Перевод

Глава 5. Необходимое безумие

Планеты внутри

Томас Мур

Планеты внутри

Глава 5

 Необходимое безумие

 

 

   Наиболее распространенные представления о психологическом здоровье не более чем перенос из медицинской фантазии о гомеостазе и сопротивлении вторгающимся пришельцам. Психологически здоровый человек  - это то, кто смог нарастить сильную психологическую мускулатуру силы эго и воли, а также талант избегания боли и рисков. Хорошее психическое здоровье эквивалентно созданию впечатления социальной и личной адаптации. Мы ожидаем, что все нормальные люди «не теряют голову», всегда сохраняют спокойствие, даже когда на море волнение, а ветры духа достигают силы шторма.

            Отдельный психологический спасательный круг можно отобразить диаграммой синусоиды или множества синусоид из синхроимпульса, нежели прямой линией. Только небольшая часть обычного человеческого опыта может уложиться в рамки, строго ограниченные стабильной жизнью; на самом деле, наиболее яркий опыт либо сильно не дотягивает, либо выходит далеко за пределы медианы нормальности и стабильности. «Пиковый опыт переживаний», который изучал и отстаивал Маслоу, может оказаться не всегда уж таким, каким он по его представлению должен быть, но этот опыт кажется важным для оживления жизни, для впрыска необходимого питающего духа. А периоды «упадка» и «тоски» также могут сослужить добрую службу душе, толкая нас к крайностям, где свежий взгляд и измененное восприятие позволят новые духовные открытия.

            Согласно часто пересказываемой гностической сказке, душа в процессе рождения человека, спускается с планетных сфер, где она до этого блаженствовала, вполне свободная от материи, и входит в тело. Она рождается в глубокий сон материального мира, словно в огромную взбитую кровать. Здесь душа дремлет, позабыв о своем живом прошлом. И только лишь когда возникают случайные смутные чувства  ностальгии и тоски, душа начинает шевелиться и двигаться к своим истокам.

            Неоплатонический образ мыслей Фичино знал и ценил данную позицию по отношению к существованию. Он предупреждал о влечении души к телу и материальным вещам. Он заметил, что душа «в слишком крепких объятиях тела сильно отдаляется от той чистоты, в которой была рождена». Другими словами, достаточно легко жить, как будто физическое выживание и наполнение являются самым главным. Все же, время от времени чувство тоски напоминает о себе – очень важная, хоть часто и остающаяся без внимания, эмоция, именно это чувство может притягивать душу обратно к ее нуждам.2 Это чувство может оказаться таким естественным и настойчивым, как инстинкт лосося, по пути обратно к месту нереста, несмотря на то, что цель всегда туманна и неопределенна. Люди говорят: « У меня чувство неудовлетворенности, хотя и нет особых причин для этого». Либо же они транслируют постоянную ноющую боль, беспокоящую тоску. Даже чувство ностальгии может возникнуть в воспоминаниях эпизодов прошлого, Золотого Века в личном прошлом. Прошлое часто служит метафорой подлинности, будь то в аспекте личного прошлого или культурального. Иногда мы обращаемся к воспоминаниям, чтобы почувствовать глубину и обнаружить что-то, что, кажется, было утрачено. Иногда хранимые воспоминания окрашиваются  в оттенки меланхолии, оттенок чувств, который Фрейд называл ощущением утраты.3

            А то, что потеряно, ее отсутствие, ощущается в такие моменты ностальгии, так это и есть душа, состояние живости, одушевленности и одухотворенности, заполненное анимой (душой) и духом. Душа спит и нуждается в пробуждении. Но сон души поддерживается не только материализмом, но и приверженностью к идеалам здравомыслия и стабильности. Это не только пена материализма, что усыпляет психологическое бессознательное, но также и постоянный, монотонный фоновый шум здравомыслящей, налаженной жизни.

            И тогда, из этого следует, что пробуждение души может повлечь за собой некоторое безумие и нестабильность. В отношении того, что обычно считается нормальным и психически адекватным, есть некий психологический потенциал, который хотя бы, в некоторой степени, должен выступать слегка безрассудно. Фичино не затронул в Планетах этот путь к душе, но в своих кратких комментариях к Симпозиуму он учел это, и хоть те образы, которые он использует, очень хорошо дополняют другие аспекты психологического пробуждения, которые мы уже исследовали, все же будет полезно уделить этому немного внимания – теории божественного безумия.

            Теория Фичино строится на Платоновских «четырех безумиях», идея, которая обсуждается и звучит во всей Платоновской традиции. Но вместо того, чтобы сравнивать разные версии теории или резюмировать современных толкователей, соответствуя цели данной работы, делая выдержки и толкование Фичиновской в достаточной мере практической психологии, можно сфокусироваться на образах, которые Фичино использовал для демонстрации этой теории. Интересным пунктом данной теории «мании» является предположение о том, что для того, чтобы выйти за пределы эго проблем и материалистического бессознательного, нам требуются внутренние фигуры, ассоциированные с определенными видами нерационального сознания. Например: поэт, священник, провидец и любовник.

            Каждая из этих фигур персонифицирует уклад сознания, в достаточной мере, отличный от обычного эго-сознания, что порой кажется безумным. При этом, нам нужны эти фигуры, констеллированные в нашем сознании; они обеспечивают необходимое безумие. Как я уже говорил, это безумие не то же самое, что психоз, но нам требуется сильный термин для того, чтобы донести иррациональную природу некоторых структур сознания, необходимых для поддержания психологического восприятия. Эго не имеет общих границ с душой Некоторые состояния сознания выходят за пределы эго-сознания, и поэтому они благотворны для души. Это не имеет ничего общего с существующей в наши дни идеей «состояний изменённого сознания», интереса к медитации и фантазии, и тому подобному. Но, здесь, в Фичиновской психологии, мы находим место и цель для таких нестандартных состояний «ума», не просто для духовного развития в обычном понимании этого слова, и точно не для чистого «развлечения», что могут принести такие состояния. В Платоновской теории безумия, душа свободна от тела и эго, поэтому может быть довольно-таки творческой в этом состоянии. Как говорит Фичино, «многие поэты сочиняют в безумии и после не знают, что они сказали, как если бы Бог использовал их для как музыкальный инструмент».

            Тогда, давайте взглянем на четыре вида состояний объективной действительности, обращая особое внимание на дух или атмосферу, которую они обеспечивают психологической жизни и на персонификации, ассоциированные с ними. Эти четыре состояния  представляют четыре источника духовного/психологического питания, четыре состояния сознания, в которых эго обязано научиться отвечать, и четыре психологические активности, необходимые для пробуждения души.

Поэтическое безумие

Целостная душа наполнена противоречиями и разногласиями; однако, является первейшей необходимостью для поэтического безумия, которое посредством музыкальных тонов пробуждает то, что дремлет, через сладостную гармонию успокаивает все, что в смятении, и наконец, через смешение разных вещей, усмиряет противоречивые разногласия и смягчает различные части души.5

            Из этого отрывка сразу же становится видна забота Фичино о душе, а не о поэтическом вдохновении или удачном стихосложении. Его интерес к поэтическому безумию концентрируется на самой душе, психологическом эффекте этого выхода за пределы эго. Он также мало обеспокоен об удовольствии от трансцендентного состояния сознания. Психологически настроенный классический теолог Е.Р. Доддс, отметил в своем эссе «Благословение безумия», что сам Платон не был заинтересован в поэтическом экстазе как таковом.  Доддс справедливо советует воздержаться от прославления экстаза и транса ради их же пользы.6 Кто угодно может отпустить свой рассудок блуждать и сталкиваться со странными образами; некоторые люди гордятся такой своей способностью, а некоторые стесняются ее. Поэт – этот тот, кто имеет дело с образами: со знанием дела уделяет им внимание, пытается знакомиться с ними, находит способы их вербализации, через них углубляет свое собственное соприкосновение с жизнью. Все это тоже является задачей поэта внутри.

            Фичино описывает поэтическое безумие как здоровую реакцию на душу, наполненную разногласиями и противоречиями. Нам следует прояснить, что он под этим подразумевал, так как позже мы обнаружим, что он делает разногласия частью здоровой души. В данном контексте, разногласия означают дефектные настройки, а не своевременное, животворящее отступление от гармонии. Позже мы увидим, что хорошо настроенная душа – это та, в которой архетипические возможности, представленные планетными божествами, строго выделены  и  все отображены. Эта душа с обособленными, множественными частями, точно как звуки темперированной музыкальной шкалы. Если какие-то «тоны» отсутствуют или не четко отличаются друг от друга, результатом станет фундаментальное разногласие, дефектная настройка, расстроенный инструмент. Поэтическое безумие успокаивает душу, в частности пробуждая ее дремлющие части.

            Воображение оживает через характерное маниакальное состояние поэта, который является одним из множества персон, живущих в психике.7 Когда мы оживляем нашего внутреннего поэта, наша работа внимательно отнестись к образам, удерживая их в нашей фантазии, пристально рассматривая их и наслаждаясь ими, приходя в волнение под их воздействием. Под влиянием самого этого процесса душа пробуждается, психологическое мировоззрение начинает обретать форму. Образы, очевидно, являются пищей для способности к воображению; таким образом, по мере возникновения образов и обращения с ними, воображение становится более плодотворным и активным, наделяя чью-то психологию бережливостью и повышенными потенциальными возможностями. Увеличивается шанс добродушного характера.

            В, по его собственному признанию, шедевре  Толкование сновидений, Фрейд объясняет, что только часть нашей фантазийной жизни переходит в сознание, в то время как другая, большая часть подавлена по моральным соображениям.8 Но, такая персонификация души как поэт может быть подавлена только из-за недооценки этой функции. Другими словами, не только наши фантазии как таковые, но и даже фантазия о проявлении заботы о наших фантазиях, нашем поэтическом потенциале, может быть подавлена. В своем комментарии к Симпозиуму Фичино отмечает, что если нижние части души неустанно работают, высшие функции могут практически застыть.9 Внутренний поэт, анестезированный во благо функционирования нижних психологических нужд, не способен давать энерегию образам, и в результате душа теряет свой темперамент и живость. Мы становимся психологически подавленными (расстроенными) и инертными.

            Без доступа к новым образам, мы вынуждены проживать вновь и вновь личное прошлое: его привычки, ценности и сценарии. Если мы стремимся получить помощь в принятии решений, если мы ищем смысл, если мы ощущаем тоску по глубине, мы  обращаемся к прошлым переживаниям. Личное прошлое может создавать иллюзию подлинности, особенно если оно идеализировано или романтизировано. Даже зацикленность Фрейда на семье и детстве, если понимать в буквальном смысле, предлагает скудный ресурс для воодушевления настоящего.  Согласно его схеме, существует только один миф (об Эдипе), одна любовь (к родителю), один вид энергии (сексуальная) и один враг (другой родитель). Непобедимое повторение-навязчивость проявляется уже в самой теории Фрейда: постоянная попытка воскресить «маму и папу».

            Понятие поэсис психики, меж тем, предполагает, что прошлое является не единственным тайным хранилищем существующих образов. Фантазия выступает неисчерпаемым источником рождения образов, а внутренний поэт может оказаться куда-более креативным, нежели переводить все в семейную историю. Он способен преодолеть очарованность прошлым и обнаружить другие способы создавать образы, структурировать и толковать богатство образов по своему усмотрению.

            По описанию Фичино, поэтическое безумие  имеет определенный деструктивный аспект: «Самые сильные эмоции души равномерно растворяют и разрушают тело; подобное происходит не только под влиянием аффекта, но также и во время напряженных размышлений.»10 Подобно алхимическому solutio, алхимическому измельчению на атомы и распад вина на частицы , поэтика растворяет тело, которым является, материалистичное, эгоцентричное мировоззрение. Новые образы, данные душе через поэтические грезы и работу, наблюдают за закрепленными образами мира и самого себя, взрывая их, растворяя их, еще сильнее обличая их встроенность. Посредством поэтического безумия, непроницаемые хрупкие раковины смысла, выстроенного и эгоистично охраняемого нами, рушатся и становятся видимыми как сами образы.  Говоря иначе, их можно разглядеть насквозь и воспринимать психологически, с позиции души. Это один из способов прочитать восторженное умозаключение Нормана О.Брауна к Телу любви:

Слово внутри слова, неуслышанная мелодия, беззвучные припевки духа. Одухотворение чувств, восстановление незапятнанной активности чувств человека в раю.  Сохранение верности земле; но у земли нет иного утешения, кроме как стать видимой: в нас.11

«В нас» относится к нашему поэтического воображению, являющемуся крайне необходимым, если наши слова и миры не должны оставаться на буквалистком уровне.

            Для прагматичного сознания эта всепроникающая поэтическая, метафорическая позиция покажется странной, сумасшедшей. Обращение с образами может казаться на поверхности безумием, а эмпирические, прагматические умы могут стать весьма изобретательными и найдут слова, чтобы красочно сказать об этом.  Свысока мы можем наблюдать «первобытные» вытанцовывающих образы их предков, осознанно и снисходительно мы можем наблюдать художника, захваченного богемным образом жизни. Но даже такие простые виды деятельности как толкование снов, рисование фантазий, и даже отыгрывание неких тягостных образов – все это может расцениваться как подозрительное поведение. Мои коллеги раньше впадали в легкое беспокойство, если я вел свои уроки посредством длинного, не имеющего ограничений разыгрывания чьего-то сна; несмотря на то, что эти «техники» привычны для религиозных ритуалов от древности для наших дней, как в знаменитых видениях, описанных Оглала Сиу, Черным Лосем.12

            Поэтическое безумие стоит на первом месте в парадигме Фичино, так как оно первично в работе психики. Психика выражает себя в образах, днем и ночью. Но имитирование этого определенного психологического направления может вполне выглядеть как безумие; напрмер, в противовес работе эго, образы не линейны и не логичны, они громоздятся друг на дружку и открыто игнорируют рассудок. Поэтическое мышление не приводит к удовлетворительным выводам,  а к бесконечному ощущению заглубления. Поэт обычно высоко ценит и восхваляет, в то время как рационалист анализирует и подтверждает. Совершенно точно, что поэт внутри нас безумец, но его усилия незаменимы.

Священническое безумие

Многообразие  и разносторонность  по-прежнему остаются в душе. Здесь еще добавляется таинство Диониса, которое, искуплением, жертвует и любой формой божественного восхваления, направляет внимание на все части Разума, которые восхваляют Бога. Таким образом, так как каждая частичка души была реорганизована в Разум, теперь душа составляет единое целое из всего множества.13

Это второе безумие психики, сконцентрированное на образе священника, поднимает чрезвычайно сложный вопрос об  отношениях между религией и психологией.  Эта тема для еще одной книги или даже серии томов. Нам придется уложиться в рамки указаний и подсказок, которые дает Фичино относительно роли этой религиозной фантазии в жизни души.Меж тем, мы не собираемся обременять себя теологическими или метафизическими вопросами; это означает, что мы не будем рассматривать религию как некую связь с отдельной метафизической реальностью, а скорее как психологический феномен, как способ движения души.

            Если мы представляли поэта фигурой олицетворяющей наш способ взаимодействия с образами, тогда и священник тоже является олицетворением внутренней позиции.  Посредством этого внутреннего образа священника мы мысленно подготовлены  ухватить сокральность и таинство обыденной жизни и констеллировать для души тот дух, что в прошлом был доступен через религиозные ритуалы и мифы. Фичино обозначает, что поэтической фантазии недостаточно; в дополнение к работе с образами требуется установление связи с ними, а это фундаментально религиозное действо.

            Мне приходит на ум, в основном, применение теории Юнга, предложенной на Терри-лекциях, проводимых в Йеле в 1937 году. Там он дал определение религии  как функции психики:

Религия кажется мне характерным складом ума, который мог быть сформулирован в соответствии с исходным применением слова religio, которое означает тщательное рассмотрение и наблюдение за определенными динамическими факторами, которые воспринимаются как «силы»: духи, даймоны, боги, законы, идеи, идеалы или любые другие названия, которыми человек наделил те факторы в своем мире, которые он считает сильными, опасными или достаточно полезными для того, чтобы учитывать их, либо грандиозные, красивые и достаточно важные, чтобы им искренне поклоняться и любить.14

В контексте «священнического безумия» и в соответствии с мыслью Юнга и Фичино, можно сказать, что религия это «тщательное рассмотрение и наблюдение» за фантазиями и образами, раскрытыми поэтическим видением, в том смысле, который мы только что представили в подробностях, из позиции искреннего почитания и любви.  Религиозная позиция превосходит простую осознанность работающих динамических образов в опыте переживания; она включает в себя также чувство связанности (religio) с ними, осознание их важности, и способы, возможно ритуальные, сохранения их в душе и уме. Мы можем психологически точно  таким образом истолковывать многие религиозные практики на протяжении всей истории человечества и по всему свету. Они есть способ удерживания в уме основополагающих фантазий индивидуума и коллективной души и сохранения их имеющей силу значимости. Вследствие этого, и впрямь можно обнаружить определенные объединяющие души: фантазии сосредотачиваются через внимательное и благоговейное эго-отношение.

            В этом смысле религия  не является просто чем-то, чем мы должны заниматься по воскресеньям или субботам и только лишь в церкви и храме, и не зависит целиком и полностью от веры индивидуума. Религия – это компонент психологической жизни, относящийся к, но отличный от поэтического сознания – возможно, его усиление. Психологически человек может быть достаточно религиозным, несмотря на то, что он ни разу не зашел в церковь или не исповедует какую-то определенную веру в Бога. Именно таким образом стоит понимать Фичино, когда он говорит: почитание «является естественным для человеческих существ, почти также как ржание для лошадей или лаянье для собак.»15 Во время молитвы мы сталкиваемся с образом, не на расстоянии, а вблизи; на самом деле, мы участвуем в самом образе. Дух, эмоция и воображение передаются во время поклонения в атмосферу и вечная картина, представленная этой особой формой поклонения.  Принять участие в богослужении Страстной пятницы означает глубоко разделить универсальный человеческий феномен самопожертвования, страдания и смерти. За пределами формальных церковных структур, мы также можем глубоко войти в образ, отнестись к нему серьезно, и насладиться его духовные награды.

            Наше отношение к сновидениям, например, может быть поэтическим, а может и религиозным. На уровне поэтики, человек достаточно серьезно относится к сновидческой жизни, ведет счет своим снам и пытается их понять. Но следующим шагом будет установление отношений с образами из снов, видеть эти образы в качестве составляющих в некотором смысле психологического состояния и расположения духа. В Юнгианском активном воображении  эти образы оживляются и с ними обращаются как с живыми людьми, или вырисовываются акварелью или вылепливаются в глине – разновидность религиозной иконографии. Также как Дева Мария в Римском Католицизме, эти фигуры  из сна и фантазии могут вызывать глубокое почитание и наделяться важностью без превращения в идолов.

            Фичино представляет свою теорию о божественном безумии в нескольких его трудах, и каждый раз он использует разную лексику.16 Несмотря на то, что священническое безумие всегда является атрибутом бога Диониса, что ставит его в контексте Дионисийских паттернов в общем смысле, он называет его поочередно “sacerdotium”, священство и “mysterium”. Роль таинства Фичино проясняет до некоторой степени в письме, написанном в июне 1491 года Пьеро Дивитио. Когда он пишет о четырех видах безумия, он оставляет комментарий конкретно по поводу священнического стиля сознания.  «Друвние теологи,» - пишет он, - «определили Дионисийское опьянение как отступление разума  (excessus mentis), отделенное от смертных вещей, но проникающее в таинственные Мистерии божественности.»17 Для того, чтобы получить доступ к таинствам души, к тем элементам, которые являются  более чем личными, цикличные модели души и неразумные пристрастия, нужно пуститься в пьянство, не в буквальное, разумеется, уйти  от логики, буквализма, нормы, здравого смысла, и линейных паттернов мысли. Как стало понятно из нашей дискуссии о стихиях, Дионисийские факторы поддерживают жизнь разорванной на куски, разбитой на фантазийные компоненты, а теперь мы обнаруживаем, что этот Дионисийский процесс делает доступным трансперсональные таинства.

            В некоторых религиозных контекстах, таинство является священной тайной, известной исключительно посвященным; умение хранить тайну само по себе уже отделяет последователей культа от непосвященных. Но в период Ренессанса, мистерии считались секретным сводом знаний, сохраненном в высоко символичных и таинственных  текстах и образах. Фичино и его друзья были очарованы и заинтригованы шифрами и символами, обнаруженными в алхимических текстах, и, на самом деле, они считали эти тексты значимыми именно благодаря таинственной природе их содержания. Кое-кто из предшественников Фичино по развитию «поэтической теологии» тоже был высокого мнения о шифрах и эмблемах. Дионисий Ареопагит, творчество которого изучал Фичино, проповедовал не только негативный путь к Богу, но также и  путь божественных имен и образов. Иоахи́м Фло́рский еще один блестящий богослов, выражавший свои глубочайшие инсайты в иконографической форме. Никола́й Куза́нский, тоже, представитель самой ближайшей временной эпохи  к Фичино, искал имажинистские контейнеры для своих теологических озарений, занимаясь написанием своих книг на изображениях лица и даже на игре в шар (De Ludo Globi) как способом приблизиться к глубинным тайнам. По наблюдениям Эдгара Уинда в его виртуозной книге о тайнах Ренессанса: «Пико [подопечный Фичино] считал, что языческие религии , все без исключения, использовали ‘иероглифические образы’; что они сокрыли свои откровения в мифах и легендах, которые создавались для того, чтобы отвлекать внимание большинства, и таким образом оберегать божественные тайны от осквернения.»18

            Истинные тайны души, те постоянные ритмичные движения, что едва синхронизируются с нашими осознанными желаниями и планами, не так-то просто выразить и понять. Психика двигается согласно логике отличающейся от ума, способного рассуждать; таким образом, логично предположить, что рациональная логика не приведет нас к сути этих тайн. Нам нужно уходить от такого вида мировосприятия, как Фичино советовал Дивитио. Он поднимает этот вопрос и в Планетах, в двадцать первой главе он по порядку выстраивает семь планет, отслеживая шаги души, восходящие по пути обратно к своему дому. Седьмой и самый высокий – Сатурн, представляет «простое и скрытое знание, отрезанное от движения, сопряженное с божественными вещами, управляемое Сатурном, которого Иудеи заслуженно называли `Тихим` – Шабат.»19 Чтоы сполна познать тайны глубин души, необходимо отстраниться от повседневных дел и привычного образа мыслей. Требуется состояние осознанности или взгляда  пристального к вечному, нежели к мирскому.

            Кереньи сделал кое-какие наблюдения относительно тайны, что может пролить свет на психологическую роль религиозного отношения. Тайна для греков пятого века, говорит он, заключалась в  атмосфере ритуальной ночи, и концентрировалась, возможно, в курениях горящего фонаря. Если вспомнить аромат вина у Фичино, наше обсуждение многомерного образа, и, возможно, личных переживаний ритуалов, ставших захватывающими и запоминающимися именно благодаря «атмосфере». В греческой религии, по данным Кереньи, не было «серьезного намерения сохранять тайну. Религиоведение  показывает нам, что в тайных обрядах, обнаруживается тот же вопрос, по словам Гёте,  в самой природе: сакральная открытая тайна20 По мнению Кереньи, все, что было скрыто -  arreton, невыразимое. Это являлось секретом не потому, что не должно было быть произнесённым, а потому что не могло быть произнесенным. И лишь последнее превращало эту открытую тайну в aporreton, тщательно хранимую тайну.

            В Фичинианской психологии можно смешивать эти два толкования тайны: сакральные открытые тайны природы, окутанные таинственными образами  в мифах и ритуалах. Но цель туманного образа, возможно, не скрывать тайны; образы сами по себе являются лучшим, если не единственным способом достойно удерживать секреты. Сновидения, казалось, являются выражением тайн психики. Фрейд сделал предположение о том, что главной причиной спутанности образов в сновидениях является вытеснение. Снотворчество прячет истинное , рационально постижимое содержание сна, чтобы защитить сновидца, в крайнем случае защитить его сон. Юнговский подход к сновидениям более близок позиции Кереньи по поводу релизиозных мистерий. Сны содержат сакральные открытые тайны, не вытесненные через образы, а содержащиеся и открывающиеся нам через образы, эх, если бы только мы больше понимали образы.

            Тайны, раскрываемые через Дионисийское, священническое осознавание являются вечными паттернами психики, стороной души скорее богоподобной, нежели человеческой, и тем не менее через ритуал устанавливается связь между личным сознанием и цикличным паттерном.  И снова словами Кереньи, «одна лишь культовая репрезентация может возвести мое переживание до всеобщего таким образом, что оно так и останется моим личным: моей невыразимой тайной, которую я разделяю со всем остальным человечеством.»21 Если выразиться другими словами, если индивидуум способен обнаружить выход за рамки логической мысли и прибывать там достаточно долго, чтобы понять совершенно другой язык образов, он может начать воспринимать таинственные направления, которые выбирает психологическая жизнь, и сможет установить связь с этими подвижками. Таким образом, религиозное опознавание побеждает ощущение отчужденности и смятения, которое может испытывать человек, отрезанный от ритмов своей души. Религиозная чувствительность в этом случае играет роль связки не с другим метафизическим миром, а с часто пренебрегаемым измерением внутренней жизни.

            Юнг считал, что внешние религиозные формы, такие как обряды и литургии, могут оказаться весьма важными для души, так как в этих формах душа вступает в близкий контакт с ее глубинными тайнами. Проблема здесь в одном, как правило, в буквализме – зацикливание на одной только психологической точке зрения, из-за чьей-то ограниченной природы религиозного воображения. Психологический взгляд на религиозную чувствительность, слишком кратко изложенный в этом разделе, также может говорить по существу проблемы тех, кто больше не может проповедовать сухую веру в религию времен своего детства, но по-прежнему в состоянии оценить значимость религиозной осознанности. Мир психики может оказаться лучшей площадкой для создания связей с трансперсональным.

Пророческое безумие

Так как отдельные части души были реорганизованы в Разум, душа на сегодняшний момент стала единым целым,  состоящим из множества. Но все же требуется третий вид безумия для того, чтобы привести ум обратно к самому Единству, голове души. Аполлон осуществляет это через пророчество, дабы, когда душа возвышается над Разумом в Единстве, она смотрит в будущее.»22

            Третьей значимой фигурой души, привносящей свой собственный вид мании, является пророк. Следую Фичиновской схеме, мы можем представить пророка внутри, того, кто смотрит далеко в будущее и предсказывает события. Нет никаких сомнений, что это и вправду, удивительная фигура воображения и без сомнений лежащая в основе некоторого успеха астрологии в наши дни. Гадание на кофейной гуще и внимание к зудящим ладоням это совсем не то, что было на уме у Фичино касательно психики, но, очевидно, увлечение будущим является связующим для всех этих проявлений пророчества.

            В своем эссе касательно божественного безумия Фичино четко дает понять, что, когда он говорит о пророчестве, которое сам называет vaticinium, он вовсе не имеет ввиду последовательные гипотезы о будущих событиях. Если человек предсказывает будущее, он говорит, из «человеческого ума и озарения», что на самом деле не является истинным пророчеством, а всего лишь догадка и предчувствие.23 Истинное пророчество требует отделения души от тела. И теперь, мы попытаемся понять, что это за отделение такое.

            Прежде чем мы взглянем на более тонкие аспекты  данной теории пророчества, актуализируем ее, так сказать, мы должны отдавать себе отчет в том, что Фичино верил в пророчество весьма догматично.  Кристеллер собрал воедино некоторые исторические факты, весьма многозначительные. Он отмечает, что Фичино был особенно впечатлен пророческими силами своей матери, которая, например, предвидела смерть и несчастные случаи среди своих родственников.24 Его отцу тоже однажды во сне сообщили об опасно больном пациенте. Фичино сам в какое-то время был серьезно болен, пока не узнал из сна о своем выздоровлении. И, разумеется, Кристеллер упоминает как часто Фичино прибегал к астролгии для прояснения самых заурядных ситуаций, как например, определить наилучшее время для начала строительства здания. Несмотря на то, что его язык часто достаточно абстрактен, и возможно даже анахронистически имажинистским, Фичино явно проживал свои взгляды через самые оккультные крайности. Все это укладывается в его психологическую точку зрения  - охватывающую как теоритические, так и практические вопросы.

            Возвращаясь к теории: до того, как Фичино наметил теорию четырех видов безумия в своей работе по Платоновскому труду Symposium, он говорил о многообразности души: «Так как  она вошла в тело,» - говорит он, - «она разносится на многие функции и оглядывается на бесконечную многообразность материальных вещей.»25 Тогда верхние части души дремлют и нуждаются в пробуждении поэтическим сознанием, вниманием к фантазии. Как мы уже убедились, после этого психика требует религиозной привязки к этим фантазиям. Теперь «объединяющая» функция пророчества  - это оттащить сознание подальше от умерщвляющей множественности отдельных действий и ситуаций к видению, которое выходит за пределы линейного дискретного времени. Душу нужно перенести во главу, как говорит он, где категории времени больше не ограничивают. В отличие от эго провидец внутри видит вещи совсем иначе, это и есть его безумие. Его перспектива так размывает время, что прошлое кажется ближе к будущему, а будущее не такое уж неожиданное. По словам Фичино, «Умы всех тех, кто искал в разных местах и постиг три части времени в одном, если отделил себя от тела».26 Если удерживать в голове, что отделение от тела означает уход от материалистической и буквалистической позиции, тогда подобные заявления имеют смысл. Речь идет о том, когда мы концентрируемся только на конкретике, физической реальности, которой мы так захвачены в категории времени, что видим события как обособленные и последовательные. С профессиональной точки зрения, шаблоны всплывают, подмечаются повторения, и даже можно увидеть мельком будущее развитие событий.

Увидеть три части времени в одном значит увидеть вещь в перспективе безвременья, увидеть ее свойства без прямого воздействия времени. Душа направляется к своей «голове», туда, где мир существует в семечке, в исходных и вечно-повторяющихся образах, историях, желаниях, надеждах и страхах. Видение пророка направлено скорее внутрь, нежели вперед. Мы пророки, когда замечаем эти основополагающие фантазии, которые мы непрерывно разыгрываем, и когда мы видим, насколько прошлое населяет настоящее, не как причину, как хотели бы от нас  многие психологи, а как отголоски системы, которые никогда не проходят бесследно. Когда мы лучше узнаем ритмы и образы души, нашей личной внутренней жизни, только тогда по-настоящему таят границы времени, а мы можем оставить наши лихорадочные попытки искоренить прошлое и построить новое будущее. Внешние обстоятельства явно могут изменить, некоторые потенциальные возможности оттачиваются и становятся ярко выраженными, и своего рода рост имеет места быть в жизни любого человеческого существа;27 но отсчет времени психики медленнее, чем у эго, его курс не так уж прямолинеен. На протяжении жизненного пути случаются многочисленные петли, случается много повторений, повторяющиеся шаблоны вплывают снова и снова, возможно, в более коварной, но, тем не менее, в узнаваемой форме.

В свете непреодолимого пристрастия многих к сверхъестественным силам, разговор о пророчестве в наши дни в таком серьезном тоне может звучать абсурдным или даже опасно дезориентирующим. Но, все же, это великолепный образ, при условии правильного толкования, отражающий подлинную потребность души даже в наши дни. Взгляды мужчин и женщин современности мечутся между часами и календарем. Время въедается в сознание, словно вклеенное неоном  во всем, что нас окружает.  Формируя психологическое мировоззрение, весь смысл психологии, которую мы развиваем здесь, неизбежно заключается в изменении восприятия времени. Принципы души подчиняются другим часам. Эпизоды психики наслаиваются один на другой, таким образом, что модель, которую мы, возможно, разыгрывали в последний раз много лет назад в детстве, может проявиться в ссоре уже зрелых супругов. Это не означает, что прошлое, в особенности детство, определяет будущее; просто, шаблон  может быть такой же, накатывающий как огромная волна на пляж.

Парадоксально, но нам нужно представить, что пророк  это некто обладающий прекрасной памятью, применительно и к прошлому личному опыту и шире, к основным человеческим циклам. Его память хранит мифы и доисторическую эпоху, потому как эти истории на все времена. Обычно, в традиционных историях, провидец слеп как Тиресий, к внешнему миру, но обладает стопроцентным зрением для внутреннего мира. В современном мире такая внешняя слепота проявляется в видоизмененной форме как рассеяность, пусть для пророка нет причин отвергать профессиональную персону в нас. Дело в том, что если кто-то обладает психологической смекалкой подобающей провидцу внутри, его проницательность направлена внутрь и в некотором смысле в прошлое – зная о прошлом, как о сокровищнице нетленных шаблонов. Природой такой способности заглядывать в прошлое был очарован Мартин Хедеггер, когда писал о Софокловской Антигоне. Он говорит о «великой мощи и странности» начала истории, делая заключение о том, что «все, что  появляется на свет позже, не является развитием, а выправлением результатов в отличие от обычного распределения.»28 Я бы не стал здесь интерпретировать Хедеггера слишком буквально, потому как, например, пятнадцатая влюбленность не может так уж сильно отличаться от первой. Но, видение этой фантазии в действии во всех этих эпизодах, вполне может стать откровением о «мощи и странности» фантазии.

Эти необычные факторы в пророчестве, заставляющие его выглядеть как безумие, сильнее всего проявляются во снах – распространенный феномен среди провидцев. Как и следовало ожидать, Фичино проявлял дюжинный восторг  относительно сновидений. Об индивидуумах, которые обычно живут по законам психологии, он пишет: «Пока эти люди не дремлют, их Души свободнее (от тела), нежели души других, а пока они спят, (их Души) освобождаются полностью, поэтому  они легко воспринимают высший импульс.»29 В сновидениях категории времени явно распадаются. Во сне мы можем выехать на прогулку с двоюродным братом, что умер десять лет назад и с молодым человеком, которого повстречали вчера. Буквальное значение для эго, привязанное ко времени, кажется, отслаивается во снах, и только лишь значение для психики остается. Во снах именно сами паттерны психической жизни являются взгляду нашего провидца, сталкивая нас лицом к лицу с «мощью и странностью» наших собственных семян, хранимых в «голове» нашей души, где танцуют наши ночные видения.

Эта одна из множества причин почему внимание к сновидениям может являться жизненно важной частью психологического пробуждения: три части времени справились воедино. Этим также можно объяснить и любопытную способность сновидений углубляться в будущее, а также ту страсть и увлечение, которые испытывают многие к вопросу снов и предсказаний. На самом глубинном уровне, прорицание - это видение из наивысшей  точки, это есть дар бога Аполлона, говорит традиция и Фичино. Это взгляд из небесной точки, откуда можно узреть циклы, которые обеспечивают материал для нашей индивидуальности.

Таков последний пункт, которым я хочу завершить тему пророчества, опять же следуя Фичино: в пророчестве мы обнаруживаем себя в своей уникальности. Психология часто двигается в направлении к личной истории, либо привязываясь к причинам проблем в настоящем, либо строя планы на будущее безоблачное житие-бытие. Но оба эти подхода никогда по-настоящему не удовлетворят, так как не существует такого убедительного или действенного причинного объяснения, а трудности, кажется, не прекратятся никогда.  Исследуя масштабные паттерны, кто-то может заметить ритмично повторяющиеся в личной жизни, или инвестирующие образы всплывающие во снах и фантазиях, на поверхности может показаться, что они удаляются от индивидуальности, но на самом деле, они действуют как раз наоборот. Так как этих возможных паттернов так много, а комбинаций этих паттернов несметное количество. Установление связи  наших эмоций и поведенческих особенностей с их цикличными фантазиями воодушевляет глубинное чувство самоощущения себя как индивидуума. А кто-то обнаруживает для себя то, что действительно имеет значение, независимо от того, какую форму они принимают, когда вступают в действие.

Эдгар Уинд резюмировал эту точку зрения немного более философски, сравнив два взгляда  – Фичино и его ученика Пико делла Мирандола. Пико говорил о двух видах счастья: естественное счастье или находящее следы божественного в самом себе; и высшая форма счастья, растворения себя в Боге. Уинд делает действительно ценное наблюдение: «Фичино всегда придерживался той позиции, что обе разновидности являются одним и тем же, потому как верил, что только лишь возвратившись к Богу человек может достичь «не выпадая из себя».  Так как трансцендентность являлась реставратором эффекта присутствия, человек должен обрести, а не только потерять, себя в Боге.»30

Без такого пророческого ощущения собрать части времени пред нашим внутренним взором вполне может оказаться «выпадением из себя», познав тоску и смятение поверхностного опыта, и ощущая шрамы, оставленные после конфликтов между глубинными порывами и поверхностными ожиданиями. То, что мы обычно называем реальностью, может восприниматься и как сон: место слияния разных времен и мест, множество лиц и голосов, и странный сплав обещаний и сожалений.  Оглядываясь на сон часто тяжело понять имеет ли он отношение к текущей ситуации, переживаниям прошлого или страхам и надеждам на будущее; как правило, сон может быть фоновой декорацией из образов для того, чтобы обратить внимание на все. Сон как-бы удерживает все нюансы пережитого в жизни внутри себя, словно внутри облака – кусочки проплывают, вытекая из обстоятельств, соединенные между собой некой внутренней логикой.  С точки зрения глубинной психологии, личный опыт, равно как и культурное развитие человека допускают все эти характерные особенности сна. Мы можем зреть сердцевину проблемы, или согласно образам Фичино голову, если меняем угол зрения, «видя насквозь» обычные ячейки времени, осматривая взглядом провидца прошлое и будущее, динамичную экономику души.

архетипы и символы, мифология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"