Перевод

Глава 5. Дружба и общность

Родственные души

Томас Мур

Родственные души

Глава 5

Дружба и общность

Львиная доля содержания моей книги основана на интуиции, воображении и мировоззрении Флорентийской Академии, основанной Марсилио Фичино в последние десятилетия пятнадцатого века. Ученые спорят о природе устройства данной академии, но для самого Фичино это было не просто учебное заведение, а живое сообщество друзей.1 Мы легко могли бы пренебречь подобным различием или воспринимать эту идею как нечто незначительное и сентиментальное, но только представьте, как бы изменилась наша структура общества, если бы мы считали дружбу наивысшим приоритетом, а свои функциональные цели отодвинули бы на второе место.  

Когда мы прилагаем усилия, чтобы поместить душу в центр своего внимания, как это делал Фичино, воссоздавая культуру, происходит значительное смещение ценностей. В любом объединении людей, от бизнеса до политики, общность будет считаться более важной, нежели организация, а дружба будет цениться больше, чем производительность. Если нам кажется, что эта идея устарела и не сможет прижиться в нашей культуре, то тогда становится вполне очевидно, что нам еще предстоит пройти долгий путь, чтобы сделать наши жизни более душевными.

Дружба

Некоторые из наших самых ранних литературных источников свидетельствуют о важности дружбы в жизни человека. В древнем шумерском эпосе о Гильгамеше, одноименный горделивый герой, не может сдержать слез, когда его друг Энкиду погибает от рук великана, с которым они сражались. Для своего друга он сделал статую – «из лазурита твоя грудь, из злата твое тело» - скульптуру из драгоценных металлов,  демонстрирующих высокую ценность дружбы. Именно через смерть своего друга Гильгамеш осознает свою собственную смертность. «Когда умру я, разве не буду я похож на Энкиду? Скорбь поселилась в моем чреве. Опасаясь смерти, брожу я по степи». Так Гильгамеш начинает свой легендарный поиск бессмертия – свидетельство того, насколько глубоко в душе коренится дружба.

В Ветхом Завете великий Царь Давид вкушал блаженство от прославленной любви к Ионафану, сыну Царя Саула. Несколько раз Ионафан отводил беду от Давида. Но, в конце концов, Ионафан и его отец были убиты в бою, и после смерти Ионафана Давид, сочинитель священных песен, спел погребальный гимн: «О, Ионафан! Погибелью твоею смертельно ранен я» (2-я Книга Царств, 1:25 (скорее всего, 1:26 – прим. перев.). И снова мы наталкиваемся на ту же тему: смерть друга отождествляется с собственной смертностью и уязвимостью.

Неудивительно, что потеря друзей так глубоко трогает нас: такие проникновенные отношения становятся частью нас самих. В своем письме о смерти своего дорогого друга, судьи Лорда, Эмили Дикинсон написала: «Прости, что Слез так мало, зато эти несколько слез стоят так много, ибо в каждой из них заключен целый Мир, не так ли?2 Любой друг – это, действительно, целый мир, особая сфера душевных переживаний, событий, воспоминаний, индивидуальных качеств. Каждый друг уводит нас в мир, который открывает нам нас самих. Все мы состоим из множества миров, и любая дружеская связь заполняет нашу жизнь одним и более из этих миров. Подобно творению созвездий, дружба рождает вселенную человека, обогащая ее смыслами и ценностями. Человек делится с другом своим неповторимым взглядом на эту жизнь и тем, как он ее чувствует, и поэтому наши дружеские связи выстраивают в наших душах своего рода астрологию, открывая нам планетарные миры, дабы помочь нашей культуре обрести голос. Потерять друга означает пострадать от утраты миров, а быть лишенным дружбы – значит, в самом глубоком смысле быть полностью отрезанным от цельного самоопределяющегося образа бытия в этом мире.

Если тело испытывает боль, в первую очередь мы спешим определить, не имеет ли место инфекция; когда душа испытывает боль, в этом можно «винить» отсутствие дружбы. Дружба формирует космологию, в которой мы живем, и если у нас нет мира, выращенного на дружеском общении и взаимообмене, мы непременно будем чувствовать себя оторванными, снятыми с якоря и неприкаянными. Мы можем верить, что узы дружбы, как и многие другие элементы души, соприкасающиеся с нашей жизнью, являются дополнительным, или вспомогательным, благом. Но если бы мы поверили на слово Эпикуру, Фичино, Томасу Мору, Эмили Дикинсон и многим другим писателям, мы бы поняли, что дружба – это жизненная необходимость.  Если мы будем пренебрегать ею, мы ощутим ее недостаток как болезненность души. Дружба вносит большой вклад в процесс формирования души, и без нее мы ощущаем болезненную нехватку и истощающую слабость сердца.

Дружба: Сосуд для Создания Души

Помимо целых миров воображения дружба предлагает душе близость и родство. Нередко жизнь прекрасно обходится и без тесных связей. Работа не всегда требует душевности в отношениях, и, возможно также, что и политическая, и общественная жизнь может осуществляться без близости. Но без интимности душа голодает, ибо близость, обеспечиваемая глубоко личными отношениями, созвучна самой природе души. Семья, дом, брак, родной город, воспоминания, личные истории и семейные легенды, – все это служит душе защитной оболочкой, которая ей так необходима. Идеальное устройство по работе души Юнг описал на примере алхимического vas, стеклянного сосуда, который может содержать в себе все вещества души. Дружба представляет собой один из таких сосудов, хранящий в себе весь материал души, который может проходить через разные операции и процессы. В моменты эмоциональной борьбы нашим спасительным средством на первых порах может стать беседа с друзьями, потому что мы знаем, что с другом наш самый сложный материал находится в безопасности. Дружба способна сдерживать наши мысли и чувства, пока мы пропускаем их через себя и наблюдаем за тем, как они разворачиваются, при этом неважно насколько они болезненны или необычны.   

Практикуя дружеские отношения, нам стоим иметь в виду данный аспект души, а именно, ее потребность в сдерживании. Наше умение хранить тайну очень важно для друга, ведь он сможет свободно говорить с нами, не опасаясь огласки. А бывает и так, что то, что происходит между двумя конкретными друзьями, следует защищать от других дружеских контактов. Биограф Эмили Дикинсон, Ричард Сьюэлл, отмечает, что Эмили разграничила мир своих многочисленных корреспондентов и друзей: «В письмах к Хиггинсу ничего не говорится о Баулзе; письма к Баулзу умалчивают о Хиггинсе; а письма к Хелен Хант Джексон не говорят ни слова ни об одном из них.»3

Участие друга способно оказывать сдерживающий эффект еще и тем, что друг воспринимает чувства и мысли другого человека без острой необходимости их толкования и комментирования. Иногда, конечно, мы просим друзей высказать свое мнение или суждение, но даже в таких случаях мы в высшей степени рассчитываем на одобрение и признание того, кто мы есть. В дружбе мы хотим принимать и быть принятыми.

В годы моей работы психотерапевтом люди часто просили меня скорее быть их другом, нежели врачом. «Не могли бы мы просто встретиться в кафе», - говорили они, или «Если бы вы рассказали о себе, этот разговор не был бы таким односторонним». Очевидно, быть другом и быть терапевтом не одно и то же, причем последняя функция лишена взаимности, что характерно для дружбы.  Я совершенно отчетливо осознал это распространенное отвращение к роли терапевта и испытал влечение к дружбе, потому что душа сама знает, что для нее лучше всего. Для души нет ничего более исцеляющего, чем дружба. И я подозреваю, что желание пациента дружить с терапевтом - это скорее  подлинная интуиция, нежели защита.

Может оказаться, что в дружбе больше не-делания, чем делания. Дружба не требует большой активности, но ей необходимы преданность и присутствие. В конце концов, все, что нужно душе, – это привязанность, а разрозненная дружба – это взаимоисключающие понятия. Поэтому, как и все формы душевной жизни, дружба требует внимания. Свое присутствие в жизни друга мы можем проявлять по-разному: навещать его дома, звонить по разным поводам, посылать ему письма или открытки. Имея простые средства под рукой, мы способны подпитывать дружбу, искренне выражая свою привязанность. Я обожаю обмениваться с друзьями открытками, которые потом бережно храню: в них мы пишем друг другу лишь половину фразы, и больше всего мне нравится, если эти слова глубоко продуманы или они вызывают в моем воображении нечто, что роднит меня с ее автором. У меня есть особо дорогая мне открытка от Джеймса Хиллмана, в которой он просто пишет следующее: «Как мое здоровье? Пульпит замучил, да и ядовитый плющ разросся, а твое как?»

Дружба не претендует на совместимость. Дружба способна протянуть руку помощи и установить свои связи, не смотря ни на политические разногласия, ни на несхожесть во мнениях, убеждениях и верованиях. Дружба – это вместилище души, а не процесс выстраивания приятельских отношений, устраивающих все стороны. Учение Дао Дэ-цзин, используя образ, применимый ко всем аспектам жизни, говорит: «Именно там, где нет субстанции, мы находим пользу от глиняных горшков». Именно там, где отсутствует стремление к однородности, а есть лишь пространство, сформированное посредством восприимчивости к близости, мы обнаруживаем полноценность дружбы. Душа нуждается в многообразии сосудов и во множестве разных территорий, чтобы день за днем перерабатывать сырье, преподносимое нам жизнью. Дружба – это один из самых плодотворных, надежных и бесценных сосудов.

 

Развитие Дружеских Отношений

По существу, дружба не есть союз личностей, дружба – это притяжение и магнетизм душ. Зачастую дружба зарождается в моменты, когда душа проходит через различные испытания, уготованные ей судьбой. Мы может просто случайно встретить человека и найти пусть даже едва различимый повод для завязывания отношений. На протяжении целого ряда лет каждый из нас имеет дело с многими-многими людьми, но лишь некоторые из них становятся друзьями, и за всю жизнь, возможно, только единицы становятся по-настоящему близкими  друзьями – родственными душами.

То, что мы не можем объяснить причину, по которой тот или иной человек становится отличным другом, и не в силах вывести и применить формулу по поиску настоящих друзей, указывает на то, насколько глубокой и в то же время случайной может быть дружба. Души как будто находят друг в друге спрятанное сокровище и формируют свой союз, пока сознательный ум продвигает вперед свои замыслы и ожидания.

Тогда, возможно, разумнее будет взращивать дружбу без какого-либо изначального стремления. Дружба плохо отзывается на давление. Возможно, полезнее было бы обращать внимание на различные приметы знаки потенциальной дружбы и позволить ей развиваться самой собой. Порой нам кажется, что некто «другие» в нас заводят знакомства, а мы потом радуемся тому, что они нашли друг друга.  Как это часто бывает, лучше отойти в сторону и посмотреть, даст ли дружба плоды или нет. И все же даже этот вид дружбы, мало чем связанный с разумной логикой, в конце концов, потребует от нас нежной заботы в качестве работы над душой.

Иногда кажется, что на самом деле дружба противоречит нашим желаниям и ожиданиям. Однажды я брал радио-интервью у человека, который, как казалось, был абсолютно на одной волне со мной, и мне захотелось, чтобы мы стали друзьями. Я даже слегка намекнул ему на это, но в итоге ничего не получилось. А в другой раз, несколько лет назад, мне позвонил человек, интересующийся философией Возрождения. Он оказался бывшим профессиональным футболистом, принадлежащим миру, о котором я мало что знал. Но с тех пор мы стали близкими друзьями благодаря особой магии и доброжелательности, которым нет дела того, к каким сферам деятельности мы оба принадлежим.

Порой дружеские отношения расцветают, что называется, в одно мгновение. Необыкновенным моментом моей жизни были несколько часов, проведенных мною с другом-футболистом, и еще одним приятелем-драматургом. Все трое мы провели летний день, плавая в бассейне и беседуя о своих детских переживаниях, а также о значимости образа отца в нашей жизни. Это был сюрреалистичный момент восхитительной дружбы, который я не смогу забыть, и в то же время этот момент был такой мимолетный.

Вечность дает почувствовать себя как в длительных отношениях, так и в тех, что длятся всего лишь некоторое время. И ни в одном из этих случаев душа никак не связана со временем в самом буквальном смысле, ее скорее волнует значимость определенного события. Если она пробуждает вечность, тогда сама дружба остается в воображении на бесконечно долгое время, даже если сами личные отношения перестают существовать. В варианте вечной/эфемерной природы дружбы Лу Андреас-Саломе в течение девяти или десяти лет поддерживала глубокие отношения с поэтом Райнером Марией Рильке. После их второй серьезной размолвки она написала ему: «Я навеки верна воспоминаниям; людям же я не буду верна никогда.»4 Мы могли бы расценить данное утверждение как свидетельство сексуальной свободы или, если смотреть глубже, - как осмысление души в отношениях: ее ощущения сохраняются навсегда, надолго после того, как закончатся видимые отношения.

 

Дружба в Рамках Структурированных Отношений

Иногда дружба характеризует структуру отношений, в то время как в других случаях она раскрывает качественную составляющую интимности. Друзья могут не иметь ничего, что удерживало бы их отношения, кроме глубокого чувства близости. Им не обязательно быть соседями или коллегами, они могут жить за тысячи миль друг от друга. Тогда, конечно, преданность общему чувству поддерживает дружбу, а если эта преданность или ощущение связанности ослабевают, дружба может угаснуть. Однако очень часто люди ощущают, что их самые близкие друзья – это те, с которыми у них четко структурированные отношения. Человек вполне может сказать: «Отец – мой лучший друг». Или это может быть жена или муж, брат или сестра, начальник или сосед. В такие моменты, которые мы считаем серьезными структурированными связями, мы можем ощутить, какое уникальное сокровище дарит нам дружба в дополнение к привычным нам взаимоотношениям.

Женщина иногда гордо и с чувством заявляет: «Мой муж тоже для меня самый лучший друг». Здесь она имеет в виду то, что она близка со своей второй «половиной» в том, что касается только двух супругов, а также в том, что характеризуется особыми качествами, а именно, высокой степенью взаимопонимания, общей заботой друг о друге как о личности, а может быть, и с отзывчивостью по отношению к работе души своего партнера. В конечном итоге, такая дружба может обернуться самой душевной взаимосвязью, потому что внешние структуры, связывающие людей, не так уж важны для души, нежели ее глубоко переживаемая жизнь.

Данная концепция может содержать намек на то, как мы реагируем на то, что многие воспринимают как распад современной семьи. Семьи, в которых отсутствует дружба между их членами, испытывают нехватку цементирующего вещества души, которое скрепляло бы их вместе. Вместо дружбы во многих семьях очень часто можно наблюдать борьбу за власть, где родители рассчитывают на то, что их дети обретут определенные ценности, а дети ожидают от своих родителей, что те будут вести себя конкретным образом.

Дружба предполагает наличие парадоксального сочетания единства и субъективности. Друзья, в отличие от семей, не указывают друг другу, как жить. В этом отношении им нравится факт дистанцирования, который укрепляет их весьма значимую индивидуальность, и, учитывая такое отдаление, друзья могут предпочесть быть ближе. Внутри семей и прочих структурированных отношений мы способны поощрять укрепление дружбы путем уменьшения проблемы власти, присущей этим структурам, и уделяя больше внимания способам свободного выбора дружеских отношений. Безусловно, мы можем также вводить друзей в структуры семьи.

В религиозной общинной жизни в целом я испытал чувство братства, которое было весьма ощутимо, но у меня были и близкие друзья, личности, которые выделялись из общей массы, и я считал их особенными, родственными душами. В моей семье мамины сестры являются ее подругами, на людях они всегда бывают вместе  или собираются дома друг у друга не только по-родственному, но и как явно связанные узами крепкой дружбы. На службе едва уловимые признаки потенциальной дружбы дают о себе знать мгновенно, и люди находят друзей среди своих коллег. Работодателям можно было бы посоветовать обратить пристальное внимание на важность таких отношений в воспитании и поддержании души предприятия.

Консультации по вопросам брака так же могут извлечь много пользы, фокусируясь на важности дружбы в структуре семьи. Когда мы рассматриваем двух людей как друзей, а не только как супружескую пару, на первый план выходят различные ценности и ожидания. И снова в игру вступает парадокс потери индивидуальности и близости. Предоставить своему супругу пространство для индивидуальной душевной жизни может быть не менее важным, чем стремление к близости и единству. Интерес к событиям, происходящим в душе другого человека, предусматривает некую отстраненность и объективность, а также более тесную связь на глубинном уровне. Рассматривая брак в контексте дружбы, мы в силах освободить его от принятых в обществе предубеждений, чтобы открыть для себя его неповторимую природу.

Близость, порождаемая особым вниманием к душе, отличается от близости межличностной. Двое друзей, уделяя внимание душе, прежде всего, смотрят на нечто третье – саму душу. Душа автономна, как говорил Юнг, или, выражаясь языком Геркалита, развивается по своим собственным законам. Друзья, интересующиеся друг другом на душевном уровне, не просто смотрят на жизнь друг друга и не только прислушиваются к намерениям и доводам друг друга. Они вместе смотрят на это третье нечто, что является душой, и в этом обоюдном созерцании они обретают и подпитывают свою дружбу.

Если все это воспринимается как романтическая установка или задача, с которой так легко справиться, значит, вызов, брошенный нам автономией души, остался без внимания. В стремлении к достижению дружеских отношений мне приходится относиться к душе своей супруги без какого-либо чувства собственности или инстинкта обладания, поскольку она постоянно меняется, движется и замирает. Мои представления о том, каким должен быть брак, как должен вести себя партнер,  к чему мы придем в будущем, - все это должно уйти на второй план, уступая центральное место душе. Дух собственничества присутствует в браке, подчас как мощный теневой аспект, однако душа требует более объективной близости. Поскольку душа является абсолютным источником нашей индивидуальности и нашей личной, субъективной жизни, она также обладает степенью объективности. Она в равной степени и «что», и «кто». Она есть то, что делает нашу «половинку» тем, кто она есть, хотя и имеет свои собственные цели, большая часть которых лежит вне пределов сознания.

 

Дружелюбие и Паранойя

Не так-то просто культивировать дружеские отношения в современном обществе, и не только по причине стремительности и суетливости нашей жизни, а также из-за того, что многочисленные ценности, когда-то поддерживающие дружеские узы, ныне утрачены. В большинстве случаев жилые районы, прекрасная питательная среда для дружеского общения, уступили место развитию жилищного сектора, в котором каждый дом – это либо дворец, либо убежище, ограждающее своих обитателей от агрессии городских улиц, что не особо располагает к формированию дружеских отношений. Душевная деятельность, подобно дружбе, требует душевной атмосферы: близлежащие магазины, веранды, безопасные улочки, где люди могут встречаться и знакомиться друг с другом.

Дружба обладает огромным спектром насыщенности, начиная подлинной родственной душой и заканчивая соседом или сотрудником службы доставки. На нижних уровнях данного континуума иногда трудно отличить настоящих друзей от просто знакомых. Зачастую мы называем кого-то словом друг, а потом берем его назад, понимая, что пообщались с этим человеком всего один раз. Тем не менее, даже низкоинтенсивные дружеские связи представляют собой ценность, особенно тем, что придают нашей повседневной жизни душевные качества. Чувство всеобщей дружественности в обществе связано со способностью заводить настоящих друзей и беречь эти связи в данном обществе, чтобы минутная беседа  с почтальоном могла стать ниточкой, таинственным образом соединяющей жителей соседних окрестностей. 

Во многих местах дружбе угрожает параноидальный дух, который обеспокоен опасностью и угрозой в мире вообще. Наш мир – действительно опасное место, однако масштабная и неразборчивая паранойя не является трезвым ответом на реальную опасность. Вместо того чтобы распознать истинную угрозу и подлинную перспективу дружбы паранойя попросту создает мягкую атмосферу всеобщего недоверия. Вместо того чтобы поддерживать веру в мир и человеческую жизнь перед лицом зла, она в первую очередь ищет повод для проявления своих оборонительных качеств. Попросту говоря, паранойя – это способ избежать присутствия в жизни с ее полным спектром безопасности и угрозы, ее потенциалом добра и зла.

Как и все синдромы, паранойя содержит глубинную истину, хотя и обладает большим количеством души, запертым в буквализме своей симптоматики. Слово паранойя означает «околознание»; мы можем вольно перевести его как «параллельный разум». Знание в паранойе не является непосредственным, чисто интеллектуальным и осознанным. По своей симптоматике паранойя есть нерефлектируемое, непроизвольное, смутное подозрение, что в мире происходит гораздо больше, нежели нам о том известно. Разумеется, верно и то, что нам известно далеко не все происходящее вокруг нас, так что нам, должно быть, стоит как-то поработать над своей паранойей и своими страхами, пока они не станут полезным, действенным и даже душевным параллельным знанием.

Мысль о том, что важное знание может быть неосознанным, является итогом рассуждений Джеймса Хиллмана в его замечательном эссе о паранойе5. Менее разумные культуры, - говорит он, - признали ограниченность осознанных способов познания и полагались на предсказателей, ведунов, прорицателей и пророков. Как общество, - говорит он, - они не были лишены паранойи, но это потому что они читали пророчества слишком буквально. «Тем не менее, - пишет Хиллман, - идея бессознательного смещает внимание в сторону Других, тех, что пребывают за пределами человеческого контроля, и свободны от фиксации на скрытых намерениях врага». Он имеет в виду те знания, которые мы можем получить из менее рациональных источников, таких как сновидения, интуиция и воображение, а также опосредованными способами через новомодных ясновидящих и предсказателей.

Для того чтобы нам вновь обрести чувство приятельства и дружелюбия в этом мире, мы должны взаимодействовать со своей вездесущей паранойей, придавая больше значения интуиции, озарению и ирреальным способам трактовки тех или иных событий. Если бы нам пришлось делать то, что многие люди делали в прошлом – строили храмы для духов, влияющих на нашу повседневную жизнь, рассказывали легенды об ангелах, демонах и гномах, опутывающих чарами мир природы – тогда мы могли бы найти выход из паранойи и подготовить почву для дружественной жизни. Признание «своими» духов тех или иных мест саму природу делает хорошо знакомой и дружественной.

В наши дни слово дружественный звучит довольно просто и незначительно, чтобы воспринимать его всерьез. Кажется, нам больше по душе Буря и Натиск душераздирающих отношений; но все же дружественный мир необходим нам для возделывания души. Человек проявляет дружелюбие, воспринимая жизнь, со всеми ее взлетами и падениями, с толикой Меркурия, проявляя воображение и остроумие, при этом ни прямо, ни косвенно не чураясь человеческих отношений. Некоторые говорят, что дружелюбие в обществе является ограниченным и лишь охватывает негативные эмоции, но мы могли бы хотя бы научиться ценить этот вид ограниченности. Дух привычного дружелюбия, безусловно, может и не обладать глубиной, но он по-прежнему выполняет свою работу по подготовке почвы для близости. А в более глубоком смысле дружелюбие не должно исключать искренности и негативного аспекта в наших взаимоотношениях; оно способно сосуществовать вместе с ними, а, возможно, и способно позволить нам быть более открытыми с нашими негативными ощущениями, не разрушая при этом структуры наших семей и прочих сообществ.

 

Манеры Поведения как Способ Общения

Дружественный мир поддерживается манерами, сферой человеческого взаимодействия, который в наше время кажется нам устаревшим. В демократичном, реалистичном и прагматичном обществе манеры, которые демонстрируют некоторую оценку человечества в целом, перестают существовать, а в место этого мы обнаруживаем жестокие правила и стандарты с одной стороны и безжалостную грубость – с другой.  Жить в сегодняшнем мире – это все равно, что стоять у счетчика очков, пытаясь сделать покупку, пока продавец болтает по телефону, или ехать по скоростной магистрали, в то время как машины сзади подгоняют вас, чтобы самим ехать быстрее. Трудно в таких ситуациях быть дружелюбным.

Учтивость, буквально означающую придворный стиль, не часто встретишь в наше время, когда практичность заменила собой манеры, а наше демократичное общество гордится отсутствием достоинства и приличий; зато теперь нашей моделью являются «генеральный директор» или «высокопоставленный чиновник». Но наряду с рекомендацией Хиллмана найти какое-нибудь лекарство от нашей паранойи в пророчествах, не прибегая в буквальном смысле к провидцам, мы могли бы также с поэтической вольностью вообразить себе изысканность в манерах и, не строя замков, вернуть в повседневную жизнь некоторое великодушие.

Наш дом и есть наш куртуазный мир, быть может, не слишком рациональный, но наполненный большей утонченностью, если только мы не забываем о ценности хороших манер. Современные американские дома утратили два душевных, аристократических помещения, а именно, столовую комнату и гостиную. Столовая больше располагает к различным формам приема пищи, нежели укромный уголок или кухонный стол. А гостиная также создавала воображаемое пространство, совершенно непохожее на жилую комнату или комнату для всей семьи. Но даже без этих помещений мы можем привнести в свои дома воображаемое дружелюбие и искусное, стилистическое осмысление нашей самой обычной деятельности, ловко обходя чрезмерный формализм и неестественность, одновременно привлекая в свою жизнь некоторую долю приветливости и души.

Все, что делается без воображения, непроницаемо для души, ведь так немного усилий требуется для того, чтобы перейти от практицизма к стилю. Цветок на столе, красочные обои или величественная скала перед домом проходят долгий путь к пробуждению духов, оживляющих и природу, и искусственные вещи. Магазинам пора бы покончить с закостенелой привычкой экономить на всем и вся, а зазывать к себе публику красивой музыкой через громкоговорители, использовать как можно меньше пластика и демонстрировать больше самобытности. Я знаю один ресторан, в котором персоналу запрещено менять салфетки, даже когда этого требует посетитель, из-за дороговизны прачечных услуг. Однако такие простые вещи как салфетка из чистой ткани, красивой работы кружево или хорошо отполированное детали интерьера, выполненные из благородной древесины, добавляют изящества в привычную жизнь и пробуждают хорошие манеры у всех, кто к ней прикасается.

Фичино не только ратовал за манеры как за главный аспект душевной жизни, он даровал нам тщательно продуманную философию и дал четкие указания для того, чтобы сделать жизнь более изящной. Одним из применяемых им средств был convivium (лат. «застолье» – прим. перев.), празднество, напоминающее Симпосий Платона. Convivium означает «жить вместе», или, как выражался Фичино, «благостное единство жизни», поэтому то, что он говорил о торжестве, также относится и к жизни в дружбе и в общности в целом. Вот как он описывает convivium: «Convivium – это отдых от трудов, освобождение от забот и угощение для гения; это проявление любви и великолепия, пища доброй воли, приправа дружбы, закваска милосердия и утешение в жизни… Все должно быть приправлено солью гения и озарено лучами разума и манер"6.

Конечно, манеры могут быть просто поверхностными и формальными, но они могут также оказаться действенным способом по приведению обыденных жизненных мелочей в соответствие с человеческой восприимчивостью. Подлинный стиль обеденной трапезы или единение группы людей порождает среду, располагающую к общению душ, создавая самый настоящий convivium.  Если мы только акцентируем внимание на личных взаимодействиях в своих размышлениях об отношениях, мы обременяем себя чрезмерной ответственностью; установки и обычаи в нашем общении в равной степени важны. Они представляют собой среду и культуру, в которых складываются отношения. Они подпитывают души, задача которых заключена в общении, а они, в  свою очередь, взращивают дружелюбие, способное привести к подлинной общности.

Если покажется странным советовать быть дружелюбными и соблюдать правила приличия в мире голодающих людей, постоянных войн и криминала на улицах, вспомните, что Фичино писал свои труды во времена, когда вокруг него был заговор, а обвиненные в этом заговоре, с которыми он имел давние связи, были повешены у городской ратуши, на глазах у всех жителей.  Возможно, между потерей души в повседневной жизни и межнациональной борьбой и варварством на наших улицах существует прямая связь. Только в совершенно неродственном нам мире мы способны бессовестно отравлять природу, игнорировать своих детей, пренебрегать бедными и праведно убивать тысячи вражеских солдат, потому что нам не хватает ни терпения, ни  фантазии для того чтобы начать договариваться.

В нашем неспокойном мире дружба, здравый смысл и забота друг о друге могут стать тем бальзамом на душу, который может показаться нам пустяковым и даже не заслуживающим внимания из-за того, что мы утратили чувствительность к душевным ценностям. Наша бездушность проявляется в нашем жестком прагматизме и в приземленном мышлении. Даже наши социальные науки как будто чересчур важничают, скрупулезно рассматривая такие сложные вопросы, как химические вещества, психотравмы и непосредственное влияние семьи, считая их источниками наших невзгод, вместо того, чтобы изучать философские проблемы, глубоко коренящиеся в обществе. В качестве компенсации некоторые люди обращаются к потусторонней духовности в надежде выйти за пределы человеческих знаний посредством атрибутов сверхъестественного. Ни в одном из этих случаев душа не получает жизненной энергии. Мы должны обратиться к простым добродетелям, – дружбе и нормам поведения – если ставим перед собой цель возродить сферу человеколюбия с присущим ему набором основных ценностей. 

 

Торжество Добрососедства: Концепция Единения Эпохи Возрождения

Идея Фичино о convivium приводит нас к модели сообщества, сосредоточенного на душе. С точки зрения души, идентичность – это не единичное достижение, а коллективный опыт, всегда подразумевающий взаимоотношения с другими людьми. Душевная идентичность не представляется чем-то уникальным, когда мы описываем ее в эгоистических терминах, но и не разделяет на два лагеря личность и общество. Когда я понимаю, что сама моя идентичность отчасти формируется теми, с кем я нахожусь в контакте, я могу мимоходом узнать свою душу как нечто текучее и многослойное. Некоторые люди обеспокоены отсутствием надежных границ, оберегающих их личное пространство, но я подозреваю, что подобного рода озабоченность маскирует их неспособность по-настоящему жить в коллективе, равно как и быть подлинно целостной личностью.  

На практике данная теория душевной идентичности означает, что я в наибольшей степени могу быть самим собой, когда я вовлечен в деятельность вместе с другими людьми. Я ощущаю себя как личность во взаимосвязи и в отношениях с другим человеком. Мне не нужно упорно отстаивать свою автономность, полагая, что, только оберегая свою индивидуальность, я смогу стать независимой личностью. Лихорадочная оборонительная позиция по отношению к обществу – не очень эффективный способ почувствовать себя защищенным и прочно стоящим на ногах.

Когда мы живем душевной жизнью, то само наше естество, если следовать идее Фичино, становится компанейским. Имея общие ценности, мы живем в мире, где границы между нами и другими людьми четко очерчены и в то же время размыты. Именно благодаря всеобщей и приятной для всех деятельности, а не только по причине своих личных достижений, мы хорошо работаем и проводим свой досуг. Если мы одухотворены и не склонны к эгоизму, наши попытки привнести в этот мир свои уникальные таланты и реализовать их в нашей собственной личной культуре, обретут общественное измерение. Согласно стилю Фичино, оно будет подразумевать прославление нашего всеобщего гуманизма, почитание предков, семейных и дружеских уз, а также обустройство нашего материального мира таким образом, чтобы оно способствовало формированию искреннего добрососедства. Атмосфера общности – это не тяжкое бремя ответственности за остальной мир, а удовольствие жить в переплетении взаимоотношений.7

Такой душевный подход к всеобщему единству не связан, прежде всего, с буквальным собиранием всех людей в одну массу. Нынешние представления лишают идею единого сообщества духовного смысла, группируя людей в соответствии с их политическими предпочтениями или согласно другим признакам и решаемым задачам, либо в рамках европейского способа экспериментирования с человеческими социальными отношениями, основанными на ряде убеждений и принципов. Группа не обязательно является сообществом.

Чтобы выяснить, действительно ли группа является сообществом, применим два вопроса-теста: (1) Имеет ли место в группе совместная работа, привязанность, случаются ли разногласия и есть ли общие точки соприкосновения? (2) Являются ли члены группы настоящими личностями, а может, они одинаково мыслят, есть ли у них общие цели и ценности, говорят ли они на одном языке и придерживаются ли одного политического курса? Сообщество наблюдается там, где ни личность, ни группа больше не ощущают себя двумя независимыми реальностями. Как и все душевные объекты, сообщество – это парадокс. Слово convivium, пожалуй, более выразительное, нежели сообщество, по-прежнему остается «благостным единством жизни», даже невзирая на различия и противоречия. Оно действует не на уровне личностей и идей, а в более глубоких областях души.

Одним из моих самых ярких переживаний общности, в представлении Фичино, было мое пребывание в монашеском ордене. Как и большинство юных католиков 1950-х, я поступил в орден, в подготовительную семинарию, когда мне было тринадцать лет. Покинул орден я в двадцать пять лет, дав обет жить религиозной жизнью в течение семи лет. Мне посчастливилось жить в обществе, которое приветствовало интеллектуальную жизнь, питало особую эпикурейскую любовь  к простым удовольствиям и признавало значение красоты в духовной практике. Признаками одухотворенности, как это часто бывает, служили следующие противоречия: уход из мира, благоприятствующий активизации жизни, установка по обретение удовольствий, сопряженное с невероятным аскетизмом, и привычная жизнь, которая позволила мне обрести свою индивидуальность.

И хотя я оставил эту жизнь много лет назад, сейчас мне кажется, что ее принципы все еще в целом находят свое применение в нашем мире. Я наблюдаю, как обеты бедности, целомудрия, послушания, которые сформировали наш псевдомонашеский образ бытия, указывают нам путь, пусть и косвенно, во всех сферах нашей жизни. Нам следовало бы принять эти обеты и исполнять их в соответствии со своими жизненными установками, и я верю, что благодаря их мудрости, наша жизнь обретет свою душу.

В монашестве, как я понял, бедность не означает иметь мало или довольствоваться тем, что есть. Приуменьшение господства материализма и вещизма, безусловно, было частью духа клятвы, но вся его суть заключалась в совместном обладании. Живя под этим обетом, я не имел в своей собственности ничего, даже рубашки или карандашей, и, тем не менее, я никогда не ходил раздетым и обычно имел несколько карандашей. Совместное владение вещами порождает яркое ощущение искреннего добрососедства, избавляя нас от большей части эго, которым наделено имущество, не оскверняя при этом собственность и материальные блага как таковые.

Идея совместного владения и умение обходиться без материальных благ может стать настолько амбициозной в духовном плане, что способна заставить душу страдать, однако мне верится, что вполне возможно представить совместное обладание как некий способ воспитания души. Если бы, к примеру, наши городские власти жили с этим обетом, они сделали бы все возможное, чтобы сохранить общественные места, такие как парки, побережья рек и озер. Они бы знали, что недостаточно только лишь обеспечивать людям выживание, простое удовольствие от пребывания в добрососедских отношениях также не менее важно. Они бы поняли, что поддержание атмосферы добрососедства куда важнее, чем обеспечение интересов частных предприятий. В нашем высокотехнологичном обществе в значительной степени качество жизни становится жертвой постоянного хаоса, потому что общество все меньше и меньше пользуется щедростью коллективного достояния. Когда распределение денег и природных ресурсов повсеместно раскалывает общество на богатых и бедных, появляются явные признаки того,  что духовный потенциал денег утрачен. Мы все, даже те из нас, кто преуспел в этой жизни, что-то теряем, когда дух общего достояния в условиях нашей общественной и гражданской жизни не выдерживает и рушится. 

В условиях добрососедских отношений личное владение и совместное пользование реализуются одновременно. Человек, зарабатывающий деньги, находится в позиции ответственности перед сообществом, а человек, у которого мало денег, все еще «владеет» озерами, воздухом и землей. Проблемы денег, в любом случае, не зависят всецело от их количества. Бедняк может управлять, а богач в состоянии быть общественником.

Целомудрие, еще один из обетов, также имеет интересные проявления благожелательности в нашем современном мире. Зачастую людям любопытно, как это монах или монахиня живут целомудренной жизнью, не чувствуя себя при этом безнадежно подавленными. Конечно, жизнь без брака имеет свои отрицательные стороны, но проблемы есть и в супружеской жизни и в мире одиноких людей, однако отказ от некоторого рода сексуальности способен вызвать иной вид эротизма, который исходит от искренней доброжелательности и питает ее.

Я не могу говорить об опыте других людей, но живя воздержанной жизнью внутри монашеского ордена, я открыл для себя не только существование внутри общины, но и жизнь внутри чистоты религиозного порядка. Я подозреваю, что нашему миру можно было бы позаимствовать кое-что от этой чистоты, воспринимая ее не как образ жизни, а как качество отношений. Мы так много требований предъявляем сексуальности, что не удивительно, что так много наших эмоциональных переживаний сосредоточено вокруг нее. Тем не менее, целомудрие можно рассматривать не как подавление эроса, а как форму сублимацию души, распространение эроса по всей жизни, не ограничивая его только сексом, как это обычно понимается. Целомудрие – это форма любви, способ впускать других людей в свою жизнь, не ограниченную отношениями только с одной личностью. Монахи и священники делают это буквально, но мы все можем делать это внутри своих взаимоотношений.

Подобно тому, как обет бедности не подразумевает строгую жизнь без вещизма, и все же его дух требует определенного аскетизма, так же и к целомудрию можно подходить как к средству ограничения сексуальной активности и всего, что с ней связано. Этот дух аскетизма, применимый к сексу, может служить одухотворением жизни при условии, что его не понимают буквально как антидушу или антитело, отказавшиеся от эротической жизни. Если бы мы могли представить себе целомудрие как неотъемлемую составляющую сексуальной жизни, мы бы не увязли в различных бесчинствах и репрессиях. Знаменитая картина Ботичелли Primavera («Весна» - прим. перев.) отображает мир Венеры и включает в себя и Эрос, и Целомудрие, Целомудрие как одна из трех граций человеческой жизни танцует вместе с Удовольствием и Любовью. Целомудрие приумножает удовольствие и поистине раскрывает красоту, которая иначе могла бы утонуть в похоти, а также играет необходимую роль во всей гамме сексуальной жизни.

За последние десятилетия мы услышали и прочитали так много о том, насколько важно не подавлять сексуальность, и это, безусловно, очень важное замечание. Но в то же время мы настаиваем на важности и необходимости целомудрия, в особенности во имя общности.  Наши сердца могут быть открыты целомудрием, в которое мы искренне верим и которым наслаждаемся, даже когда мы максимально полно реализуем свою сексуальность. Только в этом случае мы можем найти дорогу к общности, в которой будет присутствовать и эротика, и наслаждение. Наша сопричастность общности, в этом случае, не базируется на холодных принципах, громоздких обязательствах и честолюбивом эгоизме. Она коренится в удовольствии, настоящем чувственном общении с другим человеком.

Третий обет – это обед послушания. Многие люди, живущие религиозной жизнью, признаются, что этот обед соблюдать тяжелее всего: подчинение своей воли божественному можно рассматривать иногда как внутренний призыв, иногда как священный текст или букву и дух религии, а иногда как голос ныне действующего лидера. Одна из причин того, что этот обет так труден для соблюдения, заключается в том, что он поднимает вопрос о власти и подчинении. Несомненно, очень важно иметь свой собственный голос и идентичность и не дать им умолкнуть и подчиниться другому мнению, однако настаивание на своей собственной воле также выглядит однобоким. Мы должны найти путь к состоянию, в котором подчинение и индивидуальная власть содержатся в одном и том же действии.

Понимание религиозной жизни заключается в том, что мы можем в конечном итоге найти свою собственную судьбу и обнаружить глубоко укоренившуюся личную силу не в практике волеизъявления, а через святое послушание. Это можно рассматривать не как буквальное подчинение другому человеку, а скорее как обретение божественной воли через смирение по отношению к другому человеку. Очевидно, это может быть неверно истолковано, и как следствие, привести к отчужденности в самом худшем варианте и вызвать проявления мазохизма. Однако можно представить себе послушание во всей его глубине и тонкости, не впадая при этом в буквализм, и выявить те неизбежные парадоксы, которыми опутаны волеизъявление и послушание.

Когда монах ищет божественную волю по указанию своего настоятеля, мы способны распознать свою судьбу, семена своей жизни и свое призвание в служении окружающему нас миру. С таким «послушанием»  мы по-настоящему идем навстречу общности. Мы наблюдаем, что наше собственное воплощение непосредственным образом переплетено с реализацией окружающих нас людей. Когда мы находим свое истинное призвание и претворяем его в жизнь, преуспевают и другие, а когда другие реализуют себя в качестве сообщества, они создают незаменимые условия для нашего собственного развития и самораскрытия.

Более непосредственным образом мы можем узнать себя и в других людях из нашего сообщества. Мы уделяем внимание воле ближнего, потому что данная позиция уважения является квинтэссенцией добрососедства. Живя в «приятном единстве бытия», мы обнаруживаем, что вовсе нет необходимости уважать во всем только одну чью-то волю. Общность возникает тогда, когда мы открываем для себя интересную, если не принципиальную, альтернативу: проявляя внимание к желаниям и интересам других людей, мы обретаем ориентиры в собственной жизни. И это никакая не повинность, это образ бытия, который призывает душу заменить собою эго. Я не вижу ничего проблемного в браке, в котором один партнер подчиняется другому, если это подчинение душевным образом оговорено и принято обоими супругами. Наш партнер существенно помогает нам раскрыть свое собственное призвание и любопытным образом показывает нам, чего мы хотим, а точнее, что на самом деле нам нужно от нас самих и нашего мира. По мере того как зреет и развивается это послушание, мы совершаем переход от общности к искреннему радушию, потому как мы обретаем радость и удовольствие в своих взглядах, желаниях и требованиях окружающих, невзирая на то, что иногда они могут разочаровывать и мешать. Признание и понимание этих парадоксов может стать фундаментом для настоящей общности.

И снова повторю, что забота о душе демонстрирует свою действенную позицию, идущую вразрез с сегодняшними массовыми течениями частной собственности, сексуальной холодности/подавления сексуальности и железного эго. Мы путаем открытое воображение с невротичной пассивностью, и все же наше упорство в отстаивании собственной воли не способно обеспечить нам активное, инициирующее ощущение собственной природы, которое мы так высоко ценим. Парадокс заключается в том, что источник суверенного существования, к которому мы все стремимся, заложен так бесконечно глубоко в душе, что никакой бравирующий своей мощью эгоизм не может пробудить его. Только отказ от самой мысли  себе самом может вызвать редкий дар души – доверие к себе.

В своем эссе под названием «Доверие к себе» Эмерсон проникает в центр индивидуальности и находит там целую вселенную вещей: «Так как ощущение бытия, возникающее в душе в часы покоя неведомым нам образом, неотличимо от восприятия объектов, пространства, света, времени, человека, - оно то, что всегда с ними, что очевидным образом происходит из того же источника, что и наша жизнь и все бытие. Индивидуальность, в таком случае, реализуется в раскрытии «себя» как общности всего сущего. Я есть микромир. Самый глубокий, самый таинственный колодец души хранит тайну, которую я ищу и лелею: сильное, твердое, укоренившееся, созидательное ощущение собственной личности.

Парадоксальность общности и индивидуальности – это еще один коан, неразрешимая загадка, над которой ломают голову всю жизнь. Расширять свое воображение в надежде вместить эту тайну – это прекрасная открытая подвижка к жизни со стойким ощущением идентичности в дружеском союзе с другими. Это также помогает напитать той же мистерией наше представление о дружбе: когда я открываю душу своему другу, я больше, чем я есть, чем когда-либо. Кода я могу найти островок для целомудрия в своей повседневной жизни, тогда я могу найти душевное удовольствие от секса, и когда я способен ослабить свою отчаянную жажду обладания, я найду глубокое удовлетворение в своей жизни. Эти тайны сотни лет назад открыло монашество, и ничто не может нам помешать возродить их в наши дни.

 

  1. Paul Oskar Kristeller, The Philosophy of Manilla Ficino, впереводе Vir­ginia Conant (Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1964). Я взял это описание из авторитетного источника Кристелле, который работал с трудами Фичино.
  2. Emily Dickinson, Selected Letters(Cambridge, Mass.: Harvard University Press, Belknap Press, 1986), p. 302.
  3. Richard B. Sewall, The Life of Emily Dickinson(New York: Farrar, Straus & Giroux, 1980), pi, 617. Советуем прочитать весь этот отрывок из биографии Сюэлла, так как в нем заключено глубокое понимание философии дружбы, которую исповедовала чувствительная к внешним контактам затворница Эмили Дикинсон.
  4. Angela Livingstone, Salome: Her Life and Work (Mt. Kisco, N. Y.:
    Moyer Bell Limited, 1984), p. 121.
  5. James Hillman, On Paranoia (Dallas: Spring Publications, 1988), p. 53
    6. Marsilio Ficino, The Letters of Marsilio Ficino, vol. 2, переведено  Language Department of the School of Economic Science, London (London: Shepheard-Walwyn, 1978), pp. 51-52.
  6. Ivan Illich, Tools for Conviviality (New York: Harper & Row, 197 3). В то время как я развиваю идею общности Фичино, Иллич делает культурный анализ через призму общности, результат оказывается исключительно полезным и практичным. Он определяет «общность» как «автономное и творческое общение между людьми и общение людей с окружающей их средой; и это в отличие от обусловленного реагирования людей на требования, предъявляемые к ним другими, а также антропогенной средой " (p. 11).
  7. Ralph Waldo Emerson, "Self-Reliance," в The Portable Emerson, в новой ред., Carl Bode and Malcolm Cowley, eds. (New York: Penguin Books, 1981), p. 149.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

духовный кризис, психотерапия, юнгианское разное

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"