асиметрию в архетипической ситуации, аналитик, знающий «правду» всегда будет ожидать от анализанта озвучивания этой «правды». Но здесь мы не увидим симметрии Гермеса, в которой обман прекрасно уживается с другими частями и согревает почву для последующей инициации движения psyche.

Выслушав обоих сыновей, Зевс привел свои мысли в порядок, приказал детям прийти к согласию друг с другом и отправиться на поиски скота. Это напутствие побуждает познать инаковую природу друг друга и перейти на новый уровень близости. Для нашего изучения архетипов, которое базируется на изучении различий между богами и богинями, такой призыв к знакомству предстает одним из самых полезных способов познать эту часть истории. Зевс подтверждает данное положение наклоном головы (нуминозность). Два брата под предводительством Гермеса отправляются к Альфескому броду, где припрятан скот.

 

К полю пришли наконец и к загону со сводом высоким,

Где сберегал он добычу свою в продолжение ночи.

Тут многославный Гермес, подойдя к каменистой пещере,

Крепкоголовых коров Аполлоновых вывел наружу.

В сторону взор Летоид обратил, на высоком утесе

Шкуры коровьи заметил и быстро к Гермесу промолвил:

«Как же, однако, сумел ты, хитрец, две коровы зарезать,

Этакий малый младенец, едва только на свет рожденный?

Будущей силы твоей я страшусь. Невозможно позволить,

Чтобы ты вырос большой, о Майи сын, Киллениец!»

Так он промолвил и прутьями ивы скрутил ему крепко

* Руки. Но сами собою на нем распустилися узы

И, перепутавшись, тотчас к ногам его наземь упали…

В этом эпизоде мы сталкиваемся с существенным различием между братьями. Аполлон пытается держать под контролем передвижение Гермеса. Очевидно, что он обнаружил в Гермесе нечто чуждое и непонятное, и испугался этого чувства. Он не может вообразить, как брату удалось убить двух коров в первый день его рождения. Гермес же, согласно своей природе, в очередной раз ускользнул от схватки с братом. Этот образ передает нам ту самую неуловимую, вечно ускользающую суть Гермеса. Его невозможно схватить, поэтому в средние века он стал символизировать алхимическую ртуть. Есть и другой важный аспект в этой сцене, который ярко показывает то, что Гермес не может быть связан никакими иными качествами, тем более теми, что присущи Аполлону – блестящие мысли, утонченная и концептуальная речь, образованность и т.д.

В своей ежедневной практике психотерапевт ежедневно вынужден сталкиваться с конфликтующим аспектом этого образа в рамках уже упомянутого сына, чья природа неспособна ответить родительским ожиданиям. Есть же более сложные случаи, когда аналитик сталкивается с терапевтической задачей, направленной на герметическое освобеждение пациента, главной проблемой которого является чрезмерная ориентация на Аполлонический мир. Аполлон центрировал человеческое сознание, и мы уже осведомлены об опасности, которую несет за собой подобного рода односторонность. Это потребует огромного труда, герметического искусства и терпения, – освободить человека от Аполлонической ригидности, которая несмотря на поддержку жизненного успеха и общества, обычно сопровождается глубокой тревогой, бессмысленностью, депрессией, наигранной истеричностью и психосоматическими расстройствами. Освобождение должно происходить совместно с ограничением герметичности психической жизни, так как такие пациенты переполнены страхом, способным приравнять освобождение с хаосом.

Чтобы отвлечь внимание Аполлона, Гермес взял лиру, начал играть и петь:

Аполлон засмеялся,

Радуясь; в душу владыки с божественной силой проникли

Эти прелестные звуки. И всею душою он слушал,

Сладким объятый желаньем. На лире приятно играя,

Смело сын Майи по левую руку стоял Аполлона.

Вскоре, прервавши молчанье, под звонкие струнные звуки

Начал он петь, и прелестный за лирою следовал голос.

Вечноживущих богов воспевал он и темную землю,

Как и когда родились и какой кому жребий достался.

Первою между богинями он Мнемосину восславил,

Матерь божественных Муз: то она вдохновляла Гермеса.

Следом и прочих богов по порядку, когда кто родился,

И по достоинству стал воспевать сын Зевса преславный,

Все излагая прекрасно. На локте же лиру держал он.

Неукротимой любовью душа разгорелася Феба,

И, обратившись к Гермесу, слова он крылатые молвил:

* «О скоторез, трудолюбец, искусник, товарищ пирушки,

Всех пятьдесят бы коров подарить тебе можно за это!

Мирно отныне с тобою, я думаю, мы разойдемся.

Вот что, однако, скажи мне, о Майи сын многохитрый:

Дивные эти деянья тебе от рожденья ль присущи,

Либо же кто из бессмертных иль смертных блистательным этим

Даром тебя одарил, обучив богогласному пенью?

Слушаю я этот дивный, доселе неслыханный голос,

Нет, никогда не владел тем искусством никто ни из смертных,

Ни из бессмертных богов, в Олимпийских чертогах живущих,

Кроме тебя одного, сын Зевса и Майи, воришка!

Что за искусство? Откуда забвенье забот с ним приходит?

Как научиться ему? Три вещи дает оно сразу:

Светлую радостность духа, любовь и сон благодатный.

Сопровождаю и сам я божественных Муз олимпийских,

Дело же их — хороводы и песенный строй знаменитый,

Пышно цветущие песни и страстные флейт переливы.

Но никогда ни к чему еще сердце мое не лежало

Больше, чем к этим деяньям искусным, явленным тобою.

Сын Кронидов, игре превосходной твоей удивляюсь!

Затем Гермес ответил ему искуссными словами:

«Как осторожно меня ты пытаешь! А мне бы завидно

Не было вовсе, когда бы искусство мое изучил ты.

Нынче ж узнаешь. Желаю тебе от души угодить я

Словом своим и советом: ведь все тебе ведомо точно.

Ибо на первом ты месте сидишь меж богов всеблаженных,

Смелый душой и могучий. И любит тебя не напрасно

Зевс-промыслитель. По праву так много даров и почета

Ты от него получил. Говорят, прорицать ты умеешь

С голоса Зевса-отца: ведь все прорицанья от Зевса.

Ныне ж и сам я узнал хорошо, до чего ты всеведущ.

Выбор свободный тебе — обучаться, чему пожелаешь.

Так как, однако, желаешь душой на кифаре играть ты,

Пой и играй на кифаре и праздник устраивай пышный,

В дар ее взяв от меня. Ты же, друг, дай мне славу за это.

Звонкую будешь иметь на руках ты певицу-подругу,

Сможет она говорить обо всем хорошо и разумно.

С нею ты будешь желанным везде, — и на пире цветущем,

И в хороводе прелестном, и в шествии буйно веселом.

Радость дает она ночью и днем. Кто искусно и мудро

Лиру заставит звучать, все приемы игры изучивши,

Много приятных для духа вещей он узнает чрез звуки,

* Тешиться нежными станет привычками с легкой душою

И от работы бессчастной забудется. Если же неуч

Грубо за струны рукою неопытной примется дергать,

Будет и впредь у него дребезжать она плохо и жалко.

Выбор свободный тебе — обучаться, чему пожелаешь.

Сын многославный Кронида, тебе отдаю эту лиру!

Мы же на пастбищах этой горы и равнины привольной

Будем пасти, Дальновержец, коров, обитательниц поля.

И в изобилии станут коровы, сопрягшись с быками,

Нам и бычков и телушек рожать. А тебе не годится,

Как бы о выгоде ты ни заботился, гневаться слишком!»

Договорив свою речь, Гермес протянул брату лиру: и Феб ее принял, и Гермесу вручил он блистающий бич свой. Сын Майи с радостью дар принял, а Аполлон обучившись приемам играл с кифарой…И звучала она удивительно, подобно прикосновению к богу.

Игра Гермеса на лире очаровала Аполлона и лёд растаял, два брата пришли к согласию. В акте дарения своей лиры Аполлону, Гермес превосходно пробуждает в нем чувство взаимности, и он мгновенно забывает о том, что ему был нужен собственный скот.

А слова Гермеса: «мне бы завидно не было вовсе, когда бы искусство мое изучил ты. Нынче ж узнаешь. Желаю тебе от души угодить я». Это не просто попытка воздействия, это глубокое выражение его истинной природы. Он беспрекословно принял постягательство Аполлона, однако не стал испытывать ревность к музыке, и был готов проявить искреннее дружелюбие. Он не беспокоился на тему того, что характер брата мог оказаться чуждым его представлениям. Гермес непосредственно проявил щедрость, положившись на свое дружелюбие, как на фундаментальный принцип своей натуры. Как отметил Отто, – Гермес, самый человеколюбивейший из богов. 4

Питер Уолкотт в своей книге Envy and the Greeks5 обсуждает как в классической и христианской литературе слова «зависть» и «ревность» легко взаимозаменяются, несмотря на то, что они несут два разных значения. Упомянутая в данном контексте Гимна «ревность» относится больше к зависти и к характеру и изобретательности. Гермес говорит о том, что не завидует в принципе, и что Аполлон может делать с лирой все что хочет, а если вдруг, брата ждет успех в музыке, то он также не станет испытывать досады. Однако, очевидно, что Аполлон склонен испытывать зависть к хорошим идеям и некоторым личностным качествам. Зависть включается в отношения между двумя людьми одного пола, в то время (как мы подробнее рассмотрим в главе III) ревность имеет определенную сексуальную коннотацию и подразумевает наличие третьего человека противоположного пола. Но Гермес заявляет ясно, что зависть не является частью его натуры.

Здесь я хотел бы написать пару строк на тему зависти. В Юнгианстве, зависть была подробно рассмотрена в большинстве случаев в рамках сказок, где присутствует мотив двух старших сестер, завидующих младшей (Синдерелла, Эрос, Психея и т.д.). В этой истории тоже можно склониться к тенденции разрешить зависть на самом примитивном сказочном уровне деструкции между двумя сестрами, с последующим внедрением нового сознания на место былого порока. Это рассматривается как теневые процессы, в которых вынуждено принять участие и сознательное. Несмотря на это, юнгианцы первого поколения были осведомлены о психосоматических последствиях зависти. В первую очередь этому вопросу посвятила большую часть времени Барбара Ханна, которая в своих лекциях обсуждала сглаз как физическое выражение зависти. Мы можем быть уверены, что Гермес, со своей прочной связью с собственной психосоматической природой, очень быстро раскусит любого рода подобные проявления.

Прочитав Уолкотта вы увидите, что в греческой культуре зависть не рассматривалась в качестве смертного греха как в христианстве; вместо этого уделялось внимание осознанию всей сложности и последствий этого порока. Остракизм был ответом на личность, вызывавшей чрезмерную зависть к себе, что говорит о том, что греки были вынуждены очень внимательно относиться к этому феномену. Мы можем представить, как Гермес исчезает всякий раз при появлении зависти рядом, он видит этот аспект, как и любой грек. Зависть включена в каталог эмоций в Греческой Трагедии и Эмоциях. Однако там очевидно, что зависть не является ключевым качеством, проявленным в греческой трагедии, она рассматривается как слишком подлый и злодейский поступок, и вследствие этого, неудобный и не подходящий. 6

Кстати, говоря о музыкальном аспекте этой части гимна: было у меня несколько музыкантов в психотерапии. Все аполлонийского типа, с характерными проявлениями патологии Аполлона. Они были глубоко убеждены в том, что концепция их музыки базирована на безупречной дисциплине, безукоризненной технике и прочих подобных составляющих. Они несли на себе глубокое чувство вины и невроз, связанный с этим комплексом, который требовал соблюдения правил дисциплины, техники и совершенства. Их психология была в большинстве своем основана на puer aeternus, успехе, совершенстве с вытекающими истерическими безумствами, повышенной самокритичностью и чрезвычайной психопатией. Они жили и исполняли свою музыку исключительно со стороны мировоззрения Аполлона, полностью отрицая тело, физический астпект, который способен контролировать и управлять как самим собой, так и их игрой. Я предпочел как можно скорее заняться созданием благоприятной среды для постепенного передвижения от Аполлона обратно к Гермесу: позволить емувзять свою лиру и заиграть на ней, напрочь игнорируя концепцию западного человека, чья музыка в большинстве своем одержима церебральными романтическими сентиментами Аполлона.

Но сейчас, позволим себе вернуться к блистающему бичу, атрибуту и символу пастыря, символ которого представляется важным мотивом в западной культуре. Этот аттрибут, подаренный Гермесу Аполлоном в рамках взаимообмена стал употребляться в конотации пастыря, ведущего своих последователей. На тему Гермеса Отто сказал: «Гермес – также и добрый дух, который по утрам выгоняет скотину из загона и верно охраняет ее …» Затем добавляет: «Но эти дружественные поступки – лишь одна из сторон его деятельности. Хранитель может и сбить с пути….»7

Обыкновенный символ пастырства стал фундаментальным принципом западной культуры, так часто встречающейся в изучении психологии, где лидеры различных школ «пастырствуют» над своими последователями. И эта метафора имеет свои основания для существования, так как мы нуждались в лидерах и основателях психологических направлений. Они открыли дверь в психологию и посвятили нас в свои открытия, знания и опыт. Мы уже встречали последователей отдельных учений, которые добились успеха в своем направлении и получили множество преимуществ в жизни. Но нам также удалось увидеть, что несмотря на выгоды, которые они получают на пути покровительства, они сами неоднократно оказываются покинутыми и дезориентированными. Это может быть как следствием тенденции абсолютизировать и идеализировать свое мастерство, так и тенденцией превозносить свое мастерство в разряд теологических посланий. Такие представители не уложились в рамки архетипа, который направляет и дезориентирует одновременно. Они не прочуствовали двойную ось внутреннего и внешнего пастыря.

Базовые знания, которые аналитик получает изучая психологию и её историю – это одно, но путь который он использует чтобы перенять недостоющее ему качество у коллег, пациентов и у мира, в котором он живёт – это абсолютно другое. Преобладающим значением в психологии двадцать первого века является следование догмам, полученным в результате приобретенных знаний и опыта, переводя на психологический язык – жизнь в секте. Это крайне отдалено от постоянного наполнения psyche посредством течения жизни, со всеми ее предложениями; наоборот – такая позиция сокращает жизненные события до знаний в рамках определенного учения.

После такого инициатического преображения, два брата возвратились на «многоснежный Олимп, лирою тешась. И радость взяла промыслителя – Зевса, дружбу меж ними возжёг он». Должно быть, под дружелюбным влиянием Зевса «нерушимо навеки Гермес возлюбил Летоида». В то же время Гермес умудряется изобрести другой музыкальный инструмент: «создал далеко разносящийся голос свирелей». Может ли побудить подобный акт дальнейшее создание? В прошлой дискуссии я показал, как хорошее жертвоприношение способствует возгонке энергии (алхимической возгонке) и препятствует окаменению. Таким образом, создавая, мы получаем энергию для последующего создания. На первый взгляд может показаться, что движение либидо случается только совместно с архетипической сферой Гермеса.

Есть некое противоречие в том, что мастер воровства не является завистливым (ревнивым) по отношению к своему брату, когда тот ворует его труд. Дружелюбие и великодушие Гермеса являются крайне подвижными, если мы рассматриваем то, что они свойственны богу, которому предназначено быть вором и обманщиком par excellence. Это другая грань его природы, которую мы также можем добавить к его способности приносить жертву богам самым почетнейшим образом, посредством чего он и является величайшим среди воров и обманщиков.

Гермес дает лиру Аполлону, и тот отвечает взаимностью – дарит блистающий бич и нарекает его «хранителем стада». С этим бартером и начинает проявляться их природа. Может ли подобный обмен между двумя мужчинами, принципиально разной природы дать место чему-то, что перерастет в любовь, в эрос живущий среди людей. Способен ли первобытный обмен на такое? Подаренный Аполлоном блистательный хлыст и наречение Гермеса в должности владельца стада может быть рассмотрено в виде выражения эроса среди людей.

Это может очень хорошо подходить к архетипической основе рыцаря: дружелюбное признание достоинств друг друга, и без зависти. Позже, когда мы дойдем до обсуждения истории Гермеса и Дриопа, мы поговорим о проявление эроса среди людей с точки зрения другого архетипического основания. Сейчас, с данным изображением мы можем получить новые перспективы, от которых мы сможем начать выстраивать концепцию того, что называется мировым «великодушием». Великодушие может быть выражено как приятие без проявления мелочности. Этот изображенный бартер, эта непосредственная комерция между богами может быть полезной для психотерапии, которая будет приниматьт обмен как путь, позволяющий соединиться с psyche и привести ее в движение. Аналогично этот путь способен связать те два архетипа, которые были разделены в нашей культуре в результате конфликта и патологии.

Исторически, главная оппозиция между двумя психическими структурами (два бога и их архетипические паттерны) поддерживались оппозициями между Аполлоном и Дионисом. До эпохи Ницше и Юнга соединить вместе такого рода противоположности было просто невообразимо. Подобные побытки закончились, в случае Орфея – мифом о разрушении, В случае Ницше – безумием, а в случае Юнга – длительным погружением в источник деструкции и сумасшествия. При диагностике подобного конфликта двух противоположностей в человеке, Юнг осознад, что одна из них находится в глубоко вытесненном состоянии. В его концепции психологических типов, основанных на противоречиях в человеке (противоположностях), он упоминает два архетипа, о которых я уже говорил – Аполлона и Диониса, и введение их в обсуждение, возможно, было попыткой полного восстановления этих двух начал. И хотя Юнг ушел в другом направлении – путем соединения этих простивоположностей, Аполлон и Дионис могут послужить прототипом модели для сравнения Аполлона и Гермеса в гимне, который предлагает третий путь, способсивующий психологическому движению. Тогла идея соединения противоположностей в целом, которая в психотерапии означает погружение Аполлонической части личности в подавленную часть psyche, наполненную Дионисийским началом, была бы необязательной. Любое событие, требующее соединения, можно было бы совершить с участием одного Гермеса.

Мы обсудили два пути воссоединения двух разных архетипов – за счет воровства и бартера. Наш следующий пассад в гимне предлагает дальнейшее размышление на пути соединения.

«Очень боюсь я, сын Майи, вожатый, на выдумки хитрый,

Как бы кифары моей не стянул ты и гнутого лука:

Ибо в удел тебе Зевсом дано всевозможные мены

Производить между смертных людей на земле многодарной.

Если б, однако, великою клятвой богов поклялся ты,

Либо кивком головы, либо Стикса могучей водою,

Все бы тогда мне приятным и милым ты сделал для сердца»

 

Затем сын Майи кивнул головой и дал понять, что больше ничего воровать не намерен и панирует даже не проходить мимо дома Феба. …… И ответно клятву в союзе и дружбе принес Аполлон дальнострельный в том, что милее не будет ему ни один из бессмертных, ни человек, от Кронида рожденный, ни бог. И отец послал свое подтверждение.

Картина углубляется, она повторно выражает отличие двух братьев. Аполлон, будучи параноиком, боится что Гермес его вновь обманет. Но в то же время, он предвещает, что Гермес в будущем будет иметь «дело и с людьми, и со всеми богами». В этом образе мы находим место встречи в человеческой душе для параноидального страха быть ограбленным и дела, данного Гермесу для осуществления коммерции на земле. Это важный образ, как для осознания расхождений, так и встречи двух братьев в нас.

Историки показывают нам антагонизм между коммерцией и деспотической правящей силой. Дружба между правящим центром королевства и его пограничий, где коммерция имеет место, может дать нам, с одной стороны – архетипический образ, и с другой – историческую осведомленность на тему того, что происходит в том или ином королевстве. Истории говорят нам о том, что если отношения между центральной властью (королем) и купцами являются слаженными и кооперативными, то королевство процветает; но если центральная власть становится деспотичной, антагонизм и серьезный конфликт развиваются между правящей силой и рынком, и развитие королевства стагнируется. Исторические образы показывают психологическое состояние, с которым имел дело Юнг, красиво символизируя это в алхимические интерпретацию. Деспотизм, ригидность короля, вероятно вынуждены иметь дело с его страхом быть ограбленным, страхом, возникающим из бессознательного, которое игнорирует любые попытки рационализировать это. На протяжении всей истории деспотизм всегда блокировал коммерцию, и то что достойно в исторической экономике, также ценно и для psyche. Исторический образ такой же как и образ, который мы имеем в некоторых пациентах, с которыми мы не видим никакой возможности торговаться и договариваться; нет место встречи; центральное место занимает деспотизм и никакой гибкости, необходимой для любой коммерции. Такое заключение коммерции может быть рассмотрено как проистекающее из чрезмерного страха. Мы не можем увидеть Гермеса как бога коммерции в таких пациентах.

Переводя это в термин терапевтической метафоры: когда Гермес действительно проявляется в качестве бога коммерции – в случаях жесткого оцепенения, мы начинаем видеть улучшение в пациентах. Когда подобный образ Гермеса не вытеснен, он обеспечивает дружбу среди людей и открытие мира во всем его нынешнем многообразии. Гермес прокладывает путь к взаимозаменяемости и навыку хорошей выживаемости, как в истории, так и в psyche. На протяжении всей истории, торговля является одним из путей естественного выживания, и это является одним из путей, на котором два архетипически конфликтующих паттерна могут встретиться. В таком месте все мы испытываем страх быть обманутыми и обворованными, и вместе с этим страхом приходит деспотизм (сила). Мы уже осознали, что, когда деспотизм появляется, с паранойей и психопатическими аспектами нет места Гермесу, нет места встречи для этих двух противоположных миров в одной душе. Так же как и в психотерпиии, если страх не принят во время воровского и обманчивого аспекта проявления Гермеса, тогда аналитическая ситуация находится в опасности, есть риск перехода в деспотическую силу и в стагнацию psyche. Ситуация становится ассиметричной.

В отношении между аналитиком и пациентом есть расходуемый коэффициент «понимания». В далеком 1912 году, 8 Карл Юнг рассматривал стремление к пониманию другого как стремление к матери и как регрессию в материнский комплекс. Снова и снова, понимание пытается быть основой терапевтической ситуации. Есть психотерапевты, которые думают что настоящая психотерапия призвана познать причины, побудившие страдания и заболевания пациентов; тогда все аналитические мероприятия сводятся к этой цели. Это не просто пугающая концепция, но также претендующая и покушающаяся на герметическое сознание структура, способная заставить чувствовать тревогу и испытывать страх быть замененным этой чудовищной личностью. «Гимны Гомера Гермесу» предлагают расширенный диапазон вариантов за счет того, что показывают двух богов, а позади – две архетипические структуры в психике, которые имеют дело друг с другом в психологии за счет бартера или взаимообмена. Их обмен предлагает иную модель для психотерапии. Один не имеет нужды «познать» или получить глубокое понимание другого, потому что между ними существует психология обмена, которая сама по себе является терапевтической. Самые обширные юнгианские психотерапевтические сосредоточения были зациклены на том, чтобы передвинуть односторонность личности, которая слишком захвачена светом Аполлона; и эта сцена обмена предполагается быть минимальным терапевтическим ответом, способным побудить это поляризованное сознание познакомиться со своей обратной стороной.

Дружба между двумя братьями значительно усилилась, когда Гермес дал обещание, что «Не воровать никогда ничего из имущества Феба, не приближаться и к прочным палатам его». С этим обещанием вырисовывается становление их дружбы, которая, конечно же, умилостивила Аполлона, и он стал готовым любить Гермеса больше всех других. Определение границ их действия, обозначение этих рамок послужило причиной рождения любви, эроса между двумя братьями. Настоящая дистанция была выстроенаю Гермес дал понять, что он тоже способен дифференцировать, и что эта способность принадлежить не только Аполлону. Маркировка границ такого рода между двумя архетипическими фигурами дает нам другой образ, с которого мы можем провести рефлексию на тему эроса среди людей.

Аполлон ответно поклялся:

«То милее не будет ему ни один из бессмертных,

Ни человек, от Кронида рожденный, ни бог.

Превосходным

*Будешь посредником ты у меня меж людьми и богами,

Веры достойным моей и почтенным. Поздней тебе дам я

Посох прекрасный богатства и счастья — трилистный, из злата.

Будет тебя этот посох повсюду хранить невредимым,

* Все указуя дороги к хорошим словам и деяньям,

Сколько бы я их ни знал по внушению вещему Зевса.

Что ж до гаданий, которым ты, друг, научиться желаешь,

Этой наукой владеть не дано ни тебе, ни другому.

Ведает только Кронида великого ум. Поручившись,

Я головою кивнул и поклялся великою клятвой,

Что, исключая меня, средь богов, бесконечно живущих,

Знать ни единый не будет решений обдуманных Зевса.

Что ж до гаданий, которым ты, друг, научиться желаешь,

Этой наукой владеть не дано ни тебе, ни другому.

Ведает только Кронида великого ум. Поручившись,

Я головою кивнул и поклялся великою клятвой,

Что, исключая меня, средь богов, бесконечно живущих,

Знать ни единый не будет решений обдуманных Зевса.

Так не настаивай также и ты, златожезленный брат мой,

Чтобы тебе я поведал Кронидовы вещие мысли……

Но расскажу я тебе и другое, сын Майи преславной

И Эгиоха-Кронида,72 в богах божество-благодавец!

Некие Фрии на свете живут, урожденные сестры, девы.

На быстрые крылья свои веселятся те девы.

Трое числом. Волоса их посыпаны белой мукою.

А обитают они в углубленье Парнасской долины,

Там обучая гаданью. И мальчиком подле коров я

Им занимался и сам. Но отец ни во что его ставил.

Дом свой покинув и с места на место проворно летая,

К сотам они приникают и каждый дотла очищают.

Если безумьем зажгутся, поевши янтарного меда,

Всею душою хотят говорить они чистую правду.

Если же сладостной пищи богов не отведают нимфы,

Тех, кто доверится им, поведут безо всякой дороги.

Их я тебе отдаю. Обо всем вопрошая подробно,

Тешь себе душу. А если гадать ты и смертному станешь,

Часто твоих прорицаний запросит он: лишь бы сбывались!»



Аполлон, выполняющий желание Зевса сделать Гермеса «превосходным посредником меж людьми и богами». Образ хочет сказать, что Гермес сам по себе является посредником и предзнаменователем. Предсказание дает нам ощущение прогноза, предчувствия или предостережения. Мы получаем предупреждение, которое связывает нас с нашей природой, и которое всегда находится в сопряжении с нашей природой.

Самое экстремальное чувство может оказаться каким-то предчувствием, рожденным из нашей природной интуиции: мир Гермеса представляет то, что свойственно человеческой природе. Такой тип предчувствия может быть расценен как манифестация связи Гермеса с естественными человеческими инстинктами выживания. Мы можем представить человека, путешествующего вдоль мрачных жизненных дорог жизни, как под покровительством Гермеса, так и будучи введенным им в заблуждение, а также нуждающегося в инстинктивном чутье для маркировки его передвижения вдоль дороги. Такой тип предчувствие, равно как и покровительство соединяют человека с его природой и превосходят свою природу в необходимый для выживания момент. Когда Гермес появляется в снах и фантазиях, он может быть расценен как предсказание, или покровительство процесса психотерапии, или выражение прогноза, удерживаемого в предчувствии.



В любом случае, Гермес или любой из его атрибутов, появляясь в фантазиях или во сне служат знаком того, что психическое движение констеллировано, открывая дорогу возможностям, которые Гермес может проявить в психотерапии. Я имел дело с одним пятидесятилетним, однобокими и крайне ригидным врачом. Время от времени он приходил меня проведать, будучи переполненным дистанцированностью и подозрением в отношении психотерапии. В конечном итоге, он принес мне простецкий. Во сне он почувствовал что в его саду находились двое незнакомых людей. Он спустился вниз с оружием, но вор внезапно открыл дверь. Мой пациент выпустил все пули в грабителя. Он был крайне восхищен своим поступком как в самом сне, так и по прошествии некоторого времени в пробужденном состоянии, несмотря на мои попытки донести до него, что он стрелял в вытесненную и репрессированную часть себя. Он исчез, и через пару лет я узнал что он перенес инфаркт сердца в серьезной форме. Эту историю я хочу оставить на читательский суд.

Ранее мы обсуждали предварительные аспекты человеческой стороны Гермеса, проявляющуюся в физических реакциях. Аполлону удалось полностью принять то, что до этого он вытеснил. Это большее разграничение зоны действия двух братьев, территоррии каждого, и оно демонстрирует ещё большее принятие друг друга.

Затем Аполлон говорит «Позднее дам тебе я посох». Посох Гермеса или жезл рассматривается с магической стороны. Позже он станет символом медицинского ремесла, так как с помощью него Гермес смог соединиться со сложными исцеляющими архетипами и с Асклепием. Тесность его связи с Асклепием рассматривалась ещё в эллинистические времена и была описана в герметической литературе. Человеческое в Гермесе, которое мы до этого обсудили в отношении тела, сейчас включается в новый аспект жезла, который с помощью прикосновения позволяет разрешить любую сложную задачу и принести магическое прикосновение.

Упоминание магии, магической реальности в psyche и магических ожиданий от целительства и врачевания прошлого не слишком сильно изменилось от примитивного до современного человека. Современный человек, как нам всем хорошо известно, переполнен ожиданиями от чудесного действия новейших лекарств и лазерных лучей, которые его исцелят. Такого рода магические ожидания, в своем самом наиглупейшем и бессмысленном проявлении атаковали сознание людей несколько лет назад, когда весь научный мир сделал из атомной энергетики научную панацею. На самом деле, все дрожат от страха и немощи перед её ужасающим и деструктивным потенциалом. Волшебные ожидания сопровождают каждую, идущую на психотерапию личность, независимо от ее интеллектуального статуса, возвраста, или конфликта, который за ней скрывается. Юнгианская психология отдает должное внимание магической стороне исцеления, где возможно появление волшебной палочки и шаманическим исцелениям в недрах антропологического материала. Также прослеживается волшебный аспект в тех внезапных глубинных познаниях, которые кажутся магическими из-за внезапности своего проявления. 9

Тут есть определенная обеспокоенность на тему того, как терапевт становится идентифицированным с магиеской силой исцеления, вслествие чего психотерапевтическая практика становится пропитанной магическими ожиданиями. Вот в этом месте и проникают в психотерапию шарлатаны, вместе со своими магическими слоганами на тему того, что психотерапия есть путь к индивидуации, или что это есть чистое и прозрачное действо, в то время как архетипические комплексы, накапливающиеся вокруг подобного магического мира отрицаются и вытесняются. Я использую слово «слоган» в данном контексте как нечто, выражающее влечение коллектива к магическому исцелению. Но, увы, не получится сделать слоган из подчиненной функции Юнга, или тем, что Альфред Циглер описал под рецессивнм признаком человека. Максимально продвигаясь вперед, комплексы на тему магического исцеления имеют связь с самим архетипом, но обсуждаются главным образом в отношении того, насколько сильно бессознательное практика идентифицирует себя с этим аспектом архетипа. Порой дохродит и до состояния «одержимости». Я имею ввиду одержимость как один из путей проявления архетипической функции. Например, попробуем представить энергию хирургов, днями и ночами оперирующих пациентов и не испытывающих при этом чувство усталости, тем более в возврасте, когда физические способности имеют тенденцию снижаться; стремление к подобному состоянию я называю одержимостью. Повторюсь, сила рассматривается в отношении идентификации подобного архетипа, и эта идентификация разрушает сам архетип целителя и он перестает функционировать; переводя на язык Гермеса: Гермес уходит со сцены. Терапевту приходиться приложить огромную силу, чтобы исцелить пациента и вырвать его из плена, в котором он всего лишь марионетка в руках беспощадного практика. Такая сила, возникающая из процесса идентификации с архетипом, может быть принята будучи не такой уж и разрушительной по своей сути. Если не быть циником, то можно сказать, что исцеление – большое приключение между пациентом и терапевтом, где есть две истории, две встретившихся во времени больших судьбы. Это синхронистическое мероприятие, – ни хорошее, ни плохое; это судьба, которая должна быть частью того, что мы называем лечением. На каком бы этапе лечения мы ни находились, будь то вопрос экстренности или глубины, этот шанс встречи между терапевтом и пациентом, и мы чувствуем здесь присутствие Гермеса, проявляющего себя как бога дорог, направляющего нашу psyshe и тело в нужным путем, либо заводя в тупик.

Сила, в разрезе процесса исцеления обсуждалась в терминах расколотого архетипа: магическая сила как попытка иметь дело с поврежденным архетипом целителя; но никакое исцеление не способно возникнуть из архетипа, который сам болен и нарушен. Лично я не хочу сейчас зацикливаться на идее расколотого архетипа. Возможно, он способен пролить свет на иной аспект силы, как таковой, или способен более отчетливо показать нам безумие, охватывающее отношения между пациентом и практиком.

Однако, насколько я осведомлен, где сила переходит в исцеление, архетип перестает функционировать и Гермес, создатель связей, исчезает. В реальности, мы знаем совсем мало о силе как таковой, и нам очень сложно принять факт того, что это глубоко укоренившиеся в человеческой природе, использующие и манипулирующие формы жизни, архетипы. Сила, равно как и власть – самый большой вызов в изучении психологии, потому что огромный пласт важных знаний, приобретенных в ходе получения так называемой профессией целителя, может быть превращен в поверхностные представления, которые одержимый практик будет использовать с целью укрепления своей власти над пациентом.

Мой собственный подход к образу Гермеса как к магу был стимулирован современными учеными, которые предложили новые перспективы и идеи на тему того, как дух нашего времени хочет заново постичь то, что подчеркивает слово «магический». Вместо того, чтобы вновь опираться на антропологические данные, сказки и шаманские сказания я предпочитаю пригласить вас вернуться к Френсис Йетс. Она пишет:

«Бруно убежден, что, если он получит систему, заключающую в себе астральный порядок, отображающую изменяющееся положение планет в зодиаке и их влияние на дома гороскопа, то он сможет управлять механизмами природы и тем изменять и совершенствовать душу. Но, как мы уже убедились в предыдущей главе, рассмотрение бруновской системы памяти в качестве магической предшественницы мыслящей машины оказывается делом безрезультатным, и нам не следует останавливаться на этой аналогии. Если опустить слово “магический” и представить мастера оккультной памяти как человека, нацеленного на выявление структуры “архетипических” образов, то мы окажемся в русле одного из направлений современной психологии. Однако и здесь я не стала бы останавливаться на юнгианской трактовке, которая скорее уведет нас в сторону, а не прояснит проблему.»10

Давайте повторим за Мисс Йетс – отбросим слово «магический» и начнем думать в терминах тех самых психических структур архетипических образов. Это могут быть образы принесенные пациентами и внезапно возникающие в процессе аналитической сессии; образы, которые психотерапевт познал в процессе работы, а также те, которые возникли из глубин его собственной памяти. юнгианская трактовка, от которой она стремится отклониться, зависит от линии юнгианской мысли и того, куда она движется: это может быть как филогенетическая амплификация, сказки, шаманские темы и т.д. Данная мысль – «которая «скорее» уведет нас в сторону» или погрузит нас в идентификацию с силой, которую мы уже обсудили; или архетипический подход, где комбинация архетипических образов несут за собой поле для рефлексии, и где Гермес может появиться.

Образ Гермеса и его волшебного жезла создает одну из его епифаний, которая должна быть перенесена в психотерапию, основанную на архетипах. Гермес был сторонником Мнемозины (богиня памяти), а сам он – связи создатель. Эти два аспекта Гермеса могут быть смешаны с архетипическим образом, который лежит в основе слова «магия» и содержит в себе систему памяти в психотерапевтическом процессе, не как что-то лишь кажущееся магическим, а как нечто укорененное, способное побудить психическое движение в памяти. Такая комбинация Гермеса и Мнемозины представляет собой память души с ее эмоциональной составляющей; это то, что делает возможным искусство психотерапии и аналогичного мышления. Мы знаем, что аналогии дополняют рефлексию и больше всего способствуют движению psyche.11

Когда Аполлон говорит Гермесу, что ему не положено изучать предсказания, гимн похоже хочет косвенно намекнуть что предсказания не предстают делом Гермеса, хотя он делает определенные прорицания. Предзнаменования, предсказания и прогнозы – элементы, находящиеся в царстве Зевса и Аполлона. 12Этот феномен появился в Греции в период, когда была историческая необходимость для всех возможных psyche. Это довольно сложно, постичь психотерапию предсказаний, хотя, есть такие psyches, которые могут обрести равновесие только постоянно соотнося психотерапевтический материал, мечты и фантазии с прорицаниями и предсказаниями будущего. Но давайте не будем забывать о том, что этот компонент есть в каждом, он архетипичен.

Тем не менее, Гермес получает возможность предсказывать за счет трёх нимф, урожденных сестер, которые выглядят как пчелоподобные существа. Их образ представляет картину того, как девственная сторона psyche проявляется в Гермесе. Может быть это то, как Гермес соединяется с девственным элементом Артемиды/Дианы и собственно в своем собственном Лунном времени? Может это связь тех трех сестер появляющаяся то здесь, то там, говорящая, то правду, то ложь, в зависимости от количества мёда, которого они хотят получить. Мы можем узреть, что с такого рода предсказанием, правда, ложь и проживание их как неких противоположностей исчезает. Исходя из всего что мы о нем узнали, он ни сколько не заботится о том, где правда, а где ложь.

Пациент может войти в психотерапию с сильной констелляцией подобного рода предчувствий (сильные, девственные, гебефренические компоненты). Он может стремиться дать мед, только мед и только аналитику. В таком случае три девы могут означать регресс, в котором есть место «сладкой» психотерапии, в которой правда или ложь не являются целью. Если аналитик знает о существовании данной констеляции, то он может подойти к пациенту с её стороны и обеспечить лечение. Но если терапевт не подозревает о её наличии, то никакая психотерапия не возможна, безумное девственное время пациента только увеличится.

Это становится очевидно после прочтения нашего пассажа в гимне, что есть какая-то архетипическая смесь в предсказаниях. Это атрибут, разделенный между братьями, хотя каждый имеет свой собственный стиль.

В зависимости от проницательного сознания аналитика, способного понять какой архетип может доминировать над ситуацией, многое в процессе психотерапии может быть спасено. Поскольку наша забота сосредоточена, преимущественно вокруг практической части, то мы вынуждены ввести некое различие между элементами предсказания. Предсказание и гадание может происходить в терапии как аполлоническим, так и герметическим путем.

Интерпретация снов или обсуждения могут быть проведены со стороны аполлонийского гадания. Архетипическая связь аналитика с Аполлоном дает блестящий, практичный и научный контакт с нуждами живущего в psyshe оракула. Но ответ может придти и со стороны предсказания Гермеса. Три диких пчелы, появляющиеся совместно с комплексом Гермеса, управляют звездами при гадании в зависимости от меда, который принес пациент аналитику. Если он не осознает процесс гадания пчел в себе, то начинает требовать больше меда в обмен на предсказания. Он может перестать осознавать ситуацию, которая представляет собой гебефренический контакт. Но если он знает о диком мёде, имеющем место быть в психотерапии, тогда, не смотря на все ребячество, Гермес здесь.

Исходя из разделения гадания между Аполлоном и Гермесом, мы можем подумать, что если в середине трансференционного процесса сопровождаемого Гермесом, со всеми присущими ему комплексами появляется загадка, которая должна быть разгадана с помощью предсказания, , то значит имеет место быть архетипический образ, который имеет отношение к двум братьям. Но в таком случае, герметическая ситуация может быть полностью перенесена во владение Аполлона и его оракула, где существует свой путь предсказания будущих событий.

Аполлон говорит Гермесу, что гаданию трех Фрий могут быть обучены простые смертные. Вероятно он имеет в виду вещи, к которым мы прикасаемся гораздо чаще чем мы думаем, и о которых мы все немного знаем. Но можно предположить, что гадание Аполлона тоже доступно для постижения: интерпретация снов оракула, долгосрочное планирование действий, моральное усовершенствование и т.д.

 

Входить в сношения с Марсом, беседовать с духами,

Сообщать о чудищах моря, составлять гороскопы,

Прибегать к магическому кристаллу, гаданью по внутренностям,

Приближенье болезни угадывать в почерке, видеть

Рок сквозь рисунок морщин на ладони

И трагедию в переплетении пальцев; предсказывать,

Ворожить на чаинках, отгадывать неизбежное

С помощью карт, манипулировать

Пентаграммами или барбитуровой кислотой, расчленять

Примелькавшийся образ на ряд доосознанных страхов

Исследовать матку, могилу, мечту: всё это суть традиционные развлеченья….13

Все это на самом деле существует, как мы уже заметили – у нас правда есть архетипы, которые это все поддерживают. И если они постоянно появлялись на протяжении всей истории человечества, то они и будут появляться в аналитическом кабинете во время сеанса. Мы вынуждены быть осведомленными на тему пути, по которому они приходят, внедряются и заставляют нас следовать.

В завершении гимна, Гермес получает последнее наставление: «..Быть лишь ему одному посланном безупречным к Аиду….». 14Подобное послание нарекает Гермеса стать единственным олимпийцем, способным иметь дела с глубоким и таинственным царством мёртвых; весьма специфическая и важная задача, говоря на психологическом языке. Мне кажется, что мои читатели уже достаточно хорошо знакомы с Гермесом, он и правда подходит под эту должность. Учитывая то, что он один на Олимпе имеет связь с первобытными людьми.

Задача проведения души в подземные миры не может быть недооцененной или вовсе исключенной из психологии, и тем более из психотерапии. Смерть есть смерть – она всегда стоит в оппозиции к жизни, независимо от нашей культуры и её систематических попыток вытеснить данный феномен из человеческой психики. Подобная репрессия заканчивается плохо. Ещё в 5 веке Эсхил разглядел подобные посягательсвтва на смерть в Прометее.

«Да, я избавил смертных от предвиденья смерти.»15

 

Это внушительное событие, которое теперь, глядя назад, выглядит пророческим; это также позволяет нам увидеть источник этой исторической репрессии и его повторное внедрение на протяжении всего христианства. На протяжении наших дней, смерть вытеснилась глубоко настолько, что ритуалы, эмоции, и сентименты окружающие смерть, со всеми сопровождающими её оразами, практически полностью исчезли. Традиционные религиозные ценности на тему смерти потерпели поражение и рассыпались; этические и моральные ценности, которые оценивались на примиивном уровне разделения понятий рая и ада не оправдали себя; стремление человека разделять все на оппозицинонное – черное и белое, также не дало плодов. Все эти, свойственные западному человеку религиозные ценности рассыпались. Но на освободившемся пространстве не выросло нечто, способное направить человека в отношении психической жизни, эмоций и патологии. С времен Средневековья, религия больше была озабочена светской жизнью, нежели религиозными мистериями на тему жизни и смерти. Смерть больше не является проблемой религиозной общины. Современный человек остался один перед лицом смерти – факт, который мы должны принять. Но если мы посмотрим на его страдание со стороны психологии глубин, то увидим этот процесс как человеческое обретение, потому что там получает свободу сделать смерть своим собственным образным и интимным сосредоточением, лучше познакомиться со своими видениями и эмоциями на тему смерти, и вследсивие этого обогатить свою психическую жизнь. Сейчас это особенно важно, и моя основная цель – предоставить смерти достойное, центральное место в психотерапии.

Та же самая свобода позволяет мне представить смерть в той «черное ночи» намекая на содержание Гимна; разрешает моему собсвенному примитивному «прочтению» того ночного времени как будто это есть часть мифического мышления первобытного человека, наполненной страхом и ужасом, осознающей смерть как смерть, опустошительный шок который принес первое осознание себя, шок, который начал превращать его в человека – перерождая инстинкт в рефлексию, начало психической жизни, культурные и религиозные убеждения.Историки, занимающиеся изучением первобытной истории, палеонтологии, антропологии, а также бихевиористы и биологи предоставили нам достаточно материала, чтобы представить, насколько внезапно осознание смерти, как силен был шок для человеческой природы, что он послужил созданию специфического человеческого сознания, – рефлексия на тему смерти, ритуальное жертвоприношение, создание ассоциаций между ритуалом и зарождением нового сознания, начало мифического мышления и поэзии. Но давайте растянем наше воображение ещё сильнее и постараемся представить того самого первобытного человека со стороны его осознания смертии и под давлением ео воображения, как он начинает говорить свои первые слова. Смерть становится уже не просто животным материалом, а тут вступает в дело говорящий миф. Я хочу увидеть это специфическое осознание смерти как важного аспекта комплексов, способствующих психо-биологическим изменениям, которые породили речь. 16Я считаю, что эта попытка проникнуть в темное время вызвана интуитивно, преследуя мой интерес расширить психотерапию за счет помещения смерти в центр. В то же время, темное время может быть представлено как царство в нашей природе, где воображение имеет глубокие корни, где первобытные образы как мы сейччас называем – мобилизуют наши инстинкты и психоэмоциональные реакции подобно другим психоэмоциональным реакциям. 17

Удерживая в уме этот воображаемый подход к смерти и речи, его психическое созание, позволим себе повернуться в сторону современной психологии. Исторически, научное мышление под давлением ментальных болезней взялась за человеческую потребность «изучить» психикую Отношение между причиной и следствием стимулировали новый интерес в психической жизнию В то же время, большое количество знаний было выстроено вокруг того, что называлось «психиатрической культурой». Насколько же она сильный имела вес той культуре, что это стало историческим комплексом в наши дни, будучи также подверженной географическому, рассовому, религиозному и историческому давлению и конфликтам. Это становилось несомненно важным комплексом. Мы рассмотрели только как это стало самой могущественной линзой, через которую можно постмотреть на человеческую природу и поведение. Это становилось необходимо. На более примитивном уровне, психиатрический культурный комплекс объясняет множество психотерапевтических концепций, не говоря уже о фармацевтических препаратах, ежедневно появляющихся в нейро-химических лабораториях.

Век приближался к концу, этот психиатрический комплекс оказал влияние на весь мир, но необходимо отметить, что в большинстве своем он затронул людей, которые были профессионально вовлечены в него. Мир все больше и больше наполняется изобилием различных теорий и терапевтических техник, но комплекс продолжает расширяться. Также как и с другими комплексами, мы можем отождествиться с ним, полностью упустив его осознание, можем стать одержимыми и т.д. Более того, как и любой другой комплекс, он может быть деструктивен, и иметь с ним дело мы сможем только согласно тому, как нас учил Юнг: за счет его окружения, или, как обычно поступал Гермес, за счет нахождения одной ногой в нем, а другой – за его пределами. Это очевидно, не смотря на то, что многие студенты-психологи стали одержимыми из-за чрезмерного погружения в теории и комплексы. Либо иметь дело с ним за счет самого привычного пути работы с комплексом: посредством власти. Сейчас власть замещает или встает на место того, что должно стать нашей главной зоной сосредоточения – psyche. Единственным шагом на пути примирения с этим комплексом, единстенным способом защитить нашу psyche – постараться удержать правильную дистанцию от него, и герметично обворовывать его, или аккуратно совершать с ним обмен.

Есть еще другой древний элемент в психиатрической культуре, более сильный и архетипически определенный в сравнении с тем, как к нему относится современная мысль: Пуэр Этернус; кто-то может даже не отличать эти элементы и слить их воедино. Только Юнг и его последователи уделили Пуэру заслуженное внимание, только они видели его с позиции двуглавого архетипа. В оппозиции пуэра –сенекс, детство и юность в оппозиции взросления и старости. Сейчас я хотел бы рассмотреть пуэра, противопоставляя его хтоническому Гермесу, посланника царства мёртвых, который мог бы стать связующей нитью между пуэром и сенексом, одновременно оставаясь противоположностью летающего пуэра.

Только в терминах этой смеси взятых вместе научного ума и летающего пуэра, со стороны которых мы сможем получить более психологический взгляд на комплексные правила психиатрической культуры и изучение психологии. Причина ментальных болезней скрывалась в детстве, по-крайней мере к такой идее склонялись пионеры психологии. Персональная детская история претерпела некое страдание, которое породило импринт, отразившийся на психологии. Такая теория закрепила идею о том, что причинность основных проблем ограничена детским возврастом. Большинство представителей психиатрической культуры, психоанализа, и больше чем несколько последователей Юнга сфокусировали свой интерес преимущественно на детстве, что погрузило их в сложный комплекс научного мышления и подчинению puer aeternus, которые и представляли собой два доминирующих компонента психиатрической культуры. Такой фокус на детстве может быть рассмотрен как проекция пуэра, дающая карт бланш науке. Глдя на этот комплекс более психологически, это может быть рассмотрено как современный культ старому религиозному пуэру, сегодняшняя наука у алтаря пуэра, перверсия поклонения вне контекста. Говорю вне контекста потому, что мы живём в мире уже архетипически расбаллансированном, за счет доминирования возвышающегося пуэра. Здесь этот архетип может быть рассмотрен как важный аспект правящего коллективного сознания (о чем свидетельствует вся история западного человека), представляющего собой извращенную психологию или явное безумие. Более того, доминирующая сила пуэра в области психологии не подразумевает присутсвия других психологических концепций, даже в юнгианской психологии большей части трудов Юнга еще предстоит найти свой курс. Для пуэра познавательно только то, что подходит под его архетипическую конфигурацию, означает что какие-либо знания, приходящие из иного архетипа, автоматически переносятся в его собственное puer aeternus видение. Он может видеть это только сквозь призму своего ветренного сознания. Это сознание, которое способно постичь множество теорий и психологический концепций, но из-за своей поляризации, он крайне далек от того среднего сознания, которое делает психотерапию возможной. Тем более далек он от психотерапи, основанной на образах Гермеса, сопровождающего душу в царство мертвых и на множестве других метафор, которе ему свойственны. Психология противоположностей далека от сознания puer aeternus.

Есть ещё один компонент, который мы можем добавить в список интересующиз нас: когда современные студенты психологии фокусируют свое учение на детстве как причине ментальных болезней, они налагают на свой интерес ограниченность медицинской традициию Сейчас медицинская практика лечит в терминах специфических заболеваний, и она зафиксирована мифологически в Асклепии, в его «первородном грехе» отвержения Аида, а также отвержения, которое приводит к спасению конкретной жизни из рук смерти и искусственного продления жизни в рамках достижения медицинской цели. Но в то же время, этот компонент блокирует любой доступ к психотерапевтической части на тему того, что может принести большую динамику психической трансформации: смерть как древний физический двигатель; даже если она вызвана болезнью, которая, в свою очередь, была вызвана семейной историей. (персональный комплекс). Мы начинаем замечать что есть серьезное архетипическое расхождение между традицией лечения и психотерапией, обеспокоенной смертью, с её хтоническим, способным провести в царство мертвых Гермесом.

Позволим себе обратить внимание на то, как два наиболее важных в психотерапии человека в своем столетии подходили к смерти, в общем говоря, в отношении снов. И здесь позволим себе напомнить что материал снов является самым приближенным выражением того, что происходит в нашем бессознательном, наша идентификация, иррациональное, тень нашей натуры и т.д. Сны дают нам информацию, ясно, неясно, в загадках о нащем психологическом состоянии, направлении движения нашей psyche, и даже прогноза нашей жизни. Первым делом, давайте помотрим как Фрейд прослеживал сны, в которых присутствовала смерть. Его взгляд на первичные образы в той области, где он был первооткрыватель оставили неизгладимый импринт, глубокое влиние которого мы увидим позже. Давайте представим себе состояние Фрейда, который представлял смерть родительской фигуры, или брата, ил близкого друга как выражение загаданного желания! Представьте себе, какое огромное чувство вины он испытывал, не говоря уже про парализацию его psyche и воле, которую аналитик должен держать в руках . Фрейд был продуктом чужеродной рассовой и религиозной традиции; его взгляд на смерть как на исполненное желание было всего лишь доступным подходом поддержать ценность его теории на тему комплекса Эдипа; его интерпретация смерти во сне перетекла в интерес и теории на тему детстваю Поэтому, в том первом импринте, чувство вины повлекло отразившуюся на современной психологии историческую ошибку, и метафорический посыл смерти к psyche был потерян.

Юнг подошел с другой стороны, он основал главную концепция психотерапевтической психологии на изменениях среднего возвраста, и появление смерти во сне для него идентифицировало инициатическое движение, как подготовку ко второй половине жизни и зарождение более тесного знакомства и дружбы со своим окончанием жизни. Такое интуитивное видиние середины жизни и попытка подготовиться к смерти явсляется более психическим, нежели сокращенная и узконаправленная фокусировка на детствою Конец важнее начала. Юнг подвинул сны со смертью в предполагаемые гипотезы, в эсхатологические концепции, вызванные историей западной культуры по отношению к бессмертию души и загробной жизни. Современные ученые проследили корни возникновения подобных концепций – они ведут к первобытному шаманизму и объясняются тем, что были ассимилированы с Пифагорейскими и Орфейскими доктринами, а такде с поздней восходящей стороной христианства. Похоже Юнг психологически находился в подобной позиции.

Способ в котором Фрейд и Юнг выражали свою работу со снаи дает нам взгляд на важный аспект их псише и личностей; также в психотерапии, пациентская концепция смерти – как он фантазирует свои образы смерти, свои эмоциональные реакции в ее направлении – делает картину, которая может быть рассмотренна как диагноз, или, говоря по другому, как его psyche, а так же как прогноз его психического развития. Сами по себе, сны со смертью предлагают целый спектр возможной ранжировки от самого диагноза и психического развития, до глубинной психологии или ее выводов.

Архетипически и психотерапевтически, выбор Гермеса как проводника в подземное царство имел очень разную коннотацию по отношению к основной концепции Юнга и Фрейда. «Архетипический» означает что это принадлежит человеческой природе: мы все имеем Гермеса в качестве проводника души в царство мертвых, и концепция его дел варьируется с каждой отдельной личностью, ее психическим наполнением, религиозным, культурным контекстом, сложностью харакктера, или с различными фантазиями, образами, эмоциями и чувствами, сосредоточенными вокруг смерти. Более того, смерть может быть понята как постоянное в psyche, и сны о смерти прикасаются к нашему животному, инстинктивному, примитивному и мифическому комплексу. И я заинтересован в том, чтобы прикоснуться посредством снов к старейшему из наших комплексов, который возник еще с тех самых времен. Психотерапевтически, это означает что образ смерти может возникнуть в процессе терапии в любое время и в любом месте, даже на самом первом сеансе, независимо от возвраста пациента и диагноза – будь то патологическая депрессия или нет, вызвана она недавно произошедшей смертью или это смерть из прошлой жизни, оставившая свой след в памяти души. Появление смерти в психотерапии является свершением. У неё свое понятие актуальность и свои эмоции, и, благодаря своей глубине она предлагает пациенту переосмысление, не имеющее параллелей и аналогий. Тем не менее, это может сбить с толку даже самого умного и опытного психотерапевта. В целом, уже существует определенное стереотипное отношение к смерти; аналитик пребывает в ригидном состоянии, будучи стесненным его собственной культурной концепцией, поэтому он не может ответить воображением, которое может соответствовать образу смерти, созвучному пациенту. Более того, странность образов смерти может переместить анализ в конкретизацию возможной актуальной смерти, инструмент восходящий из эмоций которые несет мир, «смерть» и от этого аспекта целителя архетип концентрирует смерть, которую мы уже упоминали.

Гермес как посланник царства мертвых позволяет нам также совершить подход к депрессии как к постоянному уровню в нашей природе. Мы знаем что психический образ смерти и депрессия являются крайне схожими и часо пересекаются. Если архетипически, парящий puer aeternus находится в опозиции к внутренней смерти, тогда очевидно что он стоит и в опозиции к депрессии. Когда Пуэр доминировал над нуждами сознания противостоять смерти в религиозном чувстве, это есть средняя тенденция выпрыгнуть из эмоциональной реальности смерти. Религиозная история западного человека была больше сконцентрирована на воскрешении, нежели на смерти. В аналогичном пути и более ежедневном терапевтическом контекст, когда депрессивная сторона нашей натуры требует присутствия в жизни, летающий пуэр стремится отклонить это присутствие – он настаивает на том, чтобы оставаться в депрессии или предвкушает мгновенно пост-депрессивные шаги; типичный пример как пуэр двигает любой взгляд или опыт в свой собственный архетипический дизайн, который раскрывается в завышенной вычурности и в то же время печаль ограничивает его видение.

Западный человек склонен в направлении активности и предвзятость, которая склоняет его видеть в смерти и депрессии как архетипически, так и как часть своей природы. Современная медицина видит время, когда исцеление понималось в терминах отдыха в санаториях, на пляжах, в горах; в смысле некоторой паузы, котороая позволит непрямо обеспечить доступ к депрессии, как к чему-то отдаленному и ветхому в прошлом. Мы живем во времена, когда исцеление понимается в терминах мероприятий выходного дня,с гарантией того, что пациент сможет вернутьсяк своей прежней активности к утру понедельника; с точки зрения психотерапии в рамках некоего марафона на выходной, с гарантией быстрого устранения зависаний. На вершине горы человеческих мероприятий, исцеление сводится к упражнениям, бегу, и прочих занятий, подходящих под слоган, обещающий лучшую жизнь, более крепкое сердце и более долгое счастье. Другими словами, тотальное неприятие ассоциации болезни с депрессией, и необходимости проведения герметического косвенного погружения в депрессию

Это место распространено в нашем современном технологическом обществе, определенное исцеление, которое не позволяет даже минимальное время посвятить psyshe и позволить рассказать ей , что происходит с нашей собственной природой и телом. Отдохнуть, отлежаться и расслабиться – становится самым сложным достижением. В реальности нам нужно для настроение «воскресенье, кровавое воскресенье», чтобы получить капельку депрессии, которой так не хватает. Без депрессии, мы не сможем; это базовый компонент жизни; она архетипична. Депрессия становится отчаяной, она ищет любой доступный выход чтобы стать легко заментой в психологичееских событиях и конфликтах, а также психосоматических условиях.

Только малая часть целителей обеспокоена этой ситуацией: плюс психотерапевты, кто в своей стандартной работе, включая медленное скрытое движение психики, процесс скользящий вниз, депрессия является центром любого процесса исцеления.

Тем не менее, депрессия также является болезнью, согласно её показателям и сложности проявления в человеке. Это может быть психическая депрессия, знак серьезного психосоматического заболевания или неизбежной смерти. И рассматривая депрессивное состояние, множество приборов и средств, созданных «психиатрической культурой» были ранее упомянуты – от электро шока до последних антидепрессантов, которые мы не можем игнорировать.

С уважением к депрессии, мой интерес адресован к практикам, не к пациентам, потому-что тот психотерапевтический взгляд на это зависиь отосознания депрессии аналитиком, включая его собственную. Чтобы понять что последний образ гимна намекаетдля терапии депрессии и чтобы помочь образу Гермеса вступить в дело с ним, наряду с архетипическими ограничениями образа, полезно иметь еще антропологический и культурный. И хотя, как уже упоминали, что основную часть знаний по психопатологии игнорировать нельзя, терапевт должен заметить что депрессия есть естественное выражение конкретных комплексов в согласии с природой каждой персоны и ее психического контекста. Но, сново мы должны осознавать только как сложно это для нас, принять нашу природу. Юнг считал депрессию крайне важной для исцеления, и те из нас, кто сможет получить выгоды от ее уроков, знают, что психологическое движение и становление депрессии связаны. Это так же как если бы природа взяла небольшую паузу, чтобы сделать возможным для сознания увидеть новый неосознанный контент.

Сейчас позволим себе образно сконцентрироваться на царстве, где Гермес является проводником, способным провести нас не только для знакомства с метафорой, но и также привести нас в направлении к компенсаторной психотерапии. Самый стандартной компенсацией к нашей односторонности являетс быть обнаруженным в двойственном метафорическом образе между депрессией и смертью. Там может не быть психической трансформации без компенсации противоположностей. Сейчас, в психотерапии сегодня, мы повторно противопоставлены с людьми, которые живут как-будто у них нет тела; как-будто бы их тело полностью отделено. Мы знаем, что исторические, религиозные репрессии, философские концепции и что не мало важно, современные технологии отдалаяют нас от того, что должно было быть психическим – от нашего тела. Это очевидно нелегко признать, что наши болезни пребывают в теле, так же как и наша psyche. Кажется, что главной целью психотерапии, в таком случае, является, пропитать наше собственное тело чувством жизни. Кажется что это легко достяжимо, особенно сегодня, когда вокруг тела сосредоточилась вся индестрия моды. Но, если мы обернемся назад и посмотрим на то, как история отвергала психическое эмоциональное тело, как и саму депрессию, то поймем что задача на самом деле очень сложна.

Из классической литертуры и науки, концентрирующейся на Дионисе, 18мы подчерпнем что он бог, которые стоит за психическое и эмоциональное тело, так же как за ощущение собственного тела. Как мифологически, так и исторически. Дионис является самым отвергнутым из всех богов. И мы знаем, как систематически западный человек отвергал свое эмоциональное тело, из-за направленной на християнские ценности идеологии. Поэтому мы можем взять образ Диониса как метафору для репрессированного физического и эмоционального тела, о котором мы немного знаем, и который принадлежит к образам, окружающим Гермеса как посланника в царство мертвых – мертвых тел, неживущих тел современных людей.

Какие бы спекуляции не гуляли на тему того, что Дионис и Аид равны, ассоциации внедрены в дружбу, которую мы делаем между смертью, депрессией и психическим телом. ( тело может чувствовать psyche). Здесь, где Гермес входит, сопровождая душу в подземный мир, есть образ, который внедряет гравитационное движение. Здесь, конечно нет гаранитии достижения этого компенсаторного движенияв направлении физического тела, к созданию почвы где наши психосоматические страдания будут не настолько ужасно отделены, но если это случится, то будет свершением Гермеса.

Психотерапия, заинтересованнвя в движении psyche в теле требует, как проработки герметического сознания, знакомства с герметическим таймингом и скрытностью, разумно лёгкого отношения к депрессии, непредвзятых идей, но и положиться на слова и образы, в согласии со смертью как первого психического двигателя. Если смерть является источником религиозного, мифического и поэтического вдохновения, то когда смерть перекладывается в слова, происходит терапия речью, лечение словом. Имея такое глубокое значение, где мимика и слова могут быть поняты как лечебные сами по себе, необремененные историей. И там гле возможно свершение дерапевтического диалогаю который затронет фундаментальные комплексы – смерти и речи.

Термин psychologia означает буквально, psyche руководящую самой собой, и в этом есть специфические эмоции. Последний образ Гомера в «Гимне Гермесу» подходит очень хорошо под принципы психологии: Гермес возводящий psyche в ее собственную сущность, без какого -либо постороннего вмешательства.

 

.

 

1 Мартин П.Нильсон. History o f Greek Religion, trans. F.J. Fielden (W.W. Norton: New York, 1964) рекомендована интересующимся на данную тему слушателям.

2 Артур Эдвард Уэйт The Hermetic Museum (Robinson &Watkins. 1873) Vol.I

3Вальтер Отто, Гимны Гомера, перев. О.С. Ракитянская (Издательство «Владимир Даль»), стр. 149.

4 Ibid., p. 107

5 (Aris & Phillips: Warminster, 1978), Часть 1, “Вступление.”

6 У.Б.Станфорд, Greek Tragedy and the Emotions (Routledge & Kegan Paul: London, 1983), p. 35.

7 Вальтер Отто, Гимны Гомера, перев. О.С. Ракитянская (Издательство «Владимир Даль»), стр. 137.

8 32. C W 5, para. 682.

9Альфред Циглер, Archetypal Medicine, op. cit., “Theoria” (Spring Publications: Dallas, 1983).

10 Yates, The A rt o f M em ory, op. cit., p. 319

11 Рефлексия посредством подбора аналогий и искусство риторики является основой Западной культуры. В Илиаде, когда Агамемнон послал своих трех посланников – Одиссея, Феникса и Аякса вымолить прощение и у Ахиллеса и убедить его вернуться к бою. Только Феликсу удалось вернуть его, за счет принесения аналогии Милеагра. См.Джодрж А.Кеннеди. CLassical Rhetoric and its Christian and Secular Tradition from Ancient to Modern Times (Croom Helm: London, 1980), pp. 11-15

12 H.W. Parke, Greek Oracles (Hutchinson: London, 1967).

14 «Гимн Гомера Гермесу»

16 Современные человеческие исследования на тему того, как человек стал человеком и учения на которые полагаюсь я, несомненно, являются привлекательным объектом для размышления и спора. Основной литературный интерес направлен на объяснение оригинальности человека за счет способности воспроизводить речь. Я хочу предложить рассмотреть идею, согласно которой, осознание человеком своей смертности является самым важным ингридиентом. Это свойство является самым невообразимым, метафизическим и психическим, не смотря на все спекуляции на этот счет..

17 Э.Р.Доддс, Греки и иррациональное

18 Для тех кто не знаком с литературой о Дионисе и его связи с эмоциональным и психическим телом, я рекомендую книги А.М. Линфорт, The Arts o f Orpheus (Univ. of California Press: Berkeley, 1941), Особенно главу V, “Myth of the Dismemberment of Dionysus”; В.Б. Стэнфорд, Greek Tragedy and the Emotions (Routledge & Kegan Paul: London, 1983).

 

 

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

архетипы и символы, мифология, гностицизм

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"