Перевод

Роберт Антон Уилсон Исторические хроники иллюминатов

Исторические хроники иллюминатов

11. Великий Восток и другие предательства

Париж - Страсбург 1781

 

Кинжал с рукояткой, похожей на пламя, а на нем инициалы: С. Б.

 

К тому времени, когда в Париж пришло известие, что лорд Корнуоллис действительно сдался в Йорктауне девятнадцатого октября оборванной толпе американских повстанцев, было уже шестое декабря. Тем не менее, герцог Орлеанский объявил в тот же вечер бал в своем парижском особняке, и, конечно же, все его сто самых близких врагов были там, включая гнусного господина Габриэля Сартинеса, хитрого маленького шпиона, чья роль в правительстве становилась все более неопределенной, но отчетливо возрастала с каждым изменением Луны.

Орлеану бесполезно было пытаться устроить вечеринку без того, чтобы Сартинес не посадил среди гостей нескольких агентов. Орлеан подумал, что было бы забавно, если бы сын этого проклятого торговца рыбой оказался там лично, поэтому он послал ему выгравированное приглашение. «Пока он наблюдает за мной, - хитро подумал Орлеан, - я тоже буду наблюдать за ним». Ему и в голову не приходило, что у петуха могли быть такие же макиавеллевские иллюзии, когда он приглашал лису в курятник.

Хотя Орлеан, как хозяин, любезно обходил гостей и тепло приветствовал каждого, ему удавалось проводить большую часть времени в пределах слышимости изобретательного и хитрого маленького человечка, которого преступный мир называл Сардиной и у которого был, как обычно, самый дорогой парик в комнате. Происхождение показывает, подумал Орлеан, что проклятый маленький выскочка должен выставлять напоказ самое дорогое из всего, чтобы напомнить себе, что он почти может сойти за джентльмена.

Естественно, главной темой обсуждений, как и ожидал Орлеан, было поражение Британской империи от варварских американцев. Герцог приказал своим музыкантам начать вечернее увеселение с Мир перевернулся - песни, которую Корнуоллис велел сыграть своему армейскому оркестру, когда сдавал свой меч Вашингтону. Орлеан также использовал любую возможность, чтобы пофилософствовать об упадке Римской Империи и спросить, не была ли американская победа первым признаком подобного упадка Британской империи. Эта линия мысли легко привела к размышлениям о непостоянстве всех политических институтов и о законе перемен, который уничтожает всех, кто недостаточно умен, чтобы идти в ногу со временем и приспосабливаться к новым обстоятельствам. Просвещенный монарх вроде австрийского императора Иосифа понимал это, мягко намекнул Орлеан, но английский король Георг III страдал иллюзией, что абсолютная монархия все еще возможна. Разумеется, он никогда не проводил явной параллели с дородным молодым человеком из Версаля. Его слушатели были предоставлены самим себе, чтобы обдумать это очевидное наставление.

Семя было посеяно, и неизбежные ростки появились в разговорах по всему бальному залу. Во время одного из своих возвращений в непосредственную близость к министру Сартинесу Орлеан услышал, как Мадам де Моннье спросила: 

- Как вы думаете, Габриэль, будет ли когда-нибудь во Франции демократия?

Сартинес быстро протянул маленький коготь, чтобы схватить канапе с проходящего мимо подноса, прежде чем ответить. 

- У нас были все другие мании, - сухо сказал он. - Я не смею надеяться, что нам удастся избежать последней. Если мы можем проглотить теологию, которая просит нас верить, что три равно одному, мы можем сделать еще один скачок математического воображения и принять Демократическую догму, которая просит нас верить, что любая цифра равна любой другой цифре.

- Вы меня потрясаете, - сказала мадам. - Я думала, что вы либерал по убеждениям.

- Меня не убеждают никакие убеждения, - сказал Сартинес. - У абсолютно убежденных и абсолютно глупых слишком много общего, чтобы сходство могло быть случайным. И, кроме того, убеждения в последнее время дорожают. Боюсь, что в наши дни это роскошь, которую мало кто из нас может себе позволить. Вы должны помнить, что я монархист по профессии.

- Вы выставляете напоказ свой цинизм? – ахнула мадам. Сартинес быстро выхватил еще одно канапе. 

- Цинизм и идеализм - это мальчишеские иллюзии, - осторожно сказал он. - Чтобы сохранить любую из этих позиций, нужно игнорировать половину того, что видите, и почти все, что слышите. В моей профессии я не могу позволить себе ничего игнорировать. Я не смею иметь философских взглядов, политических убеждений или других иллюзий. Я проклят реализмом.

- Это что, проклятие? - лукаво спросила мадам.

- Хуже, чем смерть. Спросите об этом любого артиста.

- Но разве не может оказаться реалистичным предположить, что демократия неизбежна? - небрежно протянул Орлеан.”

- Я уверен в этом, - заявил Сартинес. - Париж может сопротивляться всему, кроме моды, а демократия сейчас в моде.

- Вы пресытились, - заявила мадам. “ Я обожаю моду. Ведь это все, что спасает нас от занудства хорошего вкуса и однообразия здравого смысла. Чем более возмутительна новая мода, тем более захватывающей я ее нахожу. Я твердо верю в то, что нужно быть рабом моды. То, что предлагается в качестве вечных истин или универсальных законов, обычно оказывается локальными или временными предрассудками, или модой опять же, так почему бы не придерживаться во всем самых последних стилей? Кроме того, без моды мы все могли бы стать такими же скучными, как англичане.

- Я не вполне убежден в скучности англичан, - сказал Сартинес. - Переговоры с ними по правительственным делам иногда дают мне отчетливое впечатление, что по крайней мере их Министерство иностранных дел примерно так же скучно, как большая белая акула или барракуда.

- О, не спорьте с моими метафорами, Габриэль, - воскликнула мадам. - Или моими сравнениями, которые я подразумеваю. Англичане скучны во всех важных делах. За исключением того, что они сходят с ума раз или два в год, их король - полный зануда, их еда ужасна, и им приходится привозить композиторов с континента, чтобы иметь хоть какую-то музыку. Я полагаю, они даже своего мистера Генделя нашли где-то в Германии.

- О, я вполне разделяю ваши предпочтения, - тепло сказал Сартинес. - Лично я предпочитаю аляповатую парижскую моду аккуратным британским банковским гроссбухам. Я также предпочитаю захватывающие новые изыски непоправимым старым фактам и место в театре своему неряшливому бюрократическому столу. Все занятные и фантастические вещи имеют очарование, так же как новые фасоны в платьях и мехах, которые вы обожаете, и которые радут также и меня в художественном отношении, поскольку они делают даже красивых женщин столь же причудливыми и зловещими, сколь и уродливыми, а еще я наслаждаюсь готическими руинами. Величайшие оперы, которые я когда-либо видел, были столь же великолепны, как и самая возмутительная ложь, которую мне говорили послы. Изысканно надуманные фантазии всех сортов обладают трансцендентным сиянием вокруг себя. К моему несчастью, мне приходится заглядывать за каждую маску, чтобы увидеть, что на самом деле вынашивают актеры. Повторяю, я проклят необходимостью реализма. И что еще хуже, никто мне не сочувствует. Может быть, хотя бы вы посочувствуете, мадам?

Пока мадам решала, стоит ли поощрять этот левосторонний флирт, мягко вмешался Орлеан: 

- Я часто подозревал, что реализм - это последнее, что касается правительственных служащих.

- Вовсе нет, mon duc, - быстро ответил Сартинес. - Это просто последняя вещь, о которой мы говорим.

- Да, - сказал Орлеан. - Мне очень понравилось, с каким мастерством вы отвели разговор от угрозы наступления демократии.

- Уверяю вас, мне она ничем не грозит, - сказал Сартинес. - Каждое правительство в конце концов находит, что нуждается во мне или в таких людях, как я. Моя профессия может быть только второй по древности во времени, но она первая по живучести.

Но мадам решила вернуть разговор в прежнее русло. 

- Вы все еще не высказали своего личного мнения, Габриэль. Что вы думаете после рабочего дня, когда вы не монархист из-за профессии?

Сартинес, казалось, на мгновение задумался. К нему быстро подошел слуга с вином на подносе, и он взял бокал. 

- Самое худшее, что может случиться при монархии - это правление одного слабоумного, - сказал он наконец, - но демократия часто означает правление сборищем из трех или четырех сотен слабоумных.

- Да бросьте вы ... неужели один слабоумный и впрямь намного лучше, чем целый дом таких людей? - требовательно спросила мадам.

- Один-единственный слабоумный просто доставляет некоторые беспокойства, - сказал Сартинес. – Ты просто учишься маневрировать вокруг него. Четыреста слабоумных на торжественном совместном заседании могут быть неуклонны, как река в половодье. Здесь уже не получится маневрировать, тебя просто вынесет движущей силой.

Орлеан подумал, что было бы забавно услышать, как противный Сартинес защищает этот парадокс, но его долгом было снова циркулировать меж гостями. Он поговорил с дюжиной важных людей и их женами. Все мужчины проделывали прекрасную работу по сокрытию своего презрения к нему; он искренне восхищался их спектаклями. Эти люди (как они думали) воспользовались его богатством, доверчивостью. Все они были в его списке. Они будут слишком скомпрометированы долгами и другими зависимостями от него, чтобы сопротивляться ему, когда настанет день напомнить им об их обязательствах. А между тем забавно, что эти дураки решили, будто это они его разыгрывают как дурака.

Когда добрый дюк возвратился в пространство Сартинеса и г-жи де Моннье, к ним присоединился г-н де Бомарше, который держал под руку неизбежно хорошенькую маленькую demi-vierge. Через две-три минуты, размышлял Орлеан, к нам присоединится ее отец, который знает (как знает весь Париж), какие сети плетет Бомарше вокруг молодых девушек. Отец будет подозрительно хмуриться, и именно так я его узнаю.

- Никто не может понять доктора Киприана, - говорил Бомарше, - поэтому все считают его глубоким человеком. Это излюбленный прием немецких философов, и он, кажется, всегда срабатывает.

- Кипрус доставляет мне огромное удовольствие, - сказал Сартинес. - Чем меньше я понимаю страницу его размышлений, тем больше она мне нравится, потому что ясно, по крайней мере, что он представляет собой род врага нашего существующего социального порядка, чего я, как государственный чиновник, никогда не должен бояться. Он - овца в волчьей шкуре.

- Конечно, - сказал Бомарше. - Вы хотите сказать, что его идеи, если они будут приняты, убедят людей стать реакционерами и при этом думать, что они радикалы.

- Он убеждает своих читателей, что эпоха бубонной чумы и сожжения ведьм была чудесной, - сказал Сартинес. - Пока люди так думают, для нынешнего порядка не представляется радикальных угроз, он просто будет считаться чуть менее чудесным, чем тринадцатый век.

- Я подозреваю, что некоторые из ваших либеральных убеждений все еще при вас, Габриэль, даже если вы пытаетесь их скрыть, - заметила мадам.

- Я просто стараюсь быть практичным, - сказал Сартинес. - Век Веры был великолепен для людей моего калибра. Всякий раз, когда философ поднимается, чтобы заклеймить рассудок как шлюху, я знаю, что моя профессия остается в безопасности.

- Мои подозрения усиливаются, - сказала мадам. - Ваша ирония становится нетипично очевидной.

- Для таких персон, как вы, дорогая леди. Я тревожусь только тогда, когда большинство присутствующих в комнате не слишком охотно понимают мои шутки, - Сартинес приятно улыбнулся и отпил еще вина.

- Вы предпочитаете оставаться загадкой? - протянул Орлеан. - Я думал, что это в минувшем.

- Габриэль, вероятно, разделяет мужское заблуждение, что нас, женщин, привлекают загадочные мужчины. Вовсе нет, нас привлекают мужчины, которые нас считают энгиматичными. Вот что делает разницу во всем мире.

- Я стою на своей позиции, - быстро заявил Сартинес. - Общепринятое определение в каждой части своей столь же серьезно, как и законный приговор. Хуже того: это может быть так же фатально, как и медицинский диагноз, который, как вы знаете, часто убивает пациента. Величайшее искусство - это скрыность. Лучшая музыка совершенно невыразима. Предсказуемая шутка - не смешна. Самые замечательные романы - те, в которых обе стороны подозревают друг друга в обмане, но никогда не могут доказать его. Именно сомнение, а не вера делает жизнь стоящей того, чтобы жить. Парадокс - это все. 

Бомарше с сомнением покачал головой и сказал: 

- Ты проницателен во многих вещах, Габриэль, но не в любви. По моему опыту, самыми восхитительными любовными связями были не те, в которых было больше всего обмана -женщины делают это только ради дьявольщины, благослови их Господь, - а те, в которых обман был крайне необходим. Это создает сверхтрепет, который не дает победам выродиться в скуку. Еще более волнительно, когда есть ревнивый муж, обеспечивающий реальный шанс, что ты можешь быть заколот, вылезая из окна на рассвете.

Появился пожилой маркиз с юга и подозрительно нахмурился. Он завис за спиной маленькой девочки-женщины Бомарше. Я был прав, подумал Орлеан. Именно такого оградительного отца я и ожидал.

Между тем, Сартинес был не согласен с господином Бомарше. 

- Для меня самые большие удовольствия - это те, которые оставляют человека слегка неудовлетворенным и всегда жаждущим лишь немного большего. Например, икра, музыка Моцарта… или политическая власть, если брать самый крайний пример. Или этот чудесный новый нюхательный табак с толчеными листьями коки. Вы уже пробовали его? Вкус рая на земле, уверяю вас. Мы погибаем, когда становимся удовлетворенными; это трясина апатии, которая затягивает вниз, в бездну старости и смерти. Когда человек становится удовлетворенным, это происходит потому, что он думает только о безопасном и полезном. Его следовало бы депортировать в Англию, чтобы открыть там бакалейную лавку.

- Вы так хорошо это выражаете, - сказала мадам. - Я думаю, что именно мои пороки и глупости сохраняют мою молодость, а благоразумие заставляет большинство поверхностных женщин стареть. Я нахожу ужасным, что некоторые люди в наши дни ожидают, что даже сам король будет выполнять какую-то полезную функцию. В мое время было достаточно того, что он обеспечивал забавные темы для скандала. 

Пожилой маркиз нахмурился еще более злобно, но ничего не сказал.

Бомарше печально вздохнул. 

- Полезность - это тиран нашего времени, - сказал он Сартинесу. - В наши дни даже от нас, драматургов, ожидают чего-то значительного, а это почти так же утомительно, как и полезно. И потом, как вы знаете, от нас даже ожидают, что мы будем политиканами.

- Кое-кто нашел значимого в ваших комедиях, - сухо заметила мадам. - Кое-кто даже подозревает о наличии в них политики.

- Я решительно отрицаю это, - заявил Бомарше. - Любой дурак может возмущаться политикой. Мой талант в том, чтобы быть сардоническим. Такой бестолковый век, как этот, не понимает разницы. Если бы я предвидел особенности сегодняшней парижской публики, то стал бы музыкантом или поваром. От музыкантов требуется только разогреть кровь, как это делает хороший коньяк, а от шеф-поваров требуется только наглость.

- Все гораздо хуже, - заметил Сартинес. - Моя жена говорит, что в эти дни она будет искренне благодарна, если шеф-повар воздержится от открытого отравления нас. Соусы, которые можно встретить в некоторых салонах, заставляют меня думать, что мы с таким же успехом могли бы жить в Бельгии.

- Оу? - Бомарше приподнял бровь. - Вы все еще иногда видитесь с женой?

- Не так часто, как вы, - ответил Сартинес. - Но, в отличие от большинства парижских пар, мы все еще беседуем друг с другом. Она находит мое правительственное положение полезным в своих поисках занимательных новых любовников, и я по-прежнему восхищен ее поистине поразительной способностью с невозмутимым лицом лгать.

- Я была права раньше, - сказала мадам. - Вы просто циник.

Сартинес сделал жест отчаяния. 

- Я буду до смерти бороться против того, что меня определяют или клеймят. Неисследованная жизнь может быть и не стоит того, чтобы жить, но определенная и объясненная жизнь даже не стоит того, чтобы о ней говорить. Я когда-то знал одного дикого неаполитанца, который бежал из Бастилии, но ни один человек в истории не избежал определения. Это более фатально, чем судебный вердикт, как я уже и говорил. Без двуличия человек с таким же успехом мог бы быть образцом в лабораторной банке.

Орлеан постарался сохранить бесстрастное выражение лица, но невольно взглянул на Сартинеса, чтобы проверить, не наблюдает ли за ним мелкий плут, чтобы проследить за его реакцией на тщательно скрытое упоминание Сигизмундо Челине посреди этого полета иронии. Однако Сартинес вовсе не смотрел в его сторону. Орлеан расслабился и приказал себе не нервничать и не проявлять излишнего воображения на этой стадии игры. Он не мог знать, что Бомарше, частично работавший на Сартинеса, был проинструктирован следить за его реакцией на рассказ о человеке, сбежавшем из Бастилии, и тщательно отмечал его рефлекторные напряжения и расслабления.

- Я могу иногда терпеть общество моей жены, - сказал Орлеан, изо всех сил стараясь быть вежливым. - Потому что она никогда не обманывала меня, 

Мадам воскликнула, хлопая в ладоши:

- Француз, жена которого никогда не обманывала его? Далее мы услышим о свинье с крыльями или о религиозном Папе.

- Она никогда не обманывала меня, потому что я никогда не доверял ей, - спокойно ответил Орлеан. - Разница между счастливым браком и любовной связью заключается в том, что люди в любовных связях настолько увлекаются страстью, что каждый из них верит в ту чушь, которую произносит другой.

Но мадам была заинтригована быстро опущенной тайной, которая очаровала ее больше, чем тщательно культивируемые остроты. 

- Действительно был такой человек, который сбежал из Бастилии, Габриэль? Это, должно быть, необыкновенная история.

- Она довольно неприятная, - сказал Сартинес. - Я так и не докопался до сути, и ничто так не раздражает меня, как неразгаданные тайны. Иногда по ночам я все еще лежу без сна и размышляю об этом.

Он повернулся к Орлеану, словно ища помощи. 

- А вы не могли бы привнести новую тему? Ни один государственный чиновник не любит говорить о своих неудачах.

- Я не верю, что вы прежде терпели неудачи, - сказал Орлеан. - Я бы предположил, что в некоторых случаях вам просто приходится ждать дольше, чем в других. Я не недооцениваю вас, месье.

- Во-первых, меня назвали циником, - обратился к собравшимся Сартинес. - Теперь меня обвиняют в непогрешимости. Что я такого сделал, чтобы стать таким страшным объектом?

Внезапно заговорила маленькая принцесса-дева. 

- Люди говорят, что вы возглавляете шпионское бюро короля, - сказала она. - И это правда?

- Моя дорогая юная леди, - сказал Сартинес. - Это шокирующее замечание. Другие страны могут держать шпионов, но у Франции просто есть хорошие друзья, которые держат свои глаза и уши открытыми. 

- Вот именно, - сказал Бомарше. - У других народов есть вопиющая несправедливость, но у нас есть только нерешенные социальные проблемы.

- Некоторые благородные дамы ничем не лучше шлюх, - сказала мадам, - но я просто сохранила свою способность к романтике.

- Некоторые мужчины вероломны, - добавил Сартинес, - но я просто избегаю излишней очевидности.

Молодая девушка теперь хмурилась так же сильно, как и ее отец. 

- Вы, люди, создаете искусство восхваления злых вещей. Это совсем не смешно. Это лицемерие.

- А что, скажите на милость, плохого в лицемерии?- Спросила мадам. - Мир без лицемеров, как и мир без хороших манер, был бы оскорбителен, груб и совершенно невыносим.

- Великим балансиром является лицемерие, а не демократия, - добавил Бомарше. - Это единственное искусство, которое большинство людей может практиковать с настоящим мастерством. Опытные лицемеры встречаются чаще, чем великие музыканты или сносные художники. Искусство лицемерия, в сущности, необходимо для дипломатии или истинной обходительности. Я постоянно удивляюсь тому, что даже глупцы и негодяи достигают совершенства в этом самом демократичном из всех искусств - неподдельном лицемерии.

- Это так популярно именно потому, что это очень легко, я полагаю, - сердито сказала девушка. – Моральные принципы даются гораздо сложнее, не так ли?

- Это не только сложно, но и бессмысленно, - заявила мадам. - Какими будут социальные последствия, если мир даже заподозрит, что ты стал нравственным? Интеллигентные люди станут избегать вас, и какой-нибудь невыносимый приходской священник придет предостеречь вас от греха гордыни.

- Не будьте так скоры в полном отвержении морали, мадам, - сказал Сартинес. - Как и у лицемерия, у нее есть свои цели. Она была придумана, как я уже давно полагал, чтобы предотвратить скуку. Без морали многие из наших любимых пороков по итогу стали бы утомительными. Мораль препятствует этому, давая нам трепетать от постоянного ощущения греховности.

- Кажется, все преимущества по-прежнему остаются на стороне лицемерия, - заметил Орлеан.

- Вовсе нет, - ответил Сартинес. – Лицемерие - это всего лишь ложь, которую мы говорим другим, а это социальная смазка в таких высоких культурах, как наша. Мораль - это ложь, которую мы сами себе говорим и которая, в конце концов, может оказаться фатальной. Вот почему я предупреждаю молодых людей никогда не позволять своей совести быть их проводником. Это еще худший лжец, чем тщеславие, с которым оно, вероятно, связано.

- Истинная мораль, - твердо заявила молодая леди, - всецело основана на любви к Богу. Вы, люди, этого не поймете.

- Конечно, нет, - ответила мадам. - Страх перед Богом, да, это понятно. В Ветхом Завете совершенно ясно сказано, что Он грязный старый еврей. Это презренное впечатление подтверждается тем фактом, что Он злонамеренно смешал органы любви с мочевыми путями. А еще есть маленькая шутка, которую он раз в месяц разыгрывает с нами, бедными женщинами. Принимая во внимание такие пошлости, я подозреваю, что абсолютная власть развратила его, как это случилось со столь же вопиющим Калигулой.

- Я больше ни минуты не стану слушать такое богохульство и цинизм, - сказала молодая леди, срываясь с места.

Отец сердито посмотрел на всех и последовал за ней.

- Ваше завоевание провалено, - сказал Сартинес Бомарше.

- Вовсе нет. В конце концов она вернется, чтобы попытаться перевоспитать меня. Девушки такого типа верят, что всех мужчин можно перевоспитать.

- А мужчины вашего типа, - сказал Орлеан, - верят, что все девушки, подобные ей, могут быть испорчены.

- В этом мире, - спокойно сказала г-жа де Моннье, - борьба неравна, и исход ее предсказуем.

 

Вечеринка закончилась в полночь; Сартинес и Бомарше уехали порознь, Сартинес сел в свою карету, а Бомарше направился в противоположную сторону. Бомарше шел по направлению к новому предместью, которое все еще оставалось в значительной степени неустроенным. Он вышел на большой пустой участок и направился к дальней стороне, внезапно остановившись, чтобы помочиться на дерево. В то же время он внимательно осмотрел участок и улицу, с которой только что вышел. Закончив, он быстро метнулся в переулок и зашагал гораздо быстрее. Все, кто следовал за ним, предусмотрительно держались подальше, когда он вошел на участок, и теперь были слишком далеко позади, чтобы догнать его.

Эта игра с пустым участком была стандартной процедурой для любого, кто встречался с министром Сартинесом в полночь по конфиденциальному делу. 

- Я управляю только официальной шпионской сетью в этой стране, - сказал Сартинес своим людям. - Никогда не думайте, что я управляю единственной шпионской сетью.

Бомарше прибыл в дом Сартинеса в заранее оговоренное время. За коньяком они сравнили свои впечатления и пришли к единому мнению: герцог Орлеанский все еще боится неуловимого и таинственного неаполитанца Сигизмунда Челине, который, казалось, исчез с лица земли в 1772 году.

- Что бы ни случилось с синьором Челине, - сказал Сартинес, - мы можем быть уверены, что Орлеан не убивал его. Луи Филипп д'Орлеан представляет из себя много чего, но он не из тех людей, которые боятся привидений.

Сартинес и Бомарше так же, как и Орлеан, не замечали того странного факта, что Сигизмунд Челине присутствовал на вечеринке вместе с ними, будучи на девять лет старше, чем когда Сартинес видел его в последний раз, и соответственно замаскированный.

Орлеан, однако, думал об этой странной и мелодраматической возможности, не без симптомов головокружения, пока Сартинес и Бомарше допивали коньяк и желали друг другу Спокойной ночи. 

Луи Филипп д'Орлеан, «друг народа», самый известный филантроп и либерал страны, на самом деле с беспокойством рассматривал кинжал, который он обнаружил аккуратно вонзенным по рукоятку в центр своей подушки, когда ложился спать. Он был дорогим, украшенным множеством драгоценностей и совсем не похожим на игрушку, которую человек мог бы небрежно оставить после себя, - кинжал с рукояткой, похожей на пламя, и инициалами С. Б.

Сигизмунд Бальзамо, подумал Орлеан. Он умышленно напоминает нам об этом, о своем Сицилийском отце-разбойнике. Он хочет заставить нас думать о клятвах на крови, вендеттах, мафии, сатанинских шабашах и обо всем, из-за чего Неаполитанское и Сицилийское королевства кажутся нам варварскими. Чтобы напугать нас.

Наконец-то он вернулся и хочет казаться карающим демоном из ночного кошмара.

 

Единокровный брат Сигизмунда, Джузеппе Бальзамо, известный большей части Европы как «граф Калиостро», был предметом обширной картотеки в запертом кабинете Габриэля де Сартинеса.

Сартинес хорошо знал, что за последние десять лет во Франции сформировался самый крупный из всех масонских орденов - Великая ложа Востока египетского масонства, о существовании которой не было известно никому, кроме ее собственных членов. Он знал, что Калиостро был главным вербовщиком и номинальным руководителем Великого Востока. Сартинес также был совершенно уверен, что реальная финансовая поддержка «египетского» культа Калиостро исходила от герцога Орлеанского. У него были большие подозрения, что вся эта хитроумная конструкция была частью долгосрочного плана по возведению Орлеана на трон Франции.

Но Сартинес также твердо придерживался мнения, что в Великом Востоке замешано что-то еще -нечто, выходящее за рамки политики в обычном смысле слова, - и что вся эта тайна каким-то образом связана с Неаполем, откуда происходили и Калиостро, и таинственный Сигизмунд Челине. И это было связано с картиной Пуссена Аркадские пастухи, которую король Людовик XVI держал в отдельной комнате отдельно от остальной королевской художественной коллекции, и с девизом Et in Arcadia Ego, который появился и на этой картине, и в «египетских» ритуалах посвящения Великого Востока. Хуже того, он был также связан - по убеждению Сартинеса - с якобитскими войнами в Англии и Ирландии и с Чарльзом Рэдклиффом, незаконнорожденным сыном английского короля Карла II, который основал неукоснительно соблюдаемый ритуал масонства, из которого и возник Великий Восток.

Из всех парадоксов и шуток, которые Сартинес произнес в ту ночь в доме Орлеана, он позволил себе одну фразу чистой правды: неразгаданные тайны раздражали его, и он действительно лежал ночью без сна, ломая над ними голову. В ту ночь, как и во многие другие, он смотрел в потолок, пытаясь уснуть, и снова думал о том, как династические амбиции Орлеана были связаны с войнами между шотландцем Якобом II и голландцем Вильгельмом Оранским, над которыми он должен был стать королем Англии, и как такая паутина могла включать в себя, что особенно важно, малоизвестного неаполитанского студента музыки, такого как Сигизмунд Челине, который был помещен в Бастилию по неизвестным причинам, чудом спасся, был вновь пойман, а затем исчез, как будто улетел на Луну.

Три пастуха, глядящие на могилу, - таков был сюжет таинственной картины, которую король прятал. Три пастуха и надгробная плита с надписью Et in Arcadia Ego. Три пастуха, снова подумал Сартин, и какая-то связь с тремя головорезами, убившими сына вдовы в масонской легенде: Джубела, Джубело, Джубелум. А почему именно три? Почему масоны говорят: «Приветствую вас на всех сторонах треугольника»? Так много вещей в троичном исчислении, с недоумением подумал он. Вчера, сегодня и завтра; прошлое, настоящее и будущее; высота, ширина и глубина. Три Мудреца на конюшне в Бетлехеме. Три сына Ноя - Хам, Сим и Иафет. Питание три раза в день. Проклятие, я хожу кругами. Три пастуха и могила составляют четверых. Трижды четыре - двенадцать. Двенадцать знаков Зодиака. Двенадцать подвигов Геракла. Двенадцать апостолов Иисуса.

В шесть утра Сартинес все еще не спал, недоумевая, почему у присяжных двенадцать членов, а яйца продаются дюжиной, и почему все монеты от Вавилона до наших дней были основаны на двенадцатеричной системе исчисления, и почему Зодиак и мирской календарь не соответствуют друг другу, но все же оба разделены на двенадцать частей.

Он задремал, сновидя о последствиях ужаса фомификации населения в сотрудничестве с прокрастинацией монстурбации Кастро-клонирования инкаминации для фартификации на пантификации с хулахуляцией деформирования в процессе.

 

В Страсбурге весь город говорил о последних чудесах легендарного графа Калиостро. Дважды в неделю на городской площади двухтысячелетний волшебник лечил больных, исцеляя десятки и множества за раз. И чудесный граф делал это, не употребляя никаких лекарств или препаратов, а просто ходя среди больных, тихо разговаривая и прикасаясь к ним, перенося свой «духовный магнетизм», как он это называл, в их тела.

Конечно, некоторые из местных врачей кипели от злости и горячо твердили о «шарлатанстве» и «мошенничестве», но никто не воспринимал их всерьез. Почти все, казалось, знали кого-то, кто был исцелен, и врачи, конечно, не могли этого объяснить. На самом деле, когда скептики действительно пытались объяснить, каждому Жаку и его брату было очевидно, что они говорят пустыми фразами, чтобы скрыть свое собственное невежество. «Духовный магнетизм» был реален - многие из тех, кто не нуждался в исцелении, как бы то ни было ощущали эту энергию, просто находясь среди любопытных зевак.

Один одинокий Доминиканский фанатик предложил объяснение, в которое люди могли бы поверить и понять, - черную магию. Но этот монах был заглушен кардиналом де Роганом, который вскоре стал известен как один из самых пылких почитателей и защитников чудотворца, который выглядел как тридцатилетний итальянец, но утверждал, что он был двухтысячелетним арабом, лично встречавшим Иисуса в Галилее и научившимся своему искусству от этого Божественного Источника. Хотя кардинал де Роган никогда не говорил об этом несколько щекотливом вопросе, он дал понять, что в графе не было ни ереси, ни колдовства, поскольку он был человеком благочестивых побуждений и работал только для того, чтобы исцелять больных во славу Господа.

На самом деле, хотя он и не говорил об этом публично, принц Луи Рене Эдуард Гемене, кардинал де Роган, был больше озабочен другими талантами графа Калиостро, чем всеми этими безвкусными публичными исцелениями отбросов общества и простонародья. Кардинал действительно видел это великое произведение – Магнум Опус - собственными глазами год назад, в 1780 году. Для такого светского человека, как кардинал, было очевидно, что граф настолько неземной и набожный, что сам никогда не понимал, какую огромную прибыль можно извлечь из этой работы, но де Роган был убежден, что со временем и терпением даже святой Калиостро сможет увидеть более практическую сторону подобных дел.

Великое Делание почти не интересовало графа Калиостро: когда он впервые упомянул, что оно относится к числу известных ему искусств, его замечание прозвучало небрежно, и он, казалось, был озадачен, когда кардинал, человек Божий, настоял на том, чтобы узнать подробности. Трансформация была частью подготовки к более духовной работе, объяснял Калиостро, и она даже близко не имела того значения, которое придавали ему корыстолюбивые материалисты. Как раз в тот момент, когда кардинал начал подозревать, что все это имеет некоторые признаки сказок фигляров, Калиостро сказал, что он был бы рад продемонстрировать этот тривиальный вопрос, если любопытство кардинала было только научным, а не корыстным. Он произнес это с такой детской невинностью, что принц-кардинал де Роган чуть было не подумал, что этот человек, должно быть, слабоумный.

Тем не менее, Граф продемонстрировал Великое Делание, и он сделал это в собственном кабинете кардинала, без каких-либо современных устройств, используя только примитивную кузнечную печь, которую использовали средневековые алхимики.

Кардинал сам взял на себя эту роль и всегда помнил, что он очень внимательно и скептически наблюдал за всей этой трансформацией. На самом деле операция заняла почти целый день, но кардинал никогда не выходил из комнаты, так как не мог не знать, что некоторые из тех, кто ведет себя Свято, способны быть негодяями, когда ты стоишь к ним спиной. Там был медленный огонь низкой температуры.

- Делание никогда не должно быть насильным, - сказал Калиостро, а дым в комнате временами был очень сильным. 

Действительно, сидя там, в дыму, слушая, как наивный святой человек разглагольствует об Иудее двухтысячелетней давности, о своих друзьях на планете Марс и о своей клятве безбрачия (взятой в 33 веке н.э. по прямому повелению нашего Спасителя, и его визит в Новый Свет со Святым Бренданом, и тот факт, что любой человек, полностью соблюдавший целибат в течение 333 лет, мог совершить трансмутацию, кардиналу было трудно иногда не дремать, но он всегда заставлял себя пробуждаться и бдеть, даже когда граф экспериментально — чтобы развеять скуку - перенес его в астральное путешествие на планету Венера, где женщины были все зеленые и ходили без одежды, как Ева в Эдеме, потому что они никогда не знали греха или стыда.

Путешествие на Венеру, по сути, было самой захватывающей частью Великого делания, потому что граф, хотя и был святым человеком и хорошим рассказчиком, имел склонность немного повторяться и даже говорил все тише и тише по мере того, как нескончаемая космическая печь извергала все более и более странные пары. Самое лучшее в Венере было то, что все эти обнаженные зеленые женщины обладали даром пророчества, и одна из них сказала кардиналу, что его самое сокровенное желание будет исполнено, если он расскажет ей, в чем оно состоит. И поскольку Венера была местом без греха и стыда, он откровенно рассказал ей о своей великой любви к Марии-Антуанетте и о своей тайной мечте, что однажды эта любовь может осуществиться.

А потом Калиостро направил его обратно на Землю, и Великое делание было завершено. Свинец действительно ушел в космическую печь, но оттуда вышло золото. Вы можете быть уверены, что кардинал велел экспертам проверить золото на чистоту уже на следующий день, и оно было самого высокого качества.

Тогда-то и начала проявляться настоящая сила алхимии. Кардинал получил от королевы письмо, которое было не только пылким, но и действительно обнадеживающим, и она написала об этом так, как будто прочитала тайну его сердца, когда он открывал его женщинам-ангелам Венеры. Кардинал был пойман на крючок, и Калиостро медленно начал его раскручивать. В конце концов, письмо было самой опасной частью дела; хотя оно и было искусной подделкой, но все же это была подделка, и кардинал мог еще больше усомниться во всем и начать собственное расследование. Но у этого дурака было золото, и он ожидал большего, и теперь был вне пределов разумного. Он был совершенно уверен, что скоро станет любовником самой королевы.

Их так легко обчистить, думал Калиостро, что иногда мне становится почти скучно, и я начинаю нетерпеливо ждать настоящей работы, которая ждет впереди, когда мы будем готовы научить Людовика XVI тому, чему американцы только что научили Георга III.

Поиски актрисы, которая могла бы сойти за Марию-Антуанетту, были вскоре завершены. Пока эта встреча устраивалась ночью в саду, такой увлеченный человек, как кардинал, легко мог быть обманут.

Все шло гладко, как и планировалось.

Затем Калиостро получил два письма с одним и тем же сообщением - из Ингольштадта и Парижа. Когда он открыл их, то обнаружил, что они, как и следовало ожидать, были от Вейсгаупта и Орлеана. Оба рассказывали, что нашли в своих подушках огненные кинжалы - древний знак ордена ассасинов. Оба сказали ему, что на кинжалах значились инициалы S. B.

Итак, подумал Калиостро, мой дорогой брат, после долгих лет раздумий, решил снова вступить в игру. Интересно, когда же я получу свой огненный Кинжал.

Потом он начал считать года. Сигизмунду должен быть сейчас тридцать один год: он еще достаточно молод, чтобы быть крепким и мускулистым, если продолжал держать себя в форме (а он, вероятно, так и делал), достаточно взрослым и опытным в этих играх, чтобы быть столь же искусным, как китайская коробка-головоломка.

Прошел почти месяц, - а это было в 1782 году, - прежде чем Калиостро решил, что его собственный огненный кинжал предупреждения не появится еще долго - по крайней мере, до тех пор, пока Сигизмунд не продержит его в напряжении достаточно долго, чтобы убедиться, что ожидание само по себе было формой пытки. 

Хорошо, хорошо, подумал тогда граф с неподдельным удовольствием, пусть он всего лишь неаполитанец, но он научился играть в эту игру так же хорошо, как мы в Сицилии. 

Состязание будет грандиозным.

Другие главы перевода

23
1. Часть 1. Дурак

8 июля 2016 г.

2. Часть 1. Дурак

30 сентября 2016 г.

3. Книга 1. Земля задрожит: история ранних Часть 1. Дурак

6 декабря 2016 г.

4. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 2. Императрица

7 декабря 2016 г.

5. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 3 Маг

7 февраля 2017 г.

6. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 4. жрица

7 марта 2017 г.

7. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 5. Мир

7 мая 2017 г.

8. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 6. Повешенный

7 мая 2017 г.

9. Книга 2: Земля задрожит: история ранних Часть VII Дьявол

7 сентября 2017 г.

10. Книга 2. Сын вдовы. Часть Первая Случайность и заговор

6 февраля 2018 г.

11. Книга 2. Сын вдовы Часть 2. Башня

3 июня 2018 г.

12. Книга 2. Сын вдовы Часть третья – вечная жизнь

8 декабря 2018 г.

13. Книга 2. Сын вдовы Часть IV. Крылатое создание

8 февраля 2019 г.

14. Часть 3. Глава 1. Убийство в сумерках

8 июня 2019 г.

15. Том 3. Обратители законов. Глава 4. Вневременность - Южный Огайо 1776

7 июля 2019 г.

16. Том 3. Обратители законов. Глава 3. Революция и остроты Филадельфия 1776 - Чикаго 1968

7 июля 2019 г.

17. Том 3. Обратители законов. Глава 2. Предобеденное насилие Лусвортшир, 1776

7 июля 2019 г.

18. Том 3 Обратители законов Глава 5 Свет поет вечно

8 августа 2019 г.

19. Том 3. Обратители законов. Глава 6 Маркиз де Сад и другие раcпутники

8 декабря 2019 г.

20. Том 3. Обратители законов. Глава 8. Моя зеленорукая леди

9 апреля 2020 г.

21. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

22. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

23. Роберт Антон Уилсон Исторические хроники иллюминатов

25 июля 2020 г.

разное

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"