Перевод

Том 3. Обратители законов. Глава 3. Революция и остроты Филадельфия 1776 - Чикаго 1968

Исторические хроники иллюминатов

Роберт Антон Уилсон

Исторические Хроники Иллюминатов

Том 3 Обратители законов

Глава 3 Революция и остроты

Филадельфия 1776 - Чикаго 1968

 

Детское горе вспоминается

с легкой иронией

 

Четвертого июля в Филадельфии было так жарко, что у всех слегка кружилась голова. Позже Шеймус Муаден часто думал, что головокружение объясняет безумие, которое совершил в тот день Континентальный Конгресс, даже если попойка объясняла еще более безумные поступки, которые совершил он сам.

Но утром, блуждая во влажной, грязной, совершенно невыносимой жаре словно человек, пытающийся плавать в желатине, Шеймус имел лишь смутное представление о том, что вообще существует какое-то новое изобретение, называемое Континентальным конгрессом. Он пересек Делавэрский залив на пароме из Балтимора, чтобы найти работу получше, чем предлагали рыбацкие лодки, - Господи, да он уже сыт по горло рыбалкой в Ирландии, Дун-Лэаре, - и его внимание было приковано к домам, которые выглядели достаточно богатыми, чтобы позволить себе прислугу. Шеймус служил у Бэбкоков в Англии, и это было куда менее гадко, сыро, жалко, и вообще безнадежно, чем гоняться за проклятой рыбой в лодках в несусветную рань, когда сухопутный человек еще может лежать в постели и храпеть.

Шеймус, конечно, знал, что Континентальный Конгресс обдумывает, что делать с Англией, - тема, которая когда-то волновала его самого, когда он был моложе. Больше это его не волновало. Что делать с Англией, по его мнению, было вопросом, равным по глупости вопросу, что делать с законом тяготения. Ты либо пережил ее, либо она тебя убила. И ничего с этим не поделать. Деревья по всей Ирландии были декоративно увешаны черными смолистыми телами — их смолят, чтобы они сохранились как предупреждение другим храбрым молодым дуракам, которые могут счесть, что можно что-то сделать с треклятой Англией.

В тот день у Шеймуса были самые яркие кирпично-рыжие волосы в Филадельфии - рыжие волосы были общей чертой в Лейнстере, где он родился, из-за неутомимой энергии королевских О'Нилов от Тары в щедром распространении их благородного семени, включающего некоторые особо отборные доминирующие гены Бриана Бору. У Шеймуса также был правый, почти утративший зрение, глаз из-за того, что с ним однажды сделал британский солдат, и постоянная нечистая совесть из-за того, что он сделал позже с британским дворянином по имени Бэбкок, нанявшим его. И, клянусь Святым Павлом, Петром и Патриком, в этом адском климате к полудню у него также была жажда, как у Моисея и всего воинства израильтян после сорока лет блуждания туда-сюда по клятой пустыне в поисках Земли Обетованной.

Никто в больших домах не хотел нанимать больше слуг; многие из них, что было неведомо Шеймусу, уже подумывали о бегстве в Канаду. С каждым часом жара становилась все более адской, а жажда Шеймуса росла, как у мужского копья, когда коллин ласкова с ним. Он нашел трактир под названием «Козел и циркуль» - названный, очевидно, в честь знаменитого лондонского магазина воды для полоскания горла - и заказал пинту пива.

Господи, - подумал он, когда выпивка ударила ему в желудок, - я позеленел, стал отвратительным и каким-то гротескным и приближаюсь к ужасному за неимением пива. Даже если это было только слабо сваренное пиво, которое пьют американцы, и ему не сравниться с Гинесс Экстра Стаут, это было, конечно, лучше, чем ткнуть в глаз острой палкой.

Паб был почти пуст в этот час. Над баром висела табличка: СОБАКАМ И ЖЕНЩИНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Напротив этого утонченного остроумия на стене над окном висел флаг со свернувшейся змеей, готовой броситься, и лозунгом: НЕ НАСТУПАЙ НА МЕНЯ. На боковой стене висел портрет обнаженной женщины в эротическом экстазе с лебедем. Кусты вокруг них были зелеными, как флаг, женщина была роскошно сложена, но имела оранжевую кожу, лебедь был белым, как муслиновая простыня, а небо пастельно-голубым, что обычно можно увидеть только в жилете денди; Шеймус готов был поспорить, что парень, который это нарисовал, никогда не слышал слово «кричащий». На четвертой стене висела табличка, гласившая, что здесь ЗАПРЕЩЕНО ИГРАТЬ В АЗАРТНЫЕ ИГРЫ И НЕЦЕНЗУРНО ВЫРАЖАТЬСЯ, И НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ТАСОВАТЬ ГРЕБАНЫЕ КАРТЫ.

Трактирщик был краснолицым, дородным человеком, похожим на тот тип горлопанов, которые рассматривали бы все эти декорации как блестящие дополнения к домотканому шарму своего заведения. Он, вероятно, сам с большим довольством выбирал каждую из них.

В темном углу сидела загадка в голубом шелковом костюме европейского джентльмена, шевельнулась, поднесла стакан со стола к губам. Звякнувший бокал был возвращен на стол, и солнечный блик прокрался в окно так же бесшумно, как вор-домушник, чтобы внезапно вспыхнуть золотым пурпуром на красном вине.

Послышался короткий вздох; резко последовало незначительное движение.

- Проклятая погода, - донесся из тени культурный, континентальный человеческий голос.

Шеймус с удовольствием принял предполагаемое приглашение.

- Конечно, сам дьявол с гордостью назвал бы этот город адской прихожей, - сказал он. - Но ему пришлось бы снизить температуру, если бы он хотел сделать хоть какую-нибудь чертову работу.

Фигура вышла из тени, улыбнулась; Шеймус увидел галантные усы и козлиную бородку. Итальянская кожа, глаза, которые выглядя глубокими и, кажется, пропускают не больше, чем коллектор безнадежных долгов.

- Вы из Ирландии, a chara, - протянул итальянский голос.

Шеймус был удивлен ирландской фразой; он никогда не мог представить, что кто-то за пределами Ирландии может хотя бы поверхностно изучить язык. Он подобрался и небрежно протянул:

- А вы из Рима, caro mio.

Если он может вытащить из себя ирландский, то я могу немного освежить в памяти Italiano. Было странно, однако, внезапно подумать, что a chara и caro были как-то связаны, и оба были сородичами латинского caritas и английского «charity» и «caress».

- Рим достаточно близко, - сказал незнакомец. – На самом деле, это Неаполь. Мировая столица коварных креветочных соусов и еще более утонченных ассасинов. А вы из Дублина, или это Брей?

- Из места, о котором вы, вероятно, никогда не слышали, - сказал Шеймус. - Дун-Лэаре.

A chara, caro mio, caress, - думал про себя Шеймус, - но как насчет charisma и cardiac, и, возможно, coeur в Кер-де-Льон и courage?

- Форт короля Лэаре, - протянул тот, также работая над этимологией, но глаза все равно не пропустили бы муху, приземлившуюся на ухо Симуса. - В девяти милях к югу от Дублина. Тамошний вид на море напомнил мне Неаполь, на самом деле. Дандолк, Дандрум, Дун-Лэаре -когда-то в этой части Дублинского залива было много фортов.

- Ты путешествуешь по миру, верю. Обычно в Дун-Лэаре никогда не бывает никого, кроме английских солдат.

- Но ваш стакан почти пуст. Вы позволите мне?

И Шеймус, держа перед собой бесплатное пиво, протянул руку и вежливо произнес: «Джеймс Мун», про себя все еще задаваясь вопросом, что за итальянец мог посетить такое богом забытое место, как Дун-Лэаре, и изучит ирландский язык, на котором сами ирландцы больше почти не говорят.

- Сигизмунд, эм, Малатеста, - сказал тот, крепко, но коротко пожимая ему руку. - Джеймс Мун звучит как Шеймус Мун дома, в Дун-Лэаре?

Итак, Шеймус несколько раз повторил «Муаден», а после «Му-хен», «Му-хан», «Му`он» и прочих приближений этот парень, который хотел, чтобы его называли Малатеста, - Шеймус заметил колебания здесь - чудесным образом сделал все правильно, чего не удавалось ни одному англичанину.

- А что вы делали в Дун-Лэаре? - наконец спросил Симус.

- То же, что и здесь. Писал немного музыку, возился с несколькими механическими изобретениями, которые никогда не работают, и вообще избегал серьезных мыслей или вовлекался в серьезные проблемы.

Малатеста потягивал вино и смотрел вдаль.

- Возможно, вместо машин мне следует изобрести чертову новую заправку для салата. Это единственный верный путь к бессмертию в нынешнем столетии.

И я не настолько глуп, чтобы в это поверить, подумал Шеймус. Это был, конечно, джентльмен, но протяжная речь и осторожная поверхностность были всего лишь игрой, маскарадом. Этот парень угостит тебя выпивкой по доброте душевной, но не после того, как выдаст какие-либо секреты. И эти глаза смотрели, как ласка на курятник. Сигизмунд «эм, Малатеста» не всю жизнь вел жизнь джентри: на это можно поставить корону. Но эти неаполитанские парни слыли единственными в Европе, кто мог надуть голландского банкира.

- Я сам не шарю в механических штуках, - любезно сказал Шеймус. - И моя жизнь не научила меня салатам и чему-то подобному. Но я люблю хорошие мелодии.

- И что вы об этом думаете? - Малатеста пропел несколько тактов, и Шеймус резко сел. Малатеста еще немного помычал, потом остановился.

- Я утерял ее здесь, - сказал он. - Когда-нибудь я закончу ее, если вообще работа над произведениями искусства вообще бывает завершена. У меня есть теория, что большинство из них просто забрасывается в отчаянии и предоставляется общественности как личная горькая шутка. То же самое можно сказать и о заправках для салатов, даже если повара и кажутся более преданными своему делу людьми, чем творцы искусства.

Мелодия была вариацией на тему Дерри Эйр, но более печальной и в каком-то смысле более навязчиво хрупкой, чем оригинал. Это было детское горе, о котором вспоминаешь с легкой иронией.

- Господи, чувак, это твое?

- Нет. Она принадлежит Ирландии. Я просто добавил свою собственную интерпретацию. Композиторы-неофиты берут взаймы, но в моем возрасте неприкрыто воруют.

- После этого, - твердо сказал Шеймус, - моя очередь покупать напитки. Тебе все еще красное вино?

- Неизлечимая Неаполитанская привычка. Кроме того, мой дядя продает именно это вещество. Однажды я прострелил человека из-за него, но, несмотря на это, оно мне все еще нравится.

Возможно, этот тип пил дольше, чем предполагал Шеймус. Он казался тем, кого ирландцы называют классным парнем, но по-настоящему классный парень не допустил бы такой случайной стрельбы.

- Тебя все еще ищут в Неаполе? - спросил Шеймус за их новыми напитками. Это прозвучало как обычный вопрос.

- О нет. Это была дуэль, и я только ранил парня — я не убил его. Но это было давно. Никто больше этого не помнит. В Неаполе дуэль забывается так же легко, как супружеская измена. Чтобы стать действительно бесславным, вас должны подслушать во время выражения особых сомнений относительно Святой Матери Церкви.

- Однажды я чуть не убил человека, но с неба упал камень, я стал суеверным и потерял из-за этого живот. А после этого я слышал от ученых людей, что камни не могут падать с неба.

- Нет ничего легче, чем стать ученым человеком, - сказал Малатеста. - Просто суешь нос во множество книг и никогда не поднимаешь глаз на окружающий мир. Ученые мужи почти так же занудны, как респектабельные женщины.

- Ты не уважаешь ученость?

 - Я уважаю людей, чьи изобретения действительно работают, чего никогда не делают мои. И еще я уважаю остроумных женщин, всех кошек любого пола, этих странных виргинцев, которые выигрывают в карты, не обманывая - этому не научился ни один неаполитанец, - и любого скрипача, который будет следить за партитурой вместо того, чтобы предлагать «интерпретацию».

- А что привело тебя в Америку? Я прибыл искать работу.

- Я прибыл, чтобы избежать работы. В высших кругах есть люди, которые хотят, чтобы я выполнял их чудную работу. Это становится столь же утомительно, как двустишия мистера Поупа. Я планирую поехать в Новый Орлеан и жить в борделе. У меня есть основания полагать, что это пойдет на пользу моей музыке или моей попытке создать новый экзотический салатный соус. Поскольку мои изобретения по определению эксцентричны, я рассматриваю их как хобби. Сама жизнь может быть хобби, так как она также кажется эксцентричной при ближайшем рассмотрении.

После этого, можете быть уверены, Шеймус сделал большой глоток своего второго пива.

- Некоторые могут делать все, что им заблагорассудится, - осторожно сказал он, - а некоторые так отчаянно нуждаются в этих проклятых деньгах, что ради них грабят и перерезают горло. Разве это не странный мир, правда ведь?

- Еще более странно, - сказал Сигизмунд, - что ради денег грабят и убивают некоторые из тех, кто в них даже не нуждается. У них и так много. Они просто хотят иметь еще больше. Такие люди не слушают музыку, а только притворяются, что слушают, пока строят планы, как соблазнить жен своих братьев и присвоить имущество кузенов. Такие люди правят миром и, что еще хуже, они даже не нанимают хороших поваров.

- О, теперь ты заговорил о политике. Сомнительный путь, ей-богу.

- Говорить о политике так же изнурительно, как читать английские романы. Прошу прощения.

- Никогда в жизни я не видел, чтобы из этого вышло что-то хорошее.

- Шеймус, - дружелюбно сказал Сигизмунд. – Шеймус муаден. Ты мудрый человек

- Пусть это будет Джеймс Мун. Я пытаюсь привыкнуть к новому языку и новой стране. И я не мудр, только хитер. В ирландии мы довольно рано научаемся быть такими.

- И в Неаполе. Мы тоже долгое время были оккупированной страной. Конечно, не так долго, как Ирландия. И мы оккупированы Францией, которая притворяется логичной и совершенно безумной, в то время как Ирландия страдает от оккупации англичанами, что гораздо более ужасно, поскольку все они притворяются сумасшедшими и холодно логичны.

Джеймс Мун - помня, что по-английски он должен думать о себе именно так, - выпил еще золотисто-коричневого пива с поспешным бульканьем жидкости.

- Клянусь, никто не был оккупирован так долго, как Ирландия. Вы знаете, каково это, синьор? Дело не в том, что нам не хватает храбрых парней, и, клянусь богом, дело не в том, что мы не научились быть хитрыми, изворотливыми и милыми, как сортирная крыса - мы научились всему этому четыреста лет назад, пятьсот лет назад, может быть, шестьсот гребаных лет назад. Понимаешь, что я собираюсь сказать тебе? Дело в том, что в каждом пабе есть информатор. Он приходит в тот же день, когда они открываются, с первой бочкой Гинесса, и когда он умирает, его заменяют. Что можно сделать в такой стране?

Малатеста пил, размышляя

- То же самое и в Неаполе. Мой дядя как-то сказал, что когда четверо сговариваются в подвале, трое из них - идиоты, а четвертый - правительственный шпион.

Джеймс Мун кивнул, и легкая улыбка уныния появилась в уголках его рта.

- Политика для дураков, - устало сказал он.

- Это знают во всех побежденных, покоренных странах, - сказал Сигизмунд, сокрушенно глядя в свое вино, словно подозревая, что там есть мухи. - Я скажу тебе кое-что более странное. Победители тоже дураки, и еще более худшие, чем те мятежники, которых они вешают. Ты проницательный человек, я знаю. Ты ведь можешь сказать, что я не вел обычную жизнь, не так ли? Конечно, можешь. Чтобы стать по-настоящему поверхностным, требуется большая трагедия.

- Мужик, ты всегда говоришь оксюморонами?

- Это не оксюморон. Люди со счастливой историей могут спросить, что скрывается за поверхностью вещей. Те из нас, кто знает, что скрывается за поверхностью, всегда предпочитают наслаждаться каждой иллюзией как можно дольше. Цвет идеальной английской розы у меня в голове, а не в цветке, но я предпочел бы наслаждаться цветом, чем крутить в голове такие скучные мысли. Оставим философию невинным. Мы, ветераны присподней и бездны, предпочитаем розы, закаты и прекрасную бессмысленную музыку.

- А, клянусь Богом, мужик, ты сам не уверен, сентиментальный ты циник или циничный сентименталист.

- Я уверен, что опасно доверять в глубине, на море или на суше. Глубокие люди, глубокие эмоции, глубокие убеждения, глубокие мысли и глубокие зыбучие пески - все это рискованно. Дай мне поверхностное и веселое. Воры и негодяи в правительстве, о которых я упоминал ранее, просто досаждают, но неподдельный политик может стать международным бедствием.

- Ах, отличная пара, мы оба. Сидим здесь и философствуем, в то время как Континентальный Конгресс производит много политики в соответствии с тем, что я слышу.

- Это еще опаснее, - сказал Сигизмунд.

- Возможно, они творят историю.

- Ах, ну и да благословит их Господь. Я и не собираюсь ввязываться, но, храни их Бог, не удивлюсь, если они устроят англичанам несколько плохих дней.

Сигизмунд отхлебнул вина, вытер губы салфеткой и странно посмотрел на Джеймса Муна.

- Это не вопрос того, чтобы пойти и принять участие, - сказал он.

- Я же говорил, что история хуже политики. Ты не идешь и не подписываешься под это. Она сама приходит и забирает тебя. Видишь ли, a chara, это единственный Кровавый спорт, в котором невинные свидетели являются главными жертвами.

У него есть Предвидение, внезапно подумал Джеймс. Это объясняет его мрачное чувство юмора. Шон О'Лакланн из Мита, обладавший даром предвидения, часто говорил так, и это всегда было замаскированным предупреждением. Иногда люди со зрением даже не знают в этот момент, что они снова пророчествуют. Это просто снисходит на них внезапно.

Впервые за три года он подумал о старой Кайт, городской ведьме из Лусвортшира, которая однажды читала ему карты, когда он работал на Бэбкоков. Его картой судьбы был Повешенный.

- О Иисусе, - сказал он, быстро отпивая. - Давай не будем впадать в уныние из-за истории, судьбы и всего такого, ради Христа, ради милосердия и ради Джейка Маккарти в придачу. Давай выпьем, чувак.”

И тут он услышал это, сначала слабое, но затем за несколько секунд становящееся все громче и громче, как гром, прокатывающийся по небу, как история, судьба и другие темные бесчеловечные вещи, следующие за человеком: ревущее крещендо колокольного звона, сначала от нескольких далеких колоколов, а затем от сотен повсюду, сотен и сотен по всей Филадельфии, проклятые колокала в каждой церкви города, столпотворение, сбивающее тебя со стула, а затем, конечно, последовал поднимающийся волчий вой не одной или десятков собак, но опять же сотен агонизирующих собак, и эти сотни сотен жаловались на то, что эти колокола делают с их чувствительными собачьими ушами; и все же колокола были громче собак.

- Видишь? - сказал Сигизмунд. - История идет за нами. Не будешь ли ты так добры сказать им, что итальянский джентльмен предпочтет играть на пианино в борделе? Спасибо, сэр. Боже, спаси нас всех от истории, - внезапно прорычал он, встал, приподнял шляпу и вышел.

- Я встречал немало странных птиц, - сказал себе Джеймс Мун, - но эта была самой странной. Человек, считающий историю своим смертельным врагом.

А потом он услышал голоса на дороге, крики, новости, переходящие с улицы на улицу.

Он выпил пива, оставил полпенни чаевых и вышел на улицу, любопытствуя, но все еще предпочитая не вмешиваться. Комфортная работа в услужении – вот все, чего хотел Джеймс Мун на Новой Земле. Никакой политики и никакой истории: только честное жалованье, пожалуйста, хорошая жена, когда он может позволить себе женитьбу, и капля этого творения по вечерам.

- Они сделали это! Они сделали это! - кричал человек. - Наконец-то они согласились!

Согласились на что, во имя Бога?

Но другой человек был еще более нетерпелив, чтобы распространить новость, и он прокричал ответ на вопрос Джеймса.

Джеймс кивнул и вернулся в паб. Декларация о независимости - что, черт возьми, это должно означать?

- Еще пинту, ваша честь! - крикнул он трактирщику, поворачиваясь спиной к истории. Колокола все еще звонили, и ему пришлось кричать.

- Бесплатно! - крикнул в ответ трактирщик. - Это историческое событие.

- О. Ах. Да. - Джеймс сделал медленный глоток. - А что это за Декларация независимости, по которой звонят в колокола? Если это уместный вопрос?

- Мы больше не британцы, - сказал трактирщик с широкой улыбкой. - Мы не будем платить свои проклятые налоги, и мы больше не четверть от их проклятых армий, и мы не обязаны подчиняться их проклятым законам.

- О. Да. Да. А разве британское правительство не будет возражать против всего этого?

- Пусть возражают. Это их лучше научит. Они не могут управлять такой большой землей и так далеко от Лондона. Это их научит.

Шеймус кивнул, гадая, сколько в этом замечании желаемого, но действовал он вежливо. Он попытался сделать еще глоток. Трактирщик удержал его и поднял стакан, который только что налил себе.

- За свободу, - сказал он с запалом.

- За свободу, - сказал Джеймс, стараясь говорить искренне.

Они чокнулись.

Все, кого Джеймс когда-либо слышал выражающимися в таком духе, в конце концов висели на дереве. Интересно, все ли американцы сумасшедшие?

Внезапно в паб вошел еще один человек. Он был примерно на фут выше всех, кого Шеймус когда-либо видел в Ирландии, Англии или в свой первый месяц в Америке. Он был крупным мужчиной с любой точки зрения, и Шеймус с благоговением подумал, Что ж, на самом деле он не такой большой, как каштановое дерево, и, вероятно, не такой опасный, как королевские фузилеры, скачущие галопом. Но он двигался как человек, привыкший к тому, что мир быстро уходит с его пути, и у него были кирпично-рыжие волосы, такие же яркие и огненные, как у самого Джеймса. Он был одет как джентльмен, но в приглушенные цвета, которые предпочитали американцы, без ярких, ослепительно-впечатляющих красок, которыми любила щеголять английская знать. С такими волосами и таким ростом - около шести с половиной футов, прикинул Джеймс, - его было так же легко игнорировать, как гориллу в струнном квартете.

- Будь оно проклято, завтрак мне! - крикнул он. - Мне срочно нужно выпить. Трактирщик! Ваше самое дьявольское виски-двойную рюмку, пожалуйста, - и не испортите его водой, сэр, или я вырву ваше сердце и съем его! У меня есть мрачное подозрение, доходящее почти до ужасной уверенности, что сумасшедшие ублюдки в Континентальном конгрессе больше не будут удовлетворены тем, что я держу омаров в заливе, но захотят, чтобы я и мои жалкие войска изгнали их с североамериканского континента, Иисус Христос и его черный брат-ублюдок Растус, что я сделал, чтобы заслужить это?

Вот так Джеймс Мун познакомился со своим большим и хороший друг Джорджем Вашингтоном, и это была основная причина того, почему на пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнука Джеймса был отравлен слезоточивым газом чикагской полицией в Линкольн-парке в 1968 году вместе с Уильямом С. Берроузом, фронтменом рок-группы The Fugs, множеством священнослужителей, журналистами из нескольких стран, редактором Плейбоя, и племянником пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнучки итальянца, который так быстро покинул паб, лишь заслышав приближение истории.

 

Трое убийц, которые прибыли искать итальянца месяц спустя, думали, что им повезло, когда трактирщик вспомнил итальянского джентльмена, который ненавидел политику и направлялся в Новый Орлеан. Они быстро отплыли в Новый Орлеан, уверенные, что они близки к своей цели.

Другие главы перевода

23
1. Часть 1. Дурак

8 июля 2016 г.

2. Часть 1. Дурак

30 сентября 2016 г.

3. Книга 1. Земля задрожит: история ранних Часть 1. Дурак

6 декабря 2016 г.

4. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 2. Императрица

7 декабря 2016 г.

5. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 3 Маг

7 февраля 2017 г.

6. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 4. жрица

7 марта 2017 г.

7. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 5. Мир

7 мая 2017 г.

8. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 6. Повешенный

7 мая 2017 г.

9. Книга 2: Земля задрожит: история ранних Часть VII Дьявол

7 сентября 2017 г.

10. Книга 2. Сын вдовы. Часть Первая Случайность и заговор

6 февраля 2018 г.

11. Книга 2. Сын вдовы Часть 2. Башня

3 июня 2018 г.

12. Книга 2. Сын вдовы Часть третья – вечная жизнь

8 декабря 2018 г.

13. Книга 2. Сын вдовы Часть IV. Крылатое создание

8 февраля 2019 г.

14. Часть 3. Глава 1. Убийство в сумерках

8 июня 2019 г.

15. Том 3. Обратители законов. Глава 4. Вневременность - Южный Огайо 1776

7 июля 2019 г.

16. Том 3. Обратители законов. Глава 3. Революция и остроты Филадельфия 1776 - Чикаго 1968

7 июля 2019 г.

17. Том 3. Обратители законов. Глава 2. Предобеденное насилие Лусвортшир, 1776

7 июля 2019 г.

18. Том 3 Обратители законов Глава 5 Свет поет вечно

8 августа 2019 г.

19. Том 3. Обратители законов. Глава 6 Маркиз де Сад и другие раcпутники

8 декабря 2019 г.

20. Том 3. Обратители законов. Глава 8. Моя зеленорукая леди

9 апреля 2020 г.

21. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

22. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

23. Роберт Антон Уилсон Исторические хроники иллюминатов

25 июля 2020 г.

путь левой руки

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"