Перевод

Глава 4. Динамики интерактивного поля

Тайна человеческих отношений. Алхимия и трансформация Самости

Шварц Натан-Салант

Таинство человеческих отношений

Глава 4.

Динамики интерактивного поля.

Имагинальный опыт поля

Аффекты безумных частей личности имеют столь сильное и побуждающее воздействие, что индивидуальное эго аналитика зачастую не может уделять внимание этим аффектам без разобщения и постепенного появления и исчезновения фокусировки. Позволение существования процесса между аналитиком и анализируемым в «третьей области» - это имагинальный акт, в действительности создающий содержащий имагинальный сосуд, позволяющий переживание фрагментированных частей личности без искажения их тайны посредством анализа принадлежности этих содержаний и их исторического происхождения. Понятие объективности процесса не преуменьшает тайну субъективности. Также не преуменьшить опасности бессвязности и потери разборчивости, которые могут сопровождать попытки установить законы или объективные паттерны поведения психе. Но я не предполагаю объективности процесса в смысле научных подходов к природе, ибо объективность коллективного бессознательного не может быть известна, кроме тех случаев, когда это переживается индивидуальным сознанием. Тем не менее, такое переживание само по себе может быть информативным и углубляться осознанием паттернов, которые коллективное бессознательное являет к проявлению внутри контекста какого-либо субъективного пересечения с её процессами.

Согласно Юнгу и фон Франц, ключ к пониманию глубинных динамик «третьей области» как поля, лежит в качественном взгляде на «число». «Натуральные числа появились для представления типичного, всюду повторяющегося, общего движения паттернов психической и физической энергии», пишет фон Франц (1974, 166). Юнг использовал качественный взгляд на число в соединении с алхимическим символизмом, чтобы осветить глубокие сложности переноса и контр-переноса. При этом он, в сущности, заложил основу для понятия третьей области как поля между людьми, и для использования алхимического символизма как представителя трансформации паттернов энергии внутри поля. Косвенно Юнг признал, что алхимический символизм – это превосходный источник информации о процессах трансформации в третьей области. Более конкретно, Юнг и фон Франц обнаружили то, что древние алхимики осознавали сотни (а, возможно, и тысячи) лет перед ними - процессы трансформации в третьей области (или тонком теле, как это называли алхимики) могут наблюдаться как энергетические паттерны, предполагающие взаимодействие качественных чисел – от единицы до четырёх.

Алхимическое численное утверждение, особенно относящееся к динамикам поля, называется «Аксиомой Марии». Юнг (1954, 1963, 1968) и фон Франц (1974)имели к этому отношение, и я также обсуждал это с особой отсылкой к клиническому вопросу защитной идентификации (Шварц-Салант 1988, 1989). Аксиома, пример качественной логики донаучных культур, гласит:

Одно становится Двумя, а Два — Тремя, и [благодаря] Третьему Одно — Четвёртое.

«Одно» означает состояние до установленного порядка, например, Хаос алхимии, или то, как аналитическая сессия переживается в своей начальной стадии. Алхимики говорят о состояниях ума, которые «предшествуют второму дню», что значит – до разделения противоположностей. Это состояние Единства переживается как беспорядочность и запутанность. Только благодаря работе имагинального восприятия потоков и напряжений внутри него, могут быть постигнуты противоположности.

«Двое» - это начало создания «смысла» феномена, возникновение пары противоположностей. На этом этапе, достигаемом в большинстве форм анализа, аналитику становится известно о мыслях или чувствах, телесных состояниях, или, возможно, тенденции к ментальному блужданию и потере фокуса. Такие состояния ума могут отражать некоторые состояния в анализируемом. Аналитик, в зависимости от его собственной степени самопознания, может затем осознать вынужденное качество, и может применить это качество для понимания процесса пациента. Другая возможность состоит в том, что состояния разума и тела аналитика представляют противоположное, или дополнительное состояние по отношению к анализируемому (Racker 1968, 135 – 37; Fordham 1969). В обоих случаях, однако, аналитик следует за движение Одного, становящегося Двумя. В случае вынужденной проективной идентификации, аналитик добивается осознания синтонных противоположностей: одинаковое качество имеет место и в психе аналитика, и в психе анализируемого. В случае противоположной или дополнительной идентификации, аналитик переживает свою психику как содержащую одно качество, тогда как психе анализируемого содержит противоположное. Например, аналитик может переживать тенденцию говорить без особых ограничений, а анализируемый может чувствовать охваченность молчанием; или аналитик может ощущать подавленность, тогда как маниакальное качество будет доминировать в пациенте; аналитик может чувствовать отвращение или ненависть, а анализируемый может преисполняться чувствами любви и притяжения. Как правило, любая пара противоположностей может выражаться подобным образом.

К примеру, динамики поля в синтонно-подобной, контр-переносной реакции могут фокусироваться на тревоге. Чья это тревога – моя или анализируемого? Я могу интересоваться – интроект ли это, как часть процесса проективной идентификации, или же нечто моё собственное. Происходит ли эта тревога из моего психе или от анализируемого? Простое постулирование этого набора вопросов приводит меня к другому вопросу – имею ли я дело с парой противоположностей того же самого качества, проявленного как тревога? Такая пара противоположностей будет восприниматься как последовательные аспекты процесса, где тревога – это альтернативное чувство, как моё собственное субъективное состояние, а затем – как состояние анализируемого. Разграничение противоположностей в последовательных аспектах процесса, с одной стороны, и как две различные «вещи» с другой, восходит к философу-досократику Гераклиту (Kirk and Raven 1969, 189 - 90).

«Три» - это порождение третьей вещи, поля. Как правило, в аналитической традиции, аналитик, прошедший через такой процесс рефлексии, придет к выводу о том, что чья-либо тревога, в сущности, стоит под вопросом, как в процессе проективной идентификации. Но у аналитика есть возможность отложить суждение, и, как описывает Юнг, возыметь «противоположности, становящиеся сосудом, в котором уже теперь одна вещь и теперь другая плавают в вибрации, так что болезненное подвешивание между противоположностями постепенно изменяется в двустороннюю активность точки в центре» (1963, 14: параграф 296). Входя в этот вид процесса, аналитик должен быть готов пожертвовать степенью знания «чьего-либо содержания», с которыми ему приходится иметь дело, и представить, что содержание (в данном случае, беспокойство) существует в самой области, и необязательно принадлежат какому-либо человеку. Следовательно, содержание может быть имагинально навязано полю, которое аналитик и анализируемый совместно охватывают, так, что оно становится «третьей вещью». Юнг (1988, 1495 - 96) обсуждал такой процесс «сознательной проекции», а Анри Корбен (1969, 220) описывал его в суфийском понятии himma.

В результате такого имагинального навязывания и сознательного пожертвования интерпретацией, качество поля заметно и ощутимо изменяется: аналитик может осознать фактуру окружающего пространства. Сложно описать точнее и качество изменения в поле, и чувство вдохновения, присутствующее в такие моменты. Чувства оживляются, по мере того как цвета и детали становятся более яркими, и даже может измениться вкус во рту. Аналитик и анализируемый чувствуют прилив адреналина, или, говоря языком духовной терминологии, пожалуй, присутствие Божественного. Таким образом, «Три исходит из Двух», не как интерпретация, но как качество поля. В такие моменты, аналитик и анализируемый вдвоём пребывают в аналитическом тигле. Вхождение в аналитический тигель и достижение Третьего исходит из пожертвования «знания» аналитиком, т.е. пожертвования интерпретацией, что некто достиг и продолжает движение, вместо того, чтобы сосредоточить внимание на самой области.

«Четыре» - это опыт Третьего, так как оно теперь связано с состоянием Единства существования. Затем поле становится «присутствием» для обоих людей, и далее каждая личность, как это ни парадоксально, приходит внутрь этого присутствия и одновременно является его наблюдателем. Продолжение интенсивной концентрации позволяет достичь некоторых изменений в колебательном движении поля. Если доминирующее воздействие, определяющее поле, было беспокойством, человек мог бы почувствовать внутри тревогу, или как будто бы тревога была внутри него самого. И аналитик, и анализируемый чувствовали бы этот эффект. Когда чувство пространства или атмосферы изменяется, та часть колебания, в которой оба человека ощущали «внутреннюю» тревогу (т.е. опыт чувства внутри эмоции самой по себе), становится контейнером, преисполненным чувством «Единства».

При движении к Четвёртому, может переживаться алхимическая идея о том, что все субстанции (такие как сера, свинец и вода) имеют две формы (одна - «ординарная», другая – «философская»). В сущности, воздействия перестают переживаться как «ординарные», как «вещи», а, вместо этого, становятся нечто большим – состояниями целостности. В то время как вопрос «Чья это тревога?» может быть, таким образом, улажен, ответ никогда не представляет собой конечного результата, но скорее – он есть Третье на пути к Четвёртому, где тайна герметичности становится познанием. Внутри этого тигля, анализируемый может переживать свою тревогу по поводу поглощения и потери идентичности, вместе с аналитиком. Достижение этого состояния даёт возможность его осознания и чувствования как этот опыт может быть повторением такого страха слияния с матерью анализируемого. Таким образом, контейнер позволяет аналитику и анализируемому стать объективными наблюдателями и участниками оживлённого аффекта в настоящем времени, дабы пережить динамику состояний, что обеспечивает возможность проверки путей, которыми человек ранее переживал аффект в своей жизни и вызываемые им модели поведения, и изучить множество аналитического материала, который может стимулироваться. Таким образом, мы ищем «сосуд» и парадокс процесса, ибо сосуд без посторонней помощи может содержать загадочные, безумные аспекты нашего бытия, действительно позволяя нам раскрыть их тайну и позволить ощутить связь между миром, известным через «части» и связью этих частей с большей сферой единства (Юнг 1963, 14: параграф 662).

Переживание оживлённого поля, по мере того как оно объединяет участников в Третью стадию и раскрывает к трансцендентному в Четвёртой стадии, называлось «священным браком» вообще в древности и coniunctio алхимиками в частности. Это переживание открывает человеку чувство мистерии, которое может трансформироваться, почти как видение или «большое» сновидение, бывающие роковыми. Полученная в результате взаимность разделённого процесса представляет некоторое отклонение от предостережения Одигена: «Аналитик и анализируемый не вовлечены в демократический процесс взаимного анализа» (1994, 93 - 94). В то время как асимметрия аналитического процесса никогда не должна забываться, важные моменты разделённого опыта (как если пережить перенос важнее, чем истолковать его) дают анализируемому больше храбрости для переживания желания слияния и страхов. В этом «сосуде», анализируемый может начать видеть, что процесс единения существует за пределами смерти через слияние, что этот процесс имеет архетипическое измерение и что переживание его numinosum имеет много общего с исцелением.

Порой аналитик и анализируемый тотально переживают противоположные состояния. В алхимической терминологии, этот опыт может быть понят как аспект процесса, в котором «Одно становится Двумя». Начнём с того, что один или оба из участников в этом взаимодействии должны сознательно отделиться от состояния слияния (Одно) и признать пару противоположностей для проработки (Два). Впрочем, после такого признания, аналитик может использовать этот дуальный уровень противоположностей для интерпретации взаимодействия.

Например, в случае с женщиной, которой было тяжело уважать своё собственное художественное творчество, Третье было осознанием, что она вновь переживала, через перенос, маниакальное узурпирование отцом её собственных творческих идей. С раннего детства, всякий раз, когда она разделяла с ним свои прозрения или идеи, которые её волновали, он не принимал их, не признавал их и не реагировал на них как бы это ожидалось в нормальном взаимодействии. Вместо этого, он запускал свободные ассоциации своих собственных творческих идей, требуя от неё отображения и идеализации его и его творчества. В интерактивном поле, я почувствовал импульс для представления, демонстрации своего знания, тогда как она сидела, чувствуя сдерживание, и неохотно раскрывала нечто ценное своей души. Мы осознали, что вновь пережили отношения между ней и её отцом. Она поняла свою восприимчивость к такому динамичному (как фактически повторное проживание) желанию её отца ограбить её творчество и истинную структуру её чувства себя. Такое осознание имело огромное значение, ибо оно привело к жизни ужасный интерактивный процесс, подавляемый анализируемой, который значительно затрагивал всю её жизнь. Она либо избегала творчества, либо становилась захваченной манией, когда пытались позволить своему творчеству выражаться.

В другой раз, аналитик может, однако, выбрать отказ от такого знания и пожертвовать им ради состояния «незнания», позволяя «неизвестному» быть в центре внимания. Затем аналитик может интересоваться: какова природа поля между нами, или что собой представляет природа бессознательной диады? Таким образом, аналитик и анализируемый могут вдвоём открыться полю как объекту своего внимания. В процессе противоположности, маниакальная речь/молчание, могут осуществить сдвиг, с текущего чувства аналитика в подконтрольное безмолвие, и у анализируемого будет приходить одна мысль за другой. Осознание противоположностей может колебаться, до тех пор, пока не начнет ощущаться новый центр, Юнговская «двусторонняя точка»; и из этого центра само поле начинается оживать. Противоположности, в свою очередь, могут показывать себя обладающими только отдельными фрагментами более далекой, углубленной и зачастую очень архаичной фантазии. Аналитик и анализируемый могут обнаружить сцену первичной фантазии, в которой маниакальная речь представляет собой сублимированную форму опасного фаллоса, а противоположность, безмолвие – разложившийся труп, оставшийся от тела, убитого завистью. Хотя такие образы могут быть историческими в смысле того, что анализируемая бессознательно переживала фантазии своего отца и свои реакции на них, поле само по себе имело архетипические процессы, отличные от исторических уровней, столь же важные, какими могли быть первые. Например, когда аналитик и анализируемый «видят и переживают» аффекты и образы бессознательной диады (каждая личность своим собственным путём), архаичные и деструктивные формы диады могут измениться в более позитивные формы. Такая новая диада может рассматриваться как также обладающая настоящим временем в отношениях отец-дочь. Вместо того, чтобы быть просто исторически обоснованной интерпретацией, движение от Двух к Трём может стать новым опытом поля.

Как и в предыдущем примере, аналитик и анализируемый могут стать субъектом по отношению к полю, в том смысле, что отказ от силы или знания о другой личности оставляет человека в позиции фокусирования и под воздействием самого поля. Этот фокус может включать опыт менее архаичных форм, которые могут привести к освободительным прозрениям. Чья-либо субъективность усиливает поле, и его объективность взаимодействует с аналитиком и пациентом. Далее возникает другой вид Трёх, где противоположности превзойдены. Фактически, Третье может быть состоянием единения, алхимическим coniunctio. На этой стадии, аналитик и анализируемый часто чувствуют поток, присущий этой области, где они поочередно ощущают тягу и сепарацию от другой личности. Эта динамика – ритм coniunctio, по мере того как «Три» поля становится «Одним Четвёртым». «Число четыре», предполагает фон Франц, «образовывает “поле” с внутренним закрытым ритмическим движением, которое разветвляется веером от центра [и] сжимается обратно к центру» (1974, 124). Кроме того, движение от Трех к Четырём –единственное, в котором чувствуется конечность (фон Франц 1974, 122). Уровень Троичности не обладает чувством границ Четвёртого. В некотором смысле, уровень Третьего вызывает интерпретацию как экспансивный акт, но, возможно, также как акт, защищающий аналитика от своего рода близости, которая развивается в движении к Четырём. Ибо в движении к Четырём, вовлекается «целостность» наблюдателя (фон Франц 1974, 122), приводя к парадоксальному чувству субъективной объективности и чувству Единства.

Однако, в случае с переживанием творчества юной женщины в связи с её навязчивым отцом, психе анализируемой всё еще содержит предыдущий образ фактического или имагинального насилия. Как изменить это психическое состояние? Конечно же, не путём наложения нового образа или вспоминая пережитки некоторой позитивной жизненной фантазии, которая тоже имела место, так как негативное, деструктивное состояние слияния слишком сильно, чтобы затрагиваться историческим вспоминанием других состояний. Существует ли процесс, который действительно извлекает, растворяет или трансформирует первоочередный образ, будь то энграмма фактической оскорбительной истории или интроецированная первичная сцена травмы? Отвечая на этот вопрос, динамика поля в известной степени играет свою роль, которая особо отлична от идей поля, основанных на одной субъективности. Переживание поля с его собственными объективными динамиками, и под воздействием этого опыта, представляет собой путь трансформации внутренних структур. Новые формы, создающие порядок, в противном случае подавляются и могут возникнуть фрагментированные части психики.

Динамика поля также играет центральную роль в процессе воплощения архетипического опыта в душевной, чувственной реальности. Есть точка зрения, что каждый ребёнок знает уровни нуминозного от рождения, и затем забывает это осознание в той или иной степени, в зависимости от того, насколько диада мать-ребёнок способна содержать в себе священное присутствие. Мать, в проекции, представляет собой первого носителя духовной энергии ребёнка; но ребёнок может знать эту энергию даже перед процессом проецирования. Или же, может иметь место мнение, что духовные уровни, которые никогда не были осознаны индивидов каким-либо образом, могут, тем не менее, вторгнуться из коллективного бессознательного. В любом случае, человек зачастую остаётся с дилеммой осознания нуминозного, которое затем теряется в травме и требованиями жизни в пространстве и времени, инерции материи. Кроме того, это осознание продолжает жить в бессознательном, или как уровень «потерянного рая», или как духовный потенциал, о котором по своей природе знает душа, с вековой проблемой его воплощения в чувственный центр психе. Переживание интерактивного поля образует способность облегчить этот процесс воплощения, который, как поясняет Адам МакЛин, представляет собой фокус Splendor Solis (1981, 83).

Кроме того, также можно кратко воспринимать имагинальную реальность, которая кажется свойством самого поля, которое подобное переживанию временного качества момента. Аналитик и анализируемый могут осознать образ, ощущаемый возникающим из поля и осмыслить состояние обоих людей. Каждая личность может предлагать своё чувство образности поля, как в Юнгианской концепции активного воображения. Результат может быть подобен «диалоговому рисованию», в котором чувство поля конструируется из образности, созданной каждой личностью. Интерпретация связанных образов в классическом смысле и затрагивание ранее прорабатываемых вопросов блокирует такое осознание поля. Вместо интерпретации, каждый переживает качество момента в поле, иногда вербализируя опыт, а иногда оставаясь безмолвным. Активное, сознательное переживание энергий и паттернов, которые могут быть восприняты в поле, переживание их здесь-и-сейчас, по-видимому, влияет на поле и оживляет его, как если бы оно было живым организмом. Иногда воздействия поля почти подавлены, а в другие моменты уделить внимание полю практически невозможно. Экстремальные хаотические состояния разума (в любом человеке) могут сделать очень затруднительным позволение полю стать объектом, мешая одиночному восприятию образности поля.

Если мы зацепляем поле, мы можем осознать глубокий организационный процесс, прежде бывший бессознательным. Аналитик и/или анализируемый могут чувствовать или постигать интуитивно этот организационный процесс как непрерывный, но необязательно познавать его в реальности времени и пространства, где обычно обитает эго. Поле обладает парадоксальной природой существования, созданной через акт подчинения ему, в то же время будучи вездесущим increatum, процессом за пределами времени. Входя в имагинальный мир поля, человек должен отказаться от высокой степени контроля эго, но не до степени слияния с другим человеком и не в смысле разделения эго на иррациональную, переживающую слияние часть и рациональную наблюдательную составляющую. Требуется нечто большее, желание пережить поле так, что может непременно раскрыться ограничение любой концепции, которая имелась в состоянии многозначительного индивидуального взаимодействия, будь то аналитический случай или личный. Через веру в большой процесс, человек зачастую может обнаружить, что частная форма поля, на самом деле, далеко более архаичная и сильная, чем что-либо представляемое. Этот опыт существующей формы, и создание/обнаружение новых форм, может обладать преобразующим эффектом на внутреннюю структуру и может позволить новым структурам воплотиться.

Опасности интерактивного опыта поля

Алхимики часто говорили, что «эликсир» или «камень» был и лекарством, и ядом. Подобно этому, поле как «третья вещь» со своей собственной объективностью может быть как благословением, так и проклятием. Нам следует быть в курсе четырёх особых опасностей, присущим применению этого подхода интерактивного поля к отношениям.

Избегание нигредо

Интерактивное поле создаёт широкий спектр состояний, которые могут варьироваться от интенсивного эротического тока и желания до буквальных состояний эмоциональной и умственной вялости и полного отсутствия связи. Так как эти последние состояния столь проблематичны в связи с создаваемой ими болью и наносимыми ударами (особенно по нарциссизму аналитика) – их противоположность, в которой могут проявиться эротические токи, создавая интенсивные поля объединения и глубинное познание другого, становятся чрезвычайно привлекательными. Аналитик может выбрать фокусировку на этих высших заряженных состояниях во избежание эмоционального омертвления – например, ссылаясь на приятный прошлый опыт связности и/или бессознательное представление таких переживаний. Такие акты обладают сильным, побуждающим воздействием, и они могут использоваться для избегания чувствования тёмных состояний разума, которые, как правило, сопровождают coniunctio.

Неудачное оценивание структурного качества бессознательной пары

Coniunctio, формирующееся из бессознательных психе двух людей, может обладать позитивной или негативной природой. Юнг признавал, что опыт coniunctio может привести к созданию родственного либидо (1954, 16: параграф 445), выходящего за рамки иллюзии переноса. Проблема в том, что существуют многие формы coniunctio, и в то время как поле желания может сопровождать ряд из них, эротика поля не может быть должным образом оценена без осознания структурного качества бессознательной пары, содержащего и определяющего coniunctio. Например, Rosarium Philosophorum изображает пару «Короля» и «Королевы», участвующих в акте совокупления. Но ранний алхимический текст, Turba Philosophorum, изображает пару, состоящую из дракона и женщины, сплетённых в неистовом слиянии, приводящим к смерти. Страсть, сопровождающая этот образ не имеет модуляции и контроля страсти, изображённых в Rosarium. В обоих случаях, эротическое качество coniunctio должно быть рассмотрено как качество поля и не как нечто имеющееся в собственности или то, с чем происходит идентификация. В клинической практике, как и в отношениях в целом, человек часто находит, что более сознательная любовная связь, несмотря на свою подлинность, также представляет собой путь сокрытия более опасного поля слияния. В то время как сексуальность может скрыть беспокойство в переносе, сексуальность может скрыть чудовищную природу бессознательной пары.

В этой связи, я изредка консультировался у аналитиков по поводу случаев, когда прошли годы после завершения. Аналитики сообщили, что хотя лечение закончилось, казалось бы, хорошо, они периодически соприкасались со своими прошлыми пациентами, которые сообщали о мучительном чувстве упорных желаний контактировать с аналитиком в последующие годы. Стало ясно, что эти анализируемые страдали от боли необладания действительными эротическими энергиями coniunctio, которые бы привели к гораздо худшей ситуации. Но в случае этих пациентов было важно, что аналитики вовлекались в признание и выражение того, что они – тоже страдательная жертва, вовлеченная в фокусировку на высшем благе в необходимости поддержания границ. Аналитики проделали хорошую работу, поскольку позаботились о границах, но их контрпереносная устойчивость к чувству боли утери эротической связи (которая также ощущалась) оставила анализируемых в ужасно затруднительном положении. Аналитики откололи эти чувства, и в действительности, анализируемые остались удерживать всю боль ярости и отчаяния единения, которые не завершались. Эти пациенты только освобождались от этой муки, когда снова бывали на аналитических сессиях, а аналитики могли признавать своё собственное страдание по тем же самым вопросам.

Ошибочное принятие coniunctio за цель работы

Величайшая опасность работы внутри разделяемых полей появляется, если аналитик считает, что coniunctio, состояние единения противоположностей, такое как слияние и овладение перспективой в трансцендентном Третьем – это фокальная точка аналитического процесса. На самом деле, фокус аналитика в равной степени необходим и для nigredo, тёмного, дезорганизованного состояния, сопровождающим все состояния coniunctio. Алхимическая литература – кладезь информации по этому вопросу. Всякие трансформации, настаивают алхимики, происходит через смерть и гниение, которые сопровождают состояние единения. Если аналитик знает эту последовательность, готов искать и работать с аффектами отхода, замешательства, вялости и бессодержательности после сессии, на которой было достигнута связь «Я-Ты» объединенного состояния, он обычно на безопасном пути.

Нельзя не подчеркнуть, что nigredo, смерть структуры и ужасающие аффекты, обычно ассоциируемые с безумными появляющимися частями – это высоко оцениваемая субстанция анализа, как это было и для алхимиков. Хотя сильный негативный перенос сопровождает nigredo, аналитик может использовать предыдущий опыт единения в качестве способа избегания опыта негативных аффектов и связанных болезненных состояний ума. Так как он может также пытаться воссоздать соединённое состояние или иначе разыграть гнев на отсутствие пассивной идентификацией с диссоциативной природой качества поля нигредо. Вместо этого, аффекты должны быть найдены среди их мягкого течения, что непростая задача, когда более приятное и даже блаженное состояние единения предшествовало им. Такое уважение динамик поля, в которых объединенные состояния и смерть структуры встречаются в последовательности, представляет собой лучший путеводитель к использованию концепции поля и почтению его архетипического измерения. Контрпереносное сопротивление – это общая проблема анализа, но она особо усиливается во взаимном опыте поля. Если аналитик будет искать негативные чувства после опыта единения с анализируемым, или наоборот, если аналитик отметит такие негативные чувства и поразмыслит, что некоторый уровень coniunctio может иметь бессознательное происхождение, тогда nigredo может стать фокусом делания.

В особом случае, когда приходится работать с людьми, ставшими жертвами инцеста, coniunctio особо проблематично, поскольку предлагает столь большие ожидания для исцеления. Как и в поговорке, «бог, который причиняет боль – это бог, который лечит», опыт coniunctio может помочь исцелить злоупотребления инцеста, но только если результат nigredo оказался удачным. Для жертвы инцеста особенно чувствительно и отвратительно чувство предательства и одиночества, которые неизбежно присутствуют в фазе nigredo. Если аналитик не может или не желает честно иметь дело со своей неспособностью установить связь с nigredo в его отрицании эмпатии, особенно с анализируемыми, которые были осквернены в результате насилия или инцеста, анализируемый будет чувствовать себя ужасно небезопасно, и coniunctio будет переживаться как не более чем дразнящий ложными надеждами объект, результатом чего станет повторное травмирование.

Непризнание трансовых состояний

Личность, страдающая от диссоциативного расстройства, которое обычно встречается у людей, пострадавших от травмы заброшенности и/или сексуального или физического насилия – всегда, в той или иной степени, находится в трансовом состоянии. Так как подход к полю сам по себе стремится к образованию мягкого гипнотического состояния, могут быть совершены серьёзные ошибки, вплоть до тревожных предупреждений. Серьёзные ошибки могут случаться не только посредством того, что кто-то что-то делает (это достаточно легко запретить), но через то, что кто-то говорит и даже себе представляет. Дело в том, что бессознательное аналитика резко стремится быть испытанным диссоциированным анализируемым, как будто с помощью повышения способности к ESP. Как правило, диссоциированный анализируемый имеет тенденцию воспринимать заявления аналитика в очень буквальном смысле, тогда как аналитик считает себя говорящим метафорами. Эта путаница особенно опасна, когда аналитик обходит негативные аффекты и может использовать связующую силу процессов «третьей области», интерактивного поля, чтобы отделить эти аффекты, стимулируя взаимопонимание там, где, на самом деле, главное качество взаимодействия – это отсутствие связи. Только если аналитик предупрежден об опасности процесса диссоциации, он может равномерно приступить к рассмотрению распределения с процессами как интерактивным полем. Часто должны пройти годы работы с аналитиком, чтобы принять меры в отношении диссоциативных состояний, и только тогда поле может переживаться с некоторой степенью безопасности.

Как только опасности, подразумеваемые в опыте поля, становятся частью осознания аналитика, он может более уверенно раскрыть имагинальные процессы, необходимые для постижения динамик поля. Эти процессы внутри поля лежат в спектре, существующем между духовной и материальной жизнью, противоположностями, проявляются для эго посредством того, что Юнг называл психическим или соматическим бессознательным (Юнг 1988, 1: параграф 441).

Поле, познаваемое посредством психического и соматического бессознательного

Бессознательное состояние человека выражает информацию и опыт в ментальной, духовной и телесной формах. Юнг ссылается на ментально-духовные формы выражения как на психическое бессознательное, а на телесные формы как на соматическое бессознательное. Психическое и соматическое бессознательное дополняют друг друга в том смысле, что они знают на опыте тот же самый материал, но разными путями. На самом деле, при работе с психотическими состояниями людей, которые в остальной своей жизни нормальны, множественная интеграция психотического материала может быть понята через опыт телесных состояний, так как они затрагивают природу интерактивного поля способами, которые не могут быть столь легко наблюдаемы через только лишь психическое бессознательное. При обращении к соматическому бессознательному, мы можем временно утратить структуру и упорядоченность наших умственных выгод; но мы можем восстановить смысл и правду, присущие психофизической тотальности события или переживания. Таким образом, человек может оживить осознание взаимодействия и непрестанного потока между умом/духом и soma, что существенно для восстановления живого опыта самого поля.

На ментально-духовном уровне, т.е. уровне головы или разума, психическое бессознательное переживается как образы, паттерны, причинность, смыслы и история. Психическая бессознательное предоставляет нам образность наших ментальных и духовных процессов. Эти образы обязательно привносят порядок и logos, которые, по своей природе, «упаковывают» всё в единую целостность, чтобы здесь могло функционировать сознание. Мы не можем начать идентифицировать или понимать что-либо без мыслительного процесса и сопутствующего ему разделяющего воздействия. Через психическое бессознательное, аналитик может воспринимать разупорядоченные части психе анализируемого, их влияние на эго, мышление и сплоченность аналитического процесса.

На уровне тела, соматическое бессознательное переживается как боль, дискомфорт, напряжение, сжатие, энергия, возбуждение и другие воплощенные чувства. Бытие воплощенным означает особое состояние разума, в котором личность переживает своё тело специфическим способом. Например, некто становится сознательным по поводу тела в смысле осознания его размеров. Посреди этой осознанности, у человека имеется особый опыт бытия в нём, что может описываться как чувствование ограничения в телесном пространстве. Такое состояние требует свободного потока дыхания, ощущаемого как волна, движущаяся вверх-вниз по телу; затем, человек начинает чувствовать своё обитание в теле. В этом состоянии, тело представляет собой контейнер, существующий между материальным телом и разумом. Алхимики называли это срединным Меркурием; другие именовали его астральным телом, тонким телом и Каббалистическим Йесод (Юнг 1963, 14: параграф 635); Юнг называл его соматическим бессознательным (1988, 1:441). Алхимики и маги древних времён Ренессанса считали, что эта середина – субстанция, ощущаемая внутри человеческого тела, но также текущая на всем протяжении пространства и формирующая пути течения воображения и Эроса.

«Быть воплощенным» – это переживание тонкого тела, и каждый комплекс, представляющий собой группу ассоциаций в бессознательном, характеризуемых общим чувственным тоном и основанием в архетипическом фундаменте, может обозначаться как «обладающий тонким телом». При образовании комплекса, его тело, в той или иной степени, наследует тело эго. Например, анализируемый мужчина, имеющий трудности с ощущением собственной автономии, необычно оживлённый и понятный в начале сессии со мной, метафорически утверждал: «Сегодня я проснулся в своём собственном доме». Он продолжил объяснять, что обычно он пробуждается «в доме своей матери». Он использовал эту метафору для выражения переживания потери своего собственного осознания тела; вместо этого, он чувствовал поглощенность образом тела своей матери или телесным образом, сконструированным их взаимодействием на протяжении его детства. Когда он пробудился «в своём собственном доме», в своем собственном теле, он почувствовал определённые бизнес-проблемы своей жизни как требующие внимания вопросы; когда он пробуждался «в доме своей матери» эти же самые проблемы ощущались как подавление и преследование. Его поведение далее приобретало качество «как будто», в резком отличии от ясности и силы, проявляемых в случае пребывания «в его собственном доме».

Тело комплекса должно быть растворено. Данная идея (которая на уровне психического бессознательного должна быть работой человека с негативными интроектами, искажающими подлинность) обозначается в алхимической литературе фразой «уничтожение тел». Например, в Turba Philosophorum говорится: «Возьми старый тёмный дух и уничтожь и истязай с ним тела, до тех пор, пока они не изменятся» (Юнг 1963, 14: параграф 494). «Старый тёмный дух» - это часто ярость, стыд и паранойя личности, отделившиеся от осознания в первые годы жизни, и этот раскол гонит человека за пределы тела. Установление контакта с этими мощными аффектами, ощущаемыми катастрофическими в отношении самой жизни, часто представляет собой только путь к «уничтожению тел», прекращению жития в телесных образах, содержащих чужеродные качества, блокирующие жизнь.

Психотический материал воздействует на сознание человека, как если бы он атаковался ощущениями и деталями без значения и порядка. Уилфред Бион обозначал такой материал как «бета продукты», и он разработал теорию «эмбриональной мысли, формирующей связь между чувственными впечатлениями и сознанием» (1970, 49). Проблема связи этих областей была фокусом многих донаучных спекуляций в теории магии и её философским обоснованием в мысли Стоиков. Но теория магии обращается к этой связи иначе. Вместо теории мышления, алхимики и маги фокусировались на теории воображения. В великом видении взаимосвязи всех уровней реальности, они представляли себе тонкое тело через фантазию, сцепляя волокна, известные как vincula (иногда называемых pneuma), которые связывали тело и разум, людей и (в зависимости от автора) уровни, составляющие планетарные сферы и запредельное. Но во всех этих подходах, воображение представляет собой связующего агента, ибо язык души – суть образность. И наиболее важно, часть тела – сердце человеческих существ и солнце Космоса – действует как центральная станция, ориентирующая процесс трансмутации чувственных впечатлений в сознательность. Сердцевина – это «сердечный синтезатор», который Аристотель именовал «Руководящим Принципом».

С точки зрения этого подхода, человек может работать над вопросами создания связей и образов, имея дело с психотическими состояниями посредством соматического бессознательного. Внутренняя, имагинальная связь противоположностей аналитика, которая ощущается в качестве элемента связи внутри поля, будет переплетаться с менее сформированной и связанной тканью анализируемого, с конфигурацией сломленных отношений. Как следствие, человек может работать этим «анимистическим» способом, который возвращает назад к древней традиции магии, к тем же самым вопросам, к которым пытались обращаться и более современные теории, такие как у Биона. Но в древней традиции, центральный орган мысли – это скорее сердце, чем разум. Из воплощенной связи с соматическим бессознательным, человек фактически чувствует поток связи между собой и другими, поток, который обладает своим собственным, центрированным в сердце, видением.

Работа через психическое бессознательное имеет духовную ценность и создаёт способность находить порядок и значение в хаотических состояниях. Но работа посредством соматического бессознательного более касается души, чувства жизни внутри и между людьми, а особенно переживания энергии или жизни пространства отношений, где обитают оба человека. Мироощущение, которое развивается из работы с психическим бессознательным связано со знанием и его достижением. Мироощущение, возникающее из работы с соматическим бессознательным касается не проекций и интроектов, но переживания отношений. Однако, искателю следует оставаться внимательным, ведь чьи-либо диссоциированные области, с которым мы можем иметь дело (или расщепление ума-тела) могут обладать побуждающим воздействием, склонным уводить нас за пределы нашего собственного воплощенного состояния.

Алхимикам связующая область тонкого тела была известна как Меркурий. Его качества, перечисленные Юнгом в его эссе «Дух Меркурия» (Юнг 1967) – это все качества поля отношений. Данное поле затрагивается внутренними связями каждой личности, содержащимися между противоположностями. Области внутри индивида, в которых противоположности ни разделены, ни начинают соединяться, сильно воздействуют на природу поля. Расщепление тела-ума аналитика или анализируемого, зачастую имеющее место в реакции на психотические области собственной личности аналитика или пациента, будет также воздействовать на поле.

В четверичной модели переносных-контрпереносных отношений, связь сознательного и бессознательного аналитика воздействует на ту же самую линию связи в анализируемом. Но также связь сознательного и бессознательного влияет на взаимосвязь бессознательное-бессознательное. И любое сопротивление человека бессознательному, переживанию связи в тонком теле или родственном поле определяет соответствующее воздействие на другую личность. Таким образом, серия путей, описанных Юнгом между четырьмя точками, создаваемых сознательным и бессознательным обоих людей, представляет отношения, которые могут активироваться, хорошо это или плохо, любым человеком, а их взаимосвязь может обладать целительным или вредным воздействием на родственное поле внутри индивида.

Таким образом, мы можем говорить об «интерактивном поле», хотя мы не подразумеваем какую-либо обычную причинность этой терминологией – не более, чем Юнг, когда он говорит о проекциях, как о реактивных снарядах, обитающих в позвоночном столбе! Скорее, речь о феноменологическом пути работы с опытом, с тем преимуществом, что эта терминология позволяет своего рода визуализацию родственного опыта.

Поле и восприятия, возникающие из соматического бессознательного, могут иллюстрироваться случаем с женщиной, которая перенесла незначительную операцию. Мы в значительной степени исследовали наше взаимное поле, как правило, с точки зрения психического бессознательного. Я нашёл весьма удивительным её способ разговора о собственном теле. Неважно, что она описывала органическое состояние – у меня было ясное чувство контакта с ней. Я не испытывал диссоциации, и, кроме того, имел отчетливое чувство, что её тело было здорово. Это «хорошее качество» было ощутимо. Я чувствовал, подобно врачу, способность говорить о любой телесной функции или органе с полной открытостью.

Но когда она любым способом говорила о сексуальности (или если сексуальность была представлена в материале сновидения), это связанное телесное чувство полностью исчезало. Казалось, что любая отсылка к сексуальным ассоциациям представляла иной телесный образ. Затем, чувство пространства или поля между нами радикально изменялось и уменьшалось в энергии, оно становилось мрачным и скучным, лишенным любого чувства родства. Единственная связь между этим состоянием и предыдущим, которое мы с ней знали, происходила, когда я чувствовал скуку и безжизненность в своём собственном эмоциональном состоянии, под воздействием разделенных противоположностей в её психотической части. Но я не видел плодотворности в исследовании своих внутренних состояний с ней в терминологии проективной идентификации. Она всегда настаивала, что эти состояния безжизненности и скуки были, в первую очередь, моими собственными ответами на взаимодействие с ней. Но когда мы, в конце концов, имели дело с её шизоидными состояниями, её ужасом и унижением, при ощущении такой слабости эго, становилось ясно, что безжизненность, ощущаемая ей во мне (которую я более не чувствовал на этой стадии работы) была путём, которым она переживала свою мать множество раз в раннем детстве.

Это состояние безжизненности не пребывало более во мне, но становилось качеством поля между нами, которое она осознавала. Она чувствовала, как если бы её тело изменилось и что у неё было два тела – одно плотское, а другое – проявленное тёмными и разупорядоченными способами, когда появлялись какие-либо относящиеся к либидо вопросы. Было чувство, как если бы её тонкое тело было захвачено неким тёмным духом, который мог доминировать в нашем интерактивном поле.

Далее у неё было удивительное сновидение, где она была одета в тёмную, старую ночную рубашку, и её нужно было встать и начать свой рабочий день. Но она не могла снять одежду и независимо от своих попыток, застревала в ней. Она подумала о том, чтобы принять душ, но поняла, что это сделает её только тяжелее. Единственным путём остановить этот подобный пытке процесс было пробуждение себя от сновидения.

Ужасное состояние сна постепенно прояснилось. Вместо понимания этого образа ночной рубашки как, например, тени анализируемой, воплощенный фокус на поле раскрыл другую точку зрения: одеяние было образом тела её матери, несущим безумие, депрессию и отчаяние в ответ на тот факт, что её мать была жертвой кровосмешения. Мать постоянно вынуждала пациентку идентифицироваться с ней на протяжении её жизни. Например, анализируемая помнила, как мать говорила ей, что они схожи в том, что им не нравятся мужчины. В то время как анализируемая знала, что это не правда, опасаясь непредсказуемого насилия матери, она ничего не сказала и даже иногда соглашалась с этим. Имели место многочисленные примеры таких прямых и навязанных проекций, которым анализируемая не могла сказать «нет», так как эти проекции были только формой её контакта со своей матерью, и она также глубоко опасалась её ярости, если осмеливалась отделиться от неё. Таким образом, пациентка буквально одевалась в безумие своей матери, чтобы чувствовать слияние с материнским телом. Когда образ тела её матери оживлялся, я не мог контактировать с ней при любом эмоциональном чувстве.

Поскольку мы работали с психическим бессознательным, установили её психотический сектор и чувство ментально-духовного «я», мы, в конце концов, получили доступ к этому материалу. Но анализируемая могла начать принимать меры для отделения от чуждых эго факторов, которые безумие матери представляло только через переживание соматического бессознательного и осознание её «двух тел». Она могла признать, как это телесное состояние изменило поле между нами. Теперь я мог воплотиться с ней и чувствовать смерть и тьму, пронизывающие оккупированное нами поле. И она могла. Только тело позволяло прямой опыт в этом случае. Как отмечал Юнг, мы переживаем бессознательное через тонкое тело более прямыми способами, гораздо более ощутимыми, чем посредством психического бессознательного.

Как следствие этой работы, анализируемая, в конце концов, стала способна полностью отторгнуть материнские проекции, даже несмотря на переживание испуга при дерзновении исполнения этой сепарации. Такое отторжение стало для неё изумительным действом, и было частью её окончательной успешной работы над снятием одеяния позора и безумия своей матери. Эта форма тонкого тела также начала уменьшаться в поле между нами.

Работа с психическим и соматическим бессознательным, как информацией из этих форм бессознательного, проявленных через интерактивное поле, обладает побуждающим воздействием на психе каждой личности. Проекционные и интроективные процессы транслируются через интерактивное поле. В этой передаче (активности, не ограниченной локальным или временным процессом, и, таким образом, не характеризуемой обычными понятиями причинности) психические структуры индивида подвергаются трансформации. Алхимики говорят о ритме растворения и коагуляции их «материала» как о фундаменте преобразования. Так как бессознательные процессы воспринимаются через одну форму бессознательного (например, психического бессознательного), это восприятие отмечается как внутренняя структура, комплекс. В свою очередь, этот комплекс безоговорочно используется для упорядочивания и понимания бессознательных процессов, по мере того, как они продолжаются манифестироваться. Но поскольку эти процессы к тому же постигаются через соматическое бессознательное, бессознательные структуры созданного комплекса растворяются и формируются вновь в другой структуре. Таким образом, движение между психическим и соматическим бессознательным – это путь следования алхимической максиме solve et coagula («растворяй и сгущай»), и помощник в процессе создания новых внутренних форм и структуры.

Трансформация формы в алхимии

Все школы мысли в аналитической практике пытаются создать новые формы внутренней структуры. Этот акцент на изменении в форме особенно связывает психотерапию с её корнями в работе алхимиков 15-16 столетий, служившей прообразом раскрытия психе (Юнг 1963, 14: параграф 150). Мысль Кляйна (Segal 1975, 54 - 81) имеет дело с движением от так называемой «параноидально-шизофренической позиции» к «депрессивной позиции». Например, личность управляется разделёнными процессами и аффекты параноидально-шизофренической позиции часто отзываются яростью, искажающей реальность в данной ситуации, тогда как некто, кто был в состоянии войти в депрессивную позицию будет переживать ту же самую ситуацию с куда большей толерантностью и способность видеть реальность недовольства другого человека. Самостный Психолог будет интересоваться, среди других изменений, трансформацией садистского суперэго в доброжелательную, идеализированную форму и прорабатывать я-объекты от примитивных к более адаптивным формам. Фрейдист будет интересоваться изменениями в развитии эго, представленных движением от оральной к анальной и фаллическо-генитальной стадии, все из которых представляют различные формы психической организации. Юнгианец будет фокусироваться на индивидуации и её бесчисленных изменениях внутренних форм. Врач объектных отношений, например, рассматривает создание психических структур, приобретённых прохождением через стадии сепарации и rapprochement. Все эти школы мысли предлагают модели, являющиеся представлениями изменения в структурной форме психе.

Трансформация внутренней структуры – это главный результат опыта процессов поля. Алхимическое мышление об этом процессе раскрыто в Splendor Solis. Будучи вторым по значимости, по отношению к исключительному Rosarium Philosophorum, как крестовине Юнгианского исследования переноса, Splendor Solis, имеет дело с вопросами, дополняющими Rosarium, в частности, проблемой воплощения архетипических процессов. «Вводная часть» текста состоит из нескольких трактатов. Согласно «Первому Трактату», описывающему «Происхождение Камня Древних и его Совершенствование через Искусство», созданная форма вещей, «Камень Мудрости» может только исходить из Природы:

Природа служит Искусству, а затем Искусство служит Природе… Известно, что особый вид формирования согласуется с Природой, и как много должно быть проделано Искусством, так чтобы через Искусство камень достиг своей формы. Тем не менее, форма из Природы: ибо конкретная каждая форма и каждая вещь, которая растущая, живая или металлическая, возникает из внутренней силы материала.

(McLean 1981, 10)

Под «Природой» мы понимаем психе, а под «Искусством» сознательные отношения и техники анализа. Затем «Первый Трактат» предлагает особенно интересный и необычайно яркий пример алхимической науки:

Следует, однако, отметить, что существенная форма не может возникнуть в материале. Она приходит, чтобы пройти через операцию случайной формы: не через силу последней, но благодаря силе активной субстанции, такой как огонь, или некоторое другое тепло, действующее на неё. Отсюда мы используем аллегорию куриного яйца, в котором существенная форма разложения возникает без случайной формы, которая суть смеси красного и белого, благодаря силе тепла, от работающей над яйцом курицы-наседки. И хотя яйцо – это материал курицы, тем не менее, здесь не возникает формы, ни сущностной, ни второстепенной, за исключением посредства разложения.

(McLean 1981, 12)

Из этого отрывка можно извлечь несколько ключевых идей. Первая «случайная форма» необходима, и эта форма есть «смесь красного и белого». Эта смесь ссылается на coniunctio Короля и Королевы, Солнца и Луны, или, в анализе, бессознательной свадьбе аспектов бессознательного каждой личности, где психе человека содействует активной «красной субстанции», а другая более восприимчивая «белая субстанция» также обменивается этими ролями. Форма считается «случайной», что значит «аказуальной»; её существование не определяется какой-либо предыдущей операцией. Дальнейший отрывок говорит, что форма возникает в обрабатываемом материале без силы «случайной формы» и с силой активной субстанции, такой как огонь. По смыслу, «случайная форма», возникающая из единения противоположностей, необязательно служит посредником своих свойств через феномен энергии. Подобная идея в теории Руперта Шелдрейка (1991, 111) касается создания и стабильности формы; и его «морфические поля» не передаются энергией, но, вместо этого, сами несут информацию. Но насколько «случайная форма» все еще существенна? Текст рассказывает, что она – суть предпосылка для творческой смерти структуры, разложения, которое есть тайна трансформации. Также вовлечён активный процесс, расширяющий энергию, как в аллегории с курицой-наседкой. Этот процесс сродни энергии, при имении дела с, как правило, интенсивными негативными переносными и контр-переносными реакциями, описанными выше, включая тенденции к отходу и ментальной пустоте, которая часто сопровождает coniunctio, и которая, к сожалению, может игнорироваться.

Алхимическая наука пытается привлечь имагинальность в процесс, который будет поддерживать сотворение «случайной формы» - coniunctio. Но психотерапия, в сущности, обращается к «случайной форме» как к «сокрытому параметру». Юнг (1954, 16: параграф 461) отмечает, что coniunctio, как правило, только известна как происходящее на сессии, исходя из сновидений, сопровождающих процесс. Но даже так, только опыт объединённого состояния обычно не выковывает внутренней структуры. Наряду с объединённым состоянием, человек должен встретить и интегрировать некоторый хаос, к которому он приводит.

Посредством nigredo, алхимики пытались очистить себя от вездесущих, регрессивных желаний идентифицироваться с архетипическими процессами, такими как coniunctio. Такое очищение, именуемое mundificatio, достигается через многочисленную последовательность coniunctio-nigredo, и, таким образом, через значительное страдание, символически изображаемое смертью дракона, что само по себе представляет побуждение к конкретизации. Следует понимать, что такие побуждения к конкретизации инстинктивных процессов расположены не только в субъективности какой-либо личности. Они также представляют собой аспекты самого поля, особенно его попытки воплощения в пространстве и времени. Таким образом, изменяются не только индивиды, но также оккупируемое ими поле принимает новые формы.

Понимая свойства, проявляющие задний план поля, мы можем заняться его динамиками и измениться в процессе. Изменение во внутренней структуре формы психе создаётся повторным переживанием качества момента во времени и его значением того, насколько на человека воздействует увиденное.

Тогда как двое людей могут переживать coniunctio, изменение процесса зависит от их субъективности. Например, двое людей (возможно, аналитик и анализируемый) могут переживать состояние единения. Они могут переживать его напрямую как состояние «здесь-и-сейчас». Или же, в то время как они не могут сознательно отмечать его существование, в одну из следующих ночей, возможно, анализируемый увидит сон о свадьбе. Кроме того, на следующей сессии, взаимоотношения между аналитиком и анализируемым могут сдвинуться от наполненности смыслом связи до доминирования отсутствия отношений и даже состояний шизоидного отхода и ментальной безжизненности. Один аналитик может понимать это состояние как потребность уйти от близости предыдущей сессии, поскольку привязанность анализируемого расстраивает и уравновешивает реакцию предыдущей связи. Другой аналитик может наблюдать реакцию на чувствование взаимосвязи со значительной степенью основного шизоида или пограничное качество в анализируемом.

Но аналитик, сфокусированный на динамике поля, также увидит состояние безжизненности и отхода как естественное сопутствующее обстоятельство предыдущей стадии единения. Он может осознать, с этой точки зрения, что эти тёмные качества не только представляет неудачи в развитии, но будут существовать для каждого индивида, ощущающего состояние coniunctio. Кроме того, аналитик будет видеть это состояние единения и последующее nigredo как часть сущности ритма трансформации. В свою очередь, он будет предусматривать различные отношения к этим состояниям и к их политике сдерживания, что можно было бы предусмотреть интерпретацией аналитика в терминах развития.

Вместо того чтобы видеть проблемы анализируемого с депрессивной позиции, с вопросами rapprochement или страхами поглощения, аналитик может отмечать и переживать динамики поля. Такое восприятие может иметь вид того же самого содержащего качества, существующего во многих случаях экстремальной тревоги, когда аналитик знает, из опыта, что эти состояния – часть большего, потенциально позитивного процесса. Принимаемое таким образом, nigredo может начать работу в направлении своей цели растворения старых структур, особенно интроектов, которые не согласуются с сущностью анализируемого. В некотором смысле, это процесс, при котором в пациенте создаются новые формы (а, возможно, и в аналитике, и также внутри пространства, которое они разделяют вместе). В этом случае, формы, которые могут содержать и обрабатывать то, что прежде было строго-настрого разобщающими аффектами, могут прийти к существованию через переживание поля и его динамики.

Таким образом, то, как мы мыслим о полях, имеет большое значение. Согласно простой метафоре комбинированных субъективностей, поля полезны в отражении истории анализируемого, как она разворачивалась в аналитическом процессе. Но идея интерактивного поля может привести к совершенно иным путям зарождения аналитического процесса, когда он архетипически оформляется в концепцию через соединённые субъективности обоих людей и когда, в то же самое время, его динамики понимаются с точки зрения расширения за пределы субъективности.

юнгианская алхимия, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"