Перевод

Глава 2. Мир с Душой

Планеты внутри

Томас Мур

Планеты Внутри

Глава 2

Мир с Душой

Нет ничего в целом мире более обезображенного, чем нечто обделенное даром души.

- Планеты, глава 1

Душа – это расплывчатое и ускользающее слово. Для многих душа - невидимая, но имеющая свои пределы сущность, сотканная из некой духовной субстанции, сохраняющая тело, функционирующая при жизни и отлетающая в другое измерение после смерти. Во взаимосвязи с телом, она словно джин в бутылке. Мы читаем легенды о людях, продающих свои души дьяволу, и воспринимаем эти истории довольно таки в буквальном смысле, будто душа – это товар. В воскресных школах или еще где-то нас учили, что душу можно очернить, испачкать и запятнать, но можно и отстирать, сделать снова чистой и белой. Акая душа очень часто является главной целью религиозных практик, и даже в наши дни Христианские психологи желают выделить эту метафизическую субстанцию души их просто психологической психики.1

Та душа, которую Фичино ставит во главе угла своей профессиональной и личной жизни не есть творение этой мирской религии. Для него душа - это качество существования, а человеческая душа это именно то, что делает нас людьми. Душа это скорее качество, нежели количество. По этой причине лучше говорить о душе, чем о какой-то душе. Когда мы говорим, что у человека есть душа, мы обычно подразумеваем, что он демонстрирует некие признаки внутреннего движения. Вегетативная душа в Аристотелевской традиции дает движение тела, а человеческая душа в Платонической традиции дает движение человека. Люди, у которых совершенно очевидно есть душа, демонстрируют определенную глубину, живость, индивидуальность, хорошее знание боли и смерти, благодушие. Даже предметы могут обладать душой, или чем-то вроде этого может обладать наша разговорная речь. Книги имеют душу, если только они не однозначно технические, догматичные и сухие. У музыки есть душа. Пища имеет душу, и не только пища какой-то отдельной культуры. Характер нашей души написан даже на наших лицах и вылеплен в наших телах.

Душа еще и глубина, метафора, что мы используем, чтобы подчеркнуть определенную интенсивность пережитого опыта. Имея душу, мы чувствуем последствия и отголоски того, что мы проносим под поверхностью повседневного проживания. С душой, события не просто двухмерные; они несут невидимое, но отчетливо ощущаемое измерение глубины. Эти отзвуки не проявляются как значение и объяснение, ни даже как понимание – это было бы высшей степенью, работа ума. Душу невозможно построить методом расчета, попыткой разгадать или посредством интенсивного самоанализа. Смысл души определенно опускается ниже, подальше от головы, ближе к желудку, где внешний мир впитывается, пропускается через себя и рушится; дальше по направлению к кишкам, где в долгом путешествии по лабиринтам интроецированный мир частично интегрируется человеком, но частично идет на выброс; затем еще ниже, к нижним отверстиям, где то, что не стало частью целого, ликвидируется; ниже к половым органам, где сосредотачиваются удовольствие, отношения и чувственные жидкости.

Глубину души также можно увидеть через образ вселенной. В греческой мифологии мир природы, доступный нашим ощущениям является отражением подземного мира, где нет плоти или костей, а только лишь призраки и бестелесные лица.2 Здесь снова извилистые проходы, ведущие к многочисленным покоям, где странные события отражают верхний мир. Для греков глубина ассоциировалась со смертью. Деметра, мать, дающая миру красоту и плодородие, неразделима со своей дочерью Персефоной, которую затянули в мир подземный, чтобы сделать ее королевой смерти, воплощением смерти.3 Тогда душа включает умирание в мир природы, да и воображение мало чем отличается от перевариваемой трансформации. Житие с душой требует воли и готовности к спуску в глубины событий, чтобы позволить их буквальности, да и нашим собственным буквальным реакциям умереть во благо иной перспективы, увидеть мир будто бы снизу. Подобно Орфею, мы можем воспевать наши подвиги, познав подземный мир через спуск.

Наиболее часто рассказываемая и передаваемая оригинальная история спуска – это путешествие героя, отслеживающего ночной путь солнца с Запада на Восток в водах океана, в животе огромной рыбы. Здесь гробница больше похожа на утробу и переживается как состояние замешательства, неуверенности, темноты, возвращения к прежнему состоянию, погружение и тревога по поводу будущих действий после пассивного укрытия в рыбе. Я знавал одного юношу, который говорил, что никогда не слышал эту историю о большой рыбе, даже в ее билейской трактовке про Иону и кита. В то время, он был в слабом, отмахивающемся контакте с социальным миром. Казалось, что он на грани того, чтобы бросить все попытки совладать с давлением внешнего мира, особенно это касалось мира его семьи, где отец и братья реглярно били унижали его. Однажды он рассказал мне, что ему приснился странный сон. Его проглотила огромная рыба и держала у себя в желудке довольно-таки продолжительное время, пока он не прорубил себе выход и не оказался на пляже в незнакомой стране. Страдания этого парня толкали его вниз к нижним водам, по направлению к хаосу, предшествующему созданию,4 возвращение к раннему состоянию, предшествующему его рождению, вдали от земного мира и глубоко в рельеф души. Фантазия Фичино о Гермесе, первом богослове, кажется, произвела такое же воздействие на него. Начиная с начала в фантазии, он смог создавать новые обобщения и чувствовать, что он всегда был в контакте с мощными и эффективными идеями.

Несмотря на то, что патологии и страдания обнаруживают душу резко и пронзительно,5 ее, в том числе, можно почувствовать в более обыденных ситуациях, отголосками ежедневных событий. Например, даже когда некто обращает внимание (один из смыслов религии) на чистый продукт глубин – сновидениям, фантазиям, желаниям, настроениям, оговоркам и прочим нерациональным выражениям, либо, понятное дело, даже решениям, планам, объяснениям и стремлениям – тогда, даже в осознанной жизни, в самый разгар делового дня, можно ощутить последствия, отголоски. Это, как если бы у жизни на поверхности была комната резонанса, музыкальный подземный мир, подобно пустотелому корпусу лютни или трубке под колокольчиками. Тогда есть глубина, чувствуемая субъективно и признанная другими. Глубина души становится свойством характера и личности.

Но душа – это нечто большее, чем свойство человеческого характера. Когда человек с воображением встречается с миром, тогда вещи вокруг него имеют душу. То, что мы обычно называем «внешней реальностью», оказывается, имеет глубину и прозрачность. Ни все является только лишь тем, чем кажется. Человеческое воображение всегда в работе, пусть даже часто за порогом осознания, создает метафоры из всего. Иногда такая игра воображения приобретает довольно-таки банальную форму и граничит с суеверием. Когда я жил в Ирландии, меня поражал этот способ воображения. Гора в Типперэри на хребте имеет выемку с рванными краями, и для местного населения это «Укус дьявола», знак того, что дьявол откусил кусок от горы и выплюнул огромный валун в низинную равнину. Однажды я шел вниз по узкой проселочной дороге в Улстер, как заметил кольцо из деревьев в поле. Я направился к этому кольцу из деревьев, когда ко мне подошел пожилой человек и посоветовал держаться подальше от этого места, где танцуют феи.

Эти примеры – продукт легенд и суеверий, и нет никаких сомнений в том, что они не нужны для мира, наполненного душой. Но это тонкая работа воображения говорит о том, что феномены, легко объясняемые научно и упрощенно лицами с эмпирическим складом ума, могут с тем же успехом иметь более фантастический характер, и через выдуманные легенды, даже такие очевидные в своей природной форме как горный хребет, можно оживить человеческие чувства и страхи.

Когда Эрнст Кассирер дает определение человеку, как «символ-родящее животное», а Норман О.Браун заканчивает «Тело Любви» лаконичным замечанием «все есть поэзия», легко сделать быстрый, но поверхностный интеллектуальный кивок. Но возможные последствия таких вот осмыслений довольно-таки глубоки. Они намекают на то, день напролет, день за днем, все, что мы делаем, видим, к чему прикасаемся, обладает больше, чем просто прагматическим значением и объяснением. В тот самый момент, когда мы пользуемся каким-либо предметом или разговариваем с каким-то человеком, они преобразовываются в воспоминания в виде метафор, образных представлений. Друг, с которым я беседовал во время обеда, появляется в моем ночном сне, но теперь это не друг, а мысленный образ позиции или духа во мне.6 В воображении, восприятие никогда не ограничено одним измерением или уровнем. События всегда имеют более глубокую значимость. Несмотря на это, в нашем взаимодействии с миром, абсолютный разрыв между нашим воображением и людьми и объектами, которые встречаются нам, существуя в своей собственной реальности, невозможен. Более того, слои значений и мотки воспоминаний и фантазий, задействованные при выполнении любой деятельности, выстраивают глубину, которую я называю душой. Как писал Джеймс Хилман: «Феномены оживают и проносят нашу душу через наши богатые фантазии о них. Когда у нас нет фантазий о мире, тогда он объективен, мертв... [Фантазия] есть способ существования в мире и возвращения души миру.»7

Позвольте прояснить значение слова «фантазия». Фантазия состоит из образов и историй, которые есть внутри нас, по мере того, как мы занимаемся нашими повседневными делами. Например, учитель в классе может фантазировать о том, что он отец для этих молодых людей перед ним. Или, как иногда происходит на самом деле, учитель лелеет фантазию о том, что он маленький диктатор, или оратор, или актер. Фантазия – это образ сознательный или бессознательный, лежащий в основе поведения или охватывающий действие; и именно фантазия по-настоящему может рассказать намерениях некоего человека или объяснить радости или огорчения, которые некто может испытывать при выполнении какого-либо действия. Осознавая фантазии присутствующие в нашей жизни, мы можем приблизиться к глубине и к пространству души.

В водных главах «Планет», Фичино закладывает теоритическую базу для своей астральной магии и медицины, и там он дает основания предположить, что у всего есть душа. Не только человеческая душа, подчеркивает он, но и душа мира, оживляющая тело мира. Он добавил предостережение: «Всякое тело без труда улавливаемое вашими чувствами, как если бы оно было приспособлено к вашим чувствам, грубо материалистично; ведь оно сильно не дотягивает до божественной души» (Гл.3). Другими словами, просто постичь предметы материального мира на уровне чувств означает проигнорировать их душевное пространство. Разумеется, что возможно взаимодействовать с мировым сообществом, физическими предметами, как если бы у них не было души. Чтобы распознать душу требуется душа. Относительно легко, к примеру, завалить красное дерево для того, чтобы построить дом – материальные действия в пользу материального результата. Но требуется фантазия и воображение, чтобы увидеть священность красного дерева, почувствовать его возраст, его уязвимость в обществе, голодном до строительных материалов, и его естественную красоту. Когда мы даем волю фантазии, сакральный смысл простых вещей снова становится очевидным. Существует, на самом деле, взаимосвязь между душой и религией, между психологией и религиозной осознанностью; так как без воображения, наполненного душой, все мирское и бездуховное, мир редуцируется до корма наших прагматичных намерений. С душой приходит сильное чувство ценности, упорядочивание желаний и уважение к простым вещам, потому как они оказывают определенное влияние на человеческий дух.

Душа как примиритель

Если бы во вселенной существовали только эти двое – разум и тело – и не было бы души, тогда ни разум не притягивался бы к телу (так как он полностью неподвижен и не обеспечен принципом движения, хотя он в значительной степени удален от тела), ни тело к разуму, в силу того, что оно не способно и не обладает силой самостоятельного передвижения и оно значительно удалено от разума. Но, если душа становится между ними, гармонируя с каждым из них, легко может возникнуть притяжение от одного к другому. (Гл.1)

Как правило для людей, и даже иногда для студентов-психологов, вполне обыденно понимать «психологию» как науку о психике. Но ни в этимологии, ни в истории философии и психологии душа никоим образом не отождествляется с психикой. Фичино в начале свое книги проводит четкое различие между этими двумя понятиями. Они не просто несхожие, говорит он, они еше могут быть достаточно удаленными друг от друга, хотя некоторая связь между ними двумя принципиально важна. Разуму, например, требуется душа для того, чтобы поддерживать связь с телом. Душа «адаптирована» и к разуму и к телу, подобно Янусу – любимый образ, используемый Фичино - душа обращена и к миру разума и к царству материи.

Если бы не было души, а только разум и тело, говорит Фичино, не было бы связи между ними. Например, без души идеи оставались идеями без соединения с человеческим миром. Нам всем знакомы умные люди, работающие со словами и мыслями, способные проследить историю философии и сравнить всю мыслительную систему, но чьи доказательства кажутся недостаточными. В их рассуждениях нет каркаса, нет крепкой основы. Я не имею ввиду, что мысль должна быть заведомо связана с реальным миром, но мышление может происходить и в верхних слоях, которые значительно удалены от того, что мы считаем человеческим. С душой, самые сложные гипотезы обретают содержание и глубину. Это может иметь вес и на некотором другом уровне помимо чисто интеллектуального.

С другой стороны, как известно легко жить на уровне тела и быть отрезанным от мыслей. Мы автоматически можем отвечать на непосредственные или в некотором роде отодвинутые физические нужды и оставлять без внимания потребности разума и духа. Если отдельный разум чрезмерно сознательный и рациональный, то отсеченное тело отличается бессознательностью. Мы можем очень активно заботиться о теле, проявляя незаурядный практический интеллект, без понятия и мыслей о том, что мы делаем, что стоит за нашими действиями, или каковы на самом деле истинные ценности.

Не нужно далеко ходить, чтобы найти мир без души. Он повсюду. С одной стороны, мы обнаруживаем вопиющий материализм в экономике, политике, ценностных ориентирах и образе жизни. С другой стороны, мы наблюдаем разнообразные образовательные системы для людей любых возрастов, а огромный сегмент населения задействованы в религиозных учреждениях. Но все же эти две сферы кажутся отдельными, объединяющимися только когда одна обслуживает ограниченные нужды другой. В гуманитарных университетах, науки с явными признаками и выражением души, вытесняются разрастающимися техническими и бизнес школами. Молодежь поступает в колледж в основном для своего телесного – получить работу и наслаждаться земными благами (под которыми мы подразумевает тело), достижимые только через профессиональное образование. Немногие отдельные личности посвящают себя интеллектуальному познанию, и чаще всего с намерением обучать других подобных себе.

Очевидно, что недостающим фактором во всем этом, является третий опосредующий фактор – душа. Даже науки о духе – культура и искусство – обладают душой, интеллектуализируется за счет них, поэтому даже сонеты Шекспира можно разделить на работы по историцизму, лингвистический критический разбор и бездушный символ-анализ. Кто-то подумает или понадеется, что, по крайней мере, в наших высших учебных заведениях, душе уделяется внимание, но это не так. У студента в студенческом городке происходит расщепление на разум напиханный информацией в лекционном зале и тело, неистово вовлеченное в социальную жизнь кампуса. Индикатором того, что подобное расщепление произошло и в религиозной жизни является тенденция к священнослужителям, с интересом и склонностями к психологии, чтобы организовывать группы для развития восприимчивости и осведомленности о чувствах и ощущениях. В религии дух господствовал в высшей степени и с готовностью проваливается в свою полярность – обычные физические проявления эмоций. Нет ничего плохого ни в духовном опыте, ни в чувственной осведомленности, но когда они так сильно разделены друг от друга, без применения примиряющего сознания души, тогда отдельные личности и общества чувствуют себя отчужденными и расщепленными. Шизофрения, психологический термин, отличающий данное поколение, обладает множеством значений в массовых дискурсах; одно из них – это чувство расщепления, разорванности на куски, отрезанности от чего-то. Нечто неведомое обуславливает наше смятение и напряжение. Это «нечто» и есть душа, связующее звено между телом и разумом.

Душа, однако, не просто связующий фактор, способ собрать воедино разум и тело. Она объединяет дух и материю по-своему. Адаптируясь и к тому и к другому, по подобию Януса, душа выхватывает уникальные качества разума и тела, создавая свой собственный «стиль». Вместо абстрактных мыслей и неосознанных действий, душа выражает себя в образах, сновидениях и историях. Они выступают в качестве интеллекта разума, и у них есть тело как и в случае физической реальности, но они исключительно разные. Сон переживается больше как пробуждающий жизнь, хотя он определенно менее осязаемый. Это словно метафорические слои пробуждающей жизни высвободились из своих оснований в реальную действительность и имеют дело с самими собой. Истории звучат как повествования реальных событий, при этом они могут быть совершенно не связаны с историческими событиями. Сновидения и истории имеют значение, но они двусмысленные и не упорядоченные.

Чувства, тоже, являются частью души, но чувства могут быть отсоединены от фантазии, и тогда они не больше чем просто тело. В групповой терапии достаточно легко, например, простимулировать интенсивные эмоции, и некоторые чувствуют, что вывод таких эмоций терапевтичен. Но позволить чувствам «высунуться» не совсем душевная работа; этого можно достичь и без осмысления, без взаимосвязи с содержанием эмоции и без связи с мыслями. Стоит отметить, что многих психологов, пропагандирующих «эмоциональный катарсис», также выдают черты анти-интеллектуализма.

Но, тем не менее, эмоции очень важный фактор в жизни души. Если мир как таковой наводит на мысль, то эмоция двигает: как учил Юнг, эмоция создает ценность и побуждает нас к действию, в то время как ее также можно отождествить с движением самой души. 8 На самом деле, эмоции и фантазии – это две стороны одной монеты. Временами мы чувствуем эмоцию без осмысления того, о чем она вообще, а иногда у нас бывают фантазии без чувствования. Обычно они идут рука об руку, в силу того, что в памяти или ожиданиях, образы из прошлого или будущего сопровождаются эмоциями, которые либо приятны, либо очень неприятны. В любом случае, эмоции с фантазиями пододвигают нас к глубинной рефлексии и тем самым к душе. Науки либо смогут нас подвести к тому, что мы почувствуем, что нами управляет страх, облегчение или сочувствие, либо приведет нас к более глубокой рефлексии, обеспечивая нас очередной фантазией для наших эмоций. В каком-то смысле, эмоции как поведение – нужно уловить фантазию за ними, чтобы понять их во всей полноте. Эмоция выступает как сигнал души, но чтобы понять природу сигнала необходимо поразмышлять о фантазиях, содержащихся ней.

Конечно же, душа также возникает и во взаимоотношениях, где мы разыгрываем наши фантазии. Кажется, душа не может избежать затруднений, взлетов и падений человеческой близости, без того, чтобы не выдать самую их сущность. Душа также проявляется в физических симптомах болезней, и через язык тела, и в телесно проявленной манерности. Тело можно рассматривать как проявление души, как глина для скульптора. Человеческое тело обнаруживает трудноуловимые перемены, выраженные в мгновениях, рассказывая нам о порывах души. Одна спокойная женщина, участвующая в терапевтической группе, часто потихонечку поглаживала пальцами горло. Один раз группе было дано задание совершить воображаемое путешествие по телу, после чего она рассказала как она пыталась представить себя в ее животе, но не смогла пройти через горло. Она очутилась там, зажатая этим узким проходом, наполненным мусором и преградами типа битого стекла, мебели, металла и прочих острых предметов. Она не могла долго оставаться там, даже в фантазии, потому что горло начинало болеть. Позже обсуждая эту фантазию, она говорила о воспоминаниях и желаниях, связанных с ее семьей, особенно фокусируясь на невыносимой скорби, которая, кажется, застряла у нее в горле. Она выразила надежду, что однажды сможет рассмотреть каждый отдельно из этих острых предметов, выплакать их из своего горла, и наконец-то открыть проход к остальным частям ее тела.

Психология – это наука обо всем с точки зрения психики. Таково ее этимологическое значение, и таково традиционное значение, приверженцем которого был Фичино и его предшественники и последователи. Рассматривать больное горло просто как физическое проявление все равно, что смотреть на мир, по словам Фичино, как если бы он был доступен только нашему сознанию. Еще мы можем смотреть с точки зрения души – психологически. Возможно, проблема, которую мы имеем, развивая безотказную науку психологии, не говоря уже о подпитке врожденной психологической осознанности, заключается в том, что душа так незамысловата и очевидна. Мы все еще не настроены на язык души; нам неуютно мыслить образно и метафорично. Мы предпочитаем прямой путь говоря, что вещи - это то, чем они являются, не осознавая, что вещи не только то, чем они являются. Мы упускаем из виду богатство образов вокруг нас, видя только физические контейнеры этих образов. Несмотря на чрезвычайно сложные технологии, мы упускаем очевидные знаки души: физическое недомогание, животное во сне, ведьму в сказке, бога в мифологии, слезы сквозь смех и печать, свинцовый груз депрессии. Есть знаки души в ожидании того, чтобы их увидели такими, какими они являются.

Посредничество духа

Весь мир живой и мы можем испить его духа. Но это дух его по-настоящему впитывается чрез собственный дух человека, либо естественным образом настроенный на мировой дух, или даже лучше, переданный более удобным способом через искусство, говоря иными словами, становясь по-настоящему божественным. (Гл.4)

Этими словами Фичино вводит еще одну сложный для понимания компонент, участвующий во взаимоотношениях между миром и человеком – дух. Если слово «душа» сложно употреблять, то слово «дух» и того хуже. Мы говорим о духе, подразумеваем приведение, бьющий ключом дух уверенной футбольной команды, флюиды, перетекающие на коктейльной вечеринке, дух (Zeitgeist) исторической эпохи, то, что сподвигает нас к действию – «решимость двигала мной». Еще более важно, но сбивает с толку, в Платонической традиции и тем более в работах Фичино, мы ставим на одну доску дух с наивысшим слоем трехмерного космоса: тело, душа и дух. Но это царство духа несколько отличается от того духа, о котором Фичино упоминает в приведенном отрывке.

В работе Фичино дух является существенным элементом всей психологической жизни. Это фактор, который обеспечивает деятельность души в материальном мире. Без духа не может быть души. Также как и душа является связующим звеном между телом и разумом, так и дух является посредником между душой и миром. Как отметил Д.П.Уолкер, выдающийся историк, посвятивший множество своих работ эпохе Возрождения, базовое понятие духа у Фичино во многом напоминает определения ранних физиков, которые представляли его как тонкую субстанцию в крови. Он пишет следующая, цитируя Фичино:

Дух у физиков определяется как определенные пары крови, чистые, прозрачные, горячие и тонкие. И, формируясь из тонкой крови жаром сердца, он улетучивается в мозг, где душа старательно использует его для работы органов чувств, служащих для восприятия впечатлений из внутреннего и внешнего мира. Таким образом, кровь обслуживает дух, дух чувства, и, наконец, чувства разум.9

Дух подобно тонкому, невидимому пару, как мы видим не такой как пузырящийся в бокале шампанского или неуемный как у футбольной команды. Его невозможно увидеть, но без труда можно почувствовать. В «Планетах» Фичино пытается найти для него место:

Это невероятно тонкое тело, почти бестелесное, на самом деле практически душа. Другими словами, почти не душа, но как будто бы тело. Его стихия в меньшей степени природа земли, а больше вода, или воздух, или в большей степени сияние звезд. (Гл.3)

Органы чувств улавливают дух, но все же это не что-то физическое. По этой причине, его не воспринимают всерьез в современном мире. Мы определяем всех заинтересованных в узнавании духа в круги эзотерического культа. Меж тем для Фичино дух являлся обычным явлением существенным для любого проявления жизни. Если бы можно было определить для него один из основных составляющих элементов физического и психологического существования, это точно была бы не земля, больше вода или воздух, но скорее всего, огонь, сияние, из которого состоят звезды.

Любопытно, что Юнг упомянул в своей автобиографии о своих потугах постижения духа в его молодые годы. «Дух, разумеется, значит для меня нечто невыразимое, но по сути мне казалось, что он мало чем отличается от разряженного воздуха.»10 В разговорной речи мы тоже можем понять, что дух как воздух. Мы говорим, что человеку присущ дух авторитарности, и когда говорим об атмосфере места или обстановке на мероприятии. Это очень «в духе» духа.

Дух можно почувствовать как эманацию, тонкую «субстанцию», которая излучается телами и ситуациями. Прогулка в чаще леса порождает дух отличный от того, который возникает во время прогулки по главной улице большого города. Фильм ужасов по духу отличается от комедии Питера Селлера. Цветок источает дух, отличающийся от духа автомобильного двигателя.

Все это может показаться очевидным и неважным; но Фичино строит целую психотерапевтическую систему на понятии духа. Он был убежден, что душе требуется дух, во всем своем разнообразии, чтобы обогащаться; по этой причине, он считал, что психологическая помощь и упражнения включают бережное подвергание различным проявлениям духа. Чтобы сделать это, разумеется, необходимо быть способным улавливать все эти разновидности духа, и затем выполнить осознанное усилие, чтобы раскрыться подходящему виду. Несмотря на то, что существует бесчисленное множество разновидностей духа, они могут быть организованы по принципу основных свойств планет. По выражению Фичино, планеты испускают лучи духа, характерного для каждой из них, и эти лучи поглощаются объектами во вселенной, будь то природные объекты или же созданные руками человека артефакты. Все без исключения вещи, с которыми мы вступаем в контакт, после этого подвергают нас влиянию той или иной планеты. Мы впитываем и применяем дух этой планеты по ходу нашей обыденной жизни, возможно даже не осознавая многообразие духа.

Фичино называет дух пищей для души; через дух, душа постоянно созидается и питается. По его словам, все это может происходить естественным образом (неосознанно), или искусственным, а именно посредством осознанного намерения. Это не означает, что мы можем просто-таки перекраивать нашу психологическую жизнь по желанию; процесс гораздо более размытый, но мы можем развивать осознанность души, психологическое отношение, при помощи которого мы можем взаимодействовать и косвенно влиять на основные аспекты нашей психологической жизни. Мы можем питать душу и проживать жизнь психотерапевтично, позволяя нашей психологической жизни отражать небеса. Вот именно это и имел в виду Фичино, когда говорил о том, чтобы стать насколько возможно небесным. У нас может быть глубина и многообразие, движение и форма, в нашем внутреннем мире. У нас могут быть планеты внутри, со всеми их привилегиями духа, как планеты внешнего космоса.

Мы подходим к сути Фичинианской астрологической психологии. И это не суеверная игра с картой рождения и солнечными знаками, но даже это имеет место в практики Фичино. Что более важно, через астрологическую осознанность, мы можем распознавать полицентрическую природу психики и осознавать воздействие даже самых незначительных объектов и событий на духовную жизнь души. Планеты, знаки, дома и аспекты технической астрологии являются всего лишь средствами для прорисовывания образа множественных граней психики. Для применения открытий Фичино в современной жизни, можно использовать, а можно и не использовать некоторые технические аспекты. Для парадигм души и образного различения духов кто-то обратится к искусству, ко снам, алхимии, религии или самой психологии. Существенный момент – устанавливать связи между ежедневным опытом и глубинной жизнью души.

Чтобы устанавливать такие связи, необходимо развивать эту игнорируемую, но необходимую способность – воображение. Воображение дает волю видению, которое проникает сквозь поверхность вещей и улавливает те факторы, которые являются значимыми для психики. В воображении, события видятся не только с точки зрения их индивидуальности или уровня задумки и концепции; можно также увидеть, что они содержат определенные важные для души образы. Фичино признал важность того, что мы называем воображением, но в его эпистемологии он использует различные термины для описания этой способоности.

Idolum: Божество восприятия

Нам нужно разобраться с некоторыми путаными терминами, которые употребляет Фичино в контексте воображения. Он говорит об imaginatio, но это латинское слово значит не совсем то, что английское слово «воображение». Imaginatio в Фичиновской схеме больше относится к Аристотелевскому sensus communis, способность восприятия, которая объединяет все разрозненные чувственные впечатления в одно. Фичино использует слово «idolum» для обозначения воображения, термин, используемый Плотином. В работах Отцов Церкви «idolum» несет негативную смысловую окраску слова «идол, божество» и относится к нашему вселенскому идолопоклонству. Слово имеет греческий корень «eidos», Платоновская «идея», что буквально обозначает образ или изображение, либо образ отраженный в воде или зеркале (OED, «idol»). Существенно держать такое толкование образа в голове, при изучении Фичиновской идеи воображения.

Фичино разделяет функции души следующим способом:

Mens

Интеллект

Ratio

Разум

Idolum

Фантазия

Чувственное восприятие

Питающая сила

Mens – высшая часть души, данная нам для Саурнианского рассмотрения. Разум, посередине, придает душе ее человеческий аспект; вопреки всяким иррациональным факторам души, которые мы будет исследовать, разумное сознание по-прежнему является отличительной чертой рода людского. Сознание и самосознание устанавливают связи между царством идей и сферой физического опыта; так Фичино утверждает, что Разум может передвигаться между Интеллектом и Телом. Несмотря на то, что idolum стоит в самом низу иерархической лестницы, он наделен силой оживлять тело; ввиду того, что, в конечном итоге, это образ, который стимулирует физическую реакцию. В действительности, Фичино называет сам idolum образом рациональной души, отражением нашего сознающего разума, который способен рассматривать и делать выводы, говорит Фичино, об образах, даже если они не заключены в конкретных объектах. Фантазия, один из аспектов «idolum», содержит подобие концепции так называемого «намерение», которая может храниться в памяти. Фичино подмечает, что «фантазия полна индивидуальных форм вещей».11 Воображение - «idolum» и фантазия, тем не менее, обладает своим собственным разумом и логикой; оно содержит семена опыта, засеянные внешними переживаниями и впечатлениями.

Если мы вспомним «божество, идола» в Фичиновском «idolum» и «образ» в воображении, мы сможем ухватить базовый компонент, зерно данной эпистемологии: образы играют центральную роль в нашем взаимодействии с миром, но Фичино подвергал сомнению идею о том, что мы сталкиваемся с чем-то за пределами себя, мы пассивны или восприимчивы. При каждом событии мы рождаем кладезь образов, которые активируются внешними объектами. Внешний мир влияет на нашу память, а память придает окраску способу, при помощи которого мы воспринимаем мир; он содержит семена активных фантазий при помощи, которых мы входим в полностью человеческий опыт. Было бы ошибкой, стало быть, думать, что мы как субъекты сталкиваемся с мертвым миром как объектом; пожалуй, существует обоюдно действующий диалог между памятью и фактом. Семена воображения трансформируют измеримое событие в субъективный опыт, который приводит к определённому развитию мира, но также и к питающему либо лишающему воздействию на психику.

Если подчеркивать тот факт, что воображение является миром в самом себе, что оно оличается от измерения эго и объектов, Фичино придерживается древней идеи об астральном или эфирном теле. Душа имеет собственное транспортное средство, более утонченное, нежели плотное физическое тело. От природы округлой формы, она принимает человеческую форму отдельного лица, и в конце концов возвращается к истокам, становится круглой. Снова образ кругов и округлости предполагает, что воображение в некотором смысле сверхчеловечно, его семена не ограничиваются человеческим опытом и уж точно не жизнью отдельного лица. У него есть свое собственное тело, не зависимое от жизни человеческого тела.

Большинство направлений психологии редуцируют образность до индивидуального измерения, подразумевая, к примеру, что работы художника ведут прямиком к его детскому опыту или поздней травме. Такой упрощенный взгляд очень заманчив, так как кажется, что в годы нашей особой восприимчивости и впечатлительности, согласно клише, закладываются семена для будущей жизни. Но последовательные и сложные отсылки Фичино к круговому движению души или округлости эфирного тела напоминают нам о том, что жизнь души не полностью зависит от личного опыта; она содержится не только в пределах нашей оболочки. У нас есть не только «коллективные воспоминания», мы также сталкиваемся с определенными паттернами, которые формируют всю нашу жизнь. Когда мы жаждем зависимости подобно ребенку и обнаруживаем себя говорящими на детском языке, мечтающими о маме и доме, или, возможно, даже видим детей во сне, можно понять, что это не просто возвращение к какому-то конкретному воспоминанию, а наличие глубокого, повторяющегося вновь и вновь паттерна, представленного в целом образе детской невинности, но необязательно относящегося к личному опыту детства. Такой паттерн можно обнаружить в каждом, в животных, и даже в других частях вселенной. Фантазия о ребенке в данном случае существует вне личного опыта.

Душа не просто сопутствующий, вторичный признак тела; у нее есть свои законы и привычки, и образы, которые открываются нам в фантазиях, отражают эту жизнь души, не человеческую жизнь в которой она воплощается. Фичино примерно то же самое выражает через достаточно туманный образ: « Как свет луны в облаке образует бледность из самого себя, так и душа создает в небесном теле «idolum», как комета выпускает свой хвост.»12 Образы нашего духовного ока испускают лучи словно полоски лунного света или хвост кометы от энергии души. Мельком взглянуть на образы – это поймать взгляд души, чьи порывы и движения связаны, но отдельны от возможностей эго. Можно сказать, что наши деяния вскрывают характер эго, воображение и его образы рассказывают нам о природе души.

Меж тем, у души в Фичиновской подаче есть три транспортных средства: тело, дух и воображение («idolum»).13 Каждое из этих средств несет порывы души, в каждом мы находим энергию души. Существует, меж тем, психологическая значимость духа, который мы чувствуем и ощущений в обычной жизни, в человеческом теле и материальном мире, и в продуктах и процессах воображения. Это транспортные средства психики, хотя мы и стремимся не замечать этот факт. Не так уж и трудно упростить воображение до эстетики, тело и материю до «объективной реальности», а дух до временами интересного, но в основном эзотерического воззрения.

Так как воображение является такой важной способностью души, Фичино помнит об этом даже в своей «природной магии», которая состоит преимущественно из стягивания планетных духовных лучей через создание образов. Образ, ассоциируемый с одной из планет, к примеру, солнечный амулет, обладает силой, по словам Фичино, передавать человеку, использующему этот амулет, духовную силу планеты. Мы далее будем это обсуждать; а здесь стоит отметить роль воображения. Удерживая в голове отличительные особенности различных планет, зная при этом сферы жизни, которыми они «управляют», а также образы, ассоциируемые с ними, мы имеем возможность организовывать жизнь мысленно. Нам удается глубже видеть фантазии, проникающие в жизнь и таким образом рассмотреть более близко и внимательно жизнь души. По сути, Фичино предлагает в качестве психотерапевтической техники астрологическоое искусство воспоминаний.14

Мы уже увидели, что воображение и воспоминания неразделимы, что образы в памяти играют активную роль в восприятии и осмыслении смысла и значения. Фичино считал, что у памяти, по крайней мере, две функции: первая – индивидуум научается использовать практические средства для запоминания фундаментальных образов. Амулеты, шармы, картины, стихотворения, церемонии - все это служит для того, чтобы напоминать индивидууму о базовых структурах жизни. Во-вторых, память может быть менее личной, и более коллективной. Вспоминая природу богов и богинь, например, мы держим в голове эти основательные сферы смысла. С одной стороны, память – это имажинистское мнемоническое запоминающее устройство, а с другой стороны, это средство установления связей между скрытыми событиями и мощными образами. Как описывала Фрэнсис Йетс в своей работе по искусству воспоминаний эпохи Ренессанса, это искусство могло бы стать техникой запоминания, полезной в риторике, но стало чем-то более основательным. В силу того, что мы изучаем астрологию Фичин, возможно, было бы полезно вспомнить природу этой науки, так как это не банальная наивная вера во влияние планет, а техника оживляющего воображения и воспоминаний. Астрологические знаки и планеты дают средство для расстановки накопленного опыта и внутренних движений, как и любая другая система образов, позволяющая проникнуть через поверхностные события к фантазиям. Цитируя Фичино: «душа, простимулированная образами тел, выводит на свет формы, скрытые в закоулках разума.»15

И тогда, нет ничего удивительного в том, что Фичино оказал такое колоссальное влияние на искусство своего времени. Хотя, он и не считал себя прямым поклонником или спонсором художественного творчества, его идеи переместили творчество из удаленной области в центр. Согласно его философии, искусство это не развлечение или дань моде; это способ напитать душу, искусство воспоминаний. В духе «искусство ради искусства» мы справедливо можем критиковать

архетипы и символы, мифология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"