Перевод

Глава 6. Беседы и письма

Родственные души

Томас Мур

Родственные души

Глава 6

Беседы и письма

 «Техники по сближению» мы призываем себе на помощь, чтобы создать и укрепить душевность наших взаимоотношений, а также пробудить и привнести в некую общность или дружеский союз ощущение внутреннего присутствия. Недостаточно лишь абстрактно относиться к близости или рассматривать ее как чувство, которое приходит и уходит без нашего участия в его формировании. Близость, как и все остальное, требует творческого участия.

Я не говорю здесь об общении в каком-то поверхностном и рациональном смысле. «Коммуникация» стало модным словечком в обсуждениях на тему взаимоотношений, и всем давно понятно, что  причиной разлада внутри отношений является сбой в общении. Однако то, что принимают за общение, может быть для отношений тем же, что информация является для образования, а именно, бездушным обменом фактами. Иногда мы думаем, что образованы, потому что имеем определенный набор данных, точно также мы можем считать, что мы близки, потому что «хорошо общаемся». Хорошее общение позволяет нам легко и открыто выражать свои мысли и чувства собеседнику, но не стоит забывать, что близость может также формироваться и в перерывах между контактами, в тишине, в во время неловких моментов, при неуклюжих попытках вставить свое слово и даже в моменты лжи и притворства, которые иногда случаются в отношениях.

Для того, чтобы культивировать близость, нам необходимо найти формы выражения, идущие из души и затрагивающие ее. По большей части эти вещи очевидны: подарок с особым смыслом, долгая беседа за полночь, в ходе которой обнажаются чувства, письмо, заставшее вас в момент душевного волнения или спокойная прогулка по лесу с кем-то, с кем вы ведете незамысловатую беседу. Мы знаем, сколь бесценными являются такие виды интимности. Но мы в своем современном мире, похоже, позабыли об их важности. Мы признаем актуальность коммуникации в наше время, – в наших домах имеется очень продвинутая система телефонной связи, мы используем новейшие специальные термины из популярной психологии – но мы пренебрегает тем взаимообменом, который, главным образом, необходим душе. Мы также можем путать обычное самовыражение с честностью и думать, что, будучи откровенными, мы обязательно близки.

Наша задача в эту технологическую эпоху – не придумывать новую теорию общения или новый метод терапии, а совершенствовать искусство самовыражения в сфере личного общения. В большинстве случаев речь идет о придании ценности простым формам взаимообмена: найти время для написания письма, или купить, а может, сделать своими руками особый подарок; потратить некоторую сумму на фактурную бумагу или хорошего качества ручку; позволить хорошо продуманным нюансам своих подарков и правильно подобранным словам достичь души своего партнера. Переключив однажды свое внимание с обычной передачи информации на проявление близости, мы становимся на путь, ведущий к одухотворению наших отношений.

 

Беседа

Настоящий диалог – это взаимопроникновение миров, искреннее общение душ, которое не обязательно должно быть глубоко прочувствованным на сознательном уровне, но которое дпризвано затрагивать вопросы, волнующие душу. В следующем кратком отрывке из письма Ральфа Уолдо Эмерсона от 30 сентября 1842 года упоминаются некоторые элементы душевной беседы:

Мы с Хоторном отправились на прогулку…. Ничего особенного за это время не произошло. Да и не нужны нам были особые события, так как мы оба были в отличном расположении духа, о многом говорили, так как и я, и он были старыми коллекционерами, у которых никогда раньше не было случая показать друг другу свои кабинеты.

 

Сперва мы решили просто пройтись, пока беседуем. Ходьба вполне может стать работой  души, если только она не выполняется ради какой-нибудь героической цели, как-то: куда-нибудь прийти, сбросить лишний вес или победить в забеге. Раньше, наверное, было проще упражнять душу таким вот образом, благо для этого были хорошие условия – не было опасности от сумасшедших авто, да и к природе мы были гораздо ближе – да и не так уж много других форм путешествий было в нашем распоряжении. Прогулки способствуют беседе и поддерживают ее, так как это коренится глубоко в нашем теле, и они, таким образом, предоставляют душе место, в котором она может процветать. Мне кажется, я мог бы написать занятные мемуары о моих незабываемых прогулках, в которых близость была не только пережита, но и с любовью вписана в ландшафт памяти. Когда я был мальчиком, мы гуляли с дядей Томом по его ферме, по полям и вверх и вниз по холмам. Мы говорили о многих вещах – иногда познавательных, а иногда шокирующих, но из всех этих деревенских прогулок возникло довольно много небылиц. Каким бы ни было содержание беседы, эти диалоги остаются для меня значительными воспоминаниями о моей привязанности к семье, к замечательной личности и к природе.

Когда я был учащимся католической семинарии, прогулки включались в наше ежедневное расписание, и я думаю, что большую часть знаний я получил во время этих приятных прогулок по территории монастыря. Мне также вспоминается недавняя прогулка с приятелем через Хэмпстед-Хит в Лондоне, а затем посещение дома Джона Китса. Эту прогулку я до сих пор храню в своем сердце. Во-первых, это была приятная компания, а во-вторых, благодаря моему собеседнику я установил своего рода связь с близким мне по духу человеком, Китсом, чья работа, не смотря на то, что он умер за сто лет до моего рождения, вдохновляет и направляет мою собственную деятельность.  Но у меня были и горькие воспоминания от путешествий, которые я совершал во время душевных мук, связанных с разрывом и разводом. При определенных видах прогулок и бесед душа выходит из укрытия и раскрывается с необычайной эмоциональной интенсивностью.

Эмерсон также отмечает, что в его прогулке с Хоторном не было никаких знаковых моментов, они, в сущности, не были нужны. Душа ничуть не заботится о фактах и действиях, как это делает сознательный разум. Оно не нуждается в событиях, ведь фактически они могут помешать появлению души в разговоре. Для Эмерсона существенной деталью было то, что оба они были «коллекционерами» и имели разные мысли в своих «кабинетах» - обмен воспоминаниями, обсуждение разных идей. Душа – это скорее вместилище, нежели инструмент, и эти два одухотворенных человека, должно быть, почерпнули для себя много приятного, совершая прогулку длиною в сорок миль, которую Эмерсон включил в их двухдневное путешествие.

Для того чтобы быть душевной, беседа не должна иметь характер исповеди. Я заостряю внимание на том, что зачастую люди, которые пребывают лишь в начале пути к психологической осознанности, ощущают необходимость говорить все, что у них на уме или на сердце, слишком прямолинейно и чересчур простодушно. Некоторые люди играют в игру «я обнажил свою душу, теперь ваша очередь». Но душевность не создается путем бесхитростного обнажения. Важно не то, насколько вы разоблачаете себя во время разговора, а то, что волнует вашу душу. Два человека, работающие над планированием домашнего хозяйства или погруженные в изучение какого-то процесса, могут быть вовлечены в душевный диалог, и тема при этом не обязательно должна быть личной.

В другом письме, написанном Томасу Карлайлу 13 марта 1839 года, Эмерсон говорит об этом так:

Кабинет, в котором проходит беседа, должен дать мне возможность быть самим собой. Я сижу как парализованный. Но потом, на мое счастье, появляется добрый дух и раскрывает предо мной свою собственную жизнь и цели не в качестве некоего переживания, а как что-то приятное и желаемое. И я сразу ощущаю присутствие новой, и в то же время старой, доброжелательной, родной частички…. Я восстанавливаю, один за другим, мои способности, мои органы; жизнь возвращается к пальцу, к руке, к ноге. И вновь я чувствую легкость, словно у меня вырастают крылья.

 

Душевные разговоры могут быть о «хорошем и желанном», о том направлении, в котором все мы движемся как люди, о жизни и о мире как мы его обычно понимаем. Кажется, душа предпочитает разговоры из-за их применимости к жизни, однако не только в том, что касается ее практичности и техничности. Ее стихия – это мечты, воспоминания, размышления – все те слова-реверсии, призывающие душу направить свое творческое воображение на переосмысление прошлого опыта. Диалог восстанавливает кровоток в конечностях и наделяет тело крыльями, потому что это один из главных проводников души, и именно душа оживляет тело и в буквальном смысле облегчает жизнь. Разговор может также избавить нас от давления повседневной активности и принятия решений, открывая нам потаенные уровни нашего опыта. Душа пребывает в намеках и полутонах, а не в плоском теле конкретных событий. Душа играет с опытом в приятную и нежную алхимию, сублимируя его в формы, которые можно исследовать. Сам опыт после беседы обретает крылья.

Я бы изменил утверждение о том, что важность беседы обусловлена ее терапевтическим воздействием, а вместо этого сказал бы, что терапия приносит пользу, потому что она построена на диалоге. Для души важнее говорить, нежели исцелять. Для души гораздо существеннее говорить, а не искать какие-то техники по исправлению жизни. Беседа может стать Эмерсонской моделью психоанализа, поднимая опыт на более высокие уровни воображения, для того чтобы мы  чувствовали себя более живыми.

С точки зрения Эмерсона, беседа – это способ обратиться к самому себе, это режим отношения к самому себе, как к другому человеку. Может быть, в этом кроется одна из причин, почему разговор – это такое приятное занятие: мы заново знакомимся с собой. Как часто мы слышали, что люди говорят: «Я не знал, что у меня есть эта идея, пока я не высказал ее».

Описывая свои беседы с Хоторном, Эмерсон использует любопытный образ кабинета. В Юнгианской терминологии, кабинет – это чрево, женская герметичная оболочка для вынашивания плода. Помимо этого, кабинет служит хранилищем для личных вещей индивида, которым он придает важность, возможно, старых, наполненных воспоминаниями. Огромная часть анимы – настрой и присутствие души – окружает кабинет, и в этом смысле Эмерсон  предлагает нам, вступая в диалог, захватить с собой свою сокровищницу воспоминаний и мыслей: все, что неразделимо связано с нами, то, что мы всегда берем с собой, перемещаясь с места на место. Эта кладезь глубинного, личного материала составляет предмет беседы, а также фундамент для развития родственной души.

Джеймс Хиллман делает важное замечание, что не все наши идеи являются идеями души. Некоторые из них чисто интеллектуальные, оторванные от души. Они могут быть занятными и обладать привлекательностью, однако они не интересны душе. У души всегда отыскиваются корни и не обязательно в актуальности и практическом применении, но в особенностях жизни и личности. В диалоге с единомышленником мы можем исследовать идеи таким образом, чтобы не ограничиваться особыми требованиями одиночного разума. Беседуя, мы можем высказывать свое мнение, рассказывать житейские истории, делиться своими предубеждениями, использовать свой собственный стиль самовыражения. Идеи души связаны с повседневными событиями, но отнюдь не обязательно они сосредоточены на этих самых событиях. Они имеют тончайшие связи с глубокими чувствами и фантазиями, которые проходят через жизнь индивида или культуру.

Разговор отличается от обсуждения или спора. Он в меньшей степени является направленным и сфокусированным. Имея давнее происхождение, слово converse (англ. «беседа, разговор, общение» – прим. перев.) означало не только говорить, но также и жить, обитать, а иногда использовалось в значении половые отношения. Мы можем сохранить эти древние отголоски слова, даже когда используем его для обозначения беседы. Беседа – это в определенном роде разговор, в котором человек ощущает, что он по-настоящему живет. Добрая беседа может дать нам ощущение проживания в месте куда более надежном, чем его архитектура или естественная обстановка. Некоторые комнаты оживают только тогда, когда люди испытывают удовольствие от общения в их стенах, и неважно, насколько просторна комната, если она не обогащает речевое общение, она может показаться пустой и холодной. Если душа не удовлетворена, архитектура терпит неудачу. Некоторые аспекты беседы, которые мне приходилось наблюдать в годы моей терапевтической практики, имеют отношение к обычному диалогу, это происходит  еще и потому, что определенного сорта близость рождается в приватной обстановке, свойственной данному виду лечения. Первостепенное значение имеет сам кабинет специалиста, где мы можем удобно расположиться и вести разговор, не опасаясь, что нас прервут, он должен быть оборудован надлежащим образом, чтобы все располагало к диалогу, и только к нему. В наше время не так-то просто найти подобные места. Иногда эту роль могут выполнять рестораны и кафе, но там всегда чересчур много активности, что люди, сидящие и беседующие там, чувствуют себя чувствуют себя так, словно их торопят.

Трудно сейчас отыскать место, неважно – общественное или частное, без телевизоров, телефонов, радио – всего того, что как будто создано для того, чтобы помешать общению. Не так давно я оказался в холле одной больницы, где я пытался сконцентрироваться на своих мыслях по поводу одного заболевания, но телевизор, с которого человек двадцать не сводили глаз, орал так громко, что я никак не мог сосредоточиться, не говоря уже о том, чтобы заговорить там с кем-либо.

Еще один аспект разговора в терапии может быть моделью обычной беседы: особо существенно для психоаналитической деятельности то, что, по крайней мере, один из присутствующих в кабинете  людей выполняет исключительную роль, а именно, слушает. Человек, который не в состоянии слушать, не может говорить. Один должен принимать то, что другой предлагает. Диалог предполагает хранение того материала, который другой вынес из его «кабинета», обращаясь с ним с большим вниманием и уважением. В своей профессиональной жизни я присутствовал на многих официальных мероприятиях, так называемых «беседах», зачастую структурированных дискуссиях в образовательных учреждениях, в которых в действительности никто никого не слушает. Кто-то может делать заметки, но, как правило, там всегда имеется магнитофон, который бесконечно записывает все, о чем говорится, но по сути, никто не слышит того, о чем говорят. В таких обсуждениях нет ни малейшего чувства эротики, потому что нет принятия, нет удовольствия в удержании мыслей и повествования, исходящих из уст собеседника, - тело здесь не принимает участия.

Я считаю, что супружеским парам, имеющим семейные разногласия, договариваться очень трудно, если вообще возможно. Одна сторона желает слышать от другой нечто конкретное, но он вообще ее не слышит. Либо один человек ждет от другой стороны, чтобы та призналась в конкретных вещах, но она сама не может определить своего собственного состояния. Вместо диалога мы имеем словесную перепалку, в которой наиболее красноречиво акцентируется борьба за превосходство. "Я не возьму на себя бремя говорить", - заявляет разгневанный муж. "Сначала она должна признать то, что сделала, а потом я буду говорить". В данном взаимообмене доминируют вопросы власти, исключая любую вероятность диалога. Неудивительно, что пары, испытывающие сексуальные трудности, не могут разговаривать.

Еще одна характерная  черта  терапевтической беседы, актуальная  для обычного разговора, - это разрешение болезненным и теневым вопросам участвовать в диалоге.  «Вежливого» разговора, поверхностного обмена любезностями может оказаться недостаточно для пробуждения души. Подобно тому, как в высокоинтеллектуальной дискуссии суть вопроса может находиться на самом пике идеи, когда полемика достигает точки абстракции и вот-вот возникнет озарение, так и в интимной беседе душа нередко пробуждается в самом темном ядре, в месте, которое оба  либо все участники беседы желают избежать. Добраться до болевой точки иногда означает найти кротчайший путь к душе.

Интересная метафора из современной жизни «подведем итоги» выдает наше чрезмерное внимание к выводам и заключениям. Разговор не имеет итоговой черты, ему не обязательно куда-нибудь прийти, и чаще всего это еще глубже затягивает разговор вместо поиска ответа или решения. В самой нашей идее беседы должны произойти некоторые существенные сдвиги, чтобы оценить всю важность подлинного диалога, в котором бесконечно вращаются мысли и опыт, ублажая душу своими тонкостями, а не странными озарениями или трактовками.

Поскольку обсуждаемый материал имеет первостепенное значение в разговоре, в нем мало эго. Те, кто пытается выиграть в споре, настоять на своем, прочитать проповедь, протолкнуть теорию, свидетельствовать веру, в беседе не участвуют. Подобный список отягощен нарциссизмом и почти не оставляет места душе. Разговор – это, по сути своей, душевная деятельность, а потому требует, чтобы для эго был отведено ограниченное пространство.

Разговор витает среди людей, постепенно приходит в движение,  нащупывает свой ритм и под конец  замедляет шаг. Краткая беседа, я полагаю, также возможна, но она всегда будет урезана и заменена суррогатом подлинной вещи. Диалогу свойственно развиваться, согласно его собственной размеренности и направлению. Обратите внимание, что в процессе диалога связи между темами разговора не всегда логичны и предсказуемы.

Главнее всего, пожалуй, просто ценить разговор, понимать, насколько полезен он для души, а также признать, что некоторые недуги, которые мы ощущаем в своих телах, и ухудшение настроения можно облегчить, предоставляя душе то, что ей необходимо, включая такую простую вещь как беседа. Многое из того, что обогащает душу, абсолютно незамысловато, а потому упускается из виду или отбрасывается в сторону, когда нам кажется, что нашего внимания требуют более серьезные вещи. Нам может показаться более важным пойти на лекцию, нежели просто сесть и поговорить, в то время как, на самом деле, последнее может значить для души гораздо больше, чем та дополнительная информация или еще какой-нибудь раздражитель, на которых настаивает разум.

Некоторые протесты души четко указывают на некий дефицит, который может восполнить беседа. Одиночество, проблемы на работе, жажда любви, гиперактивность – все это говорит о необходимости чего-то, что будет подпитывать близость и взращивать душу. Однажды один историк эпохи Возрождения сделал замечание, что Марсилио Фичино, мастер искусства души, был «наименее активной личностью в истории». Оскар Уайльд как-то написал о его жизни «Портрет Дориана Грея», «Боюсь, что она скорее похожа на мою собственную жизнь – одни разговоры и никаких действий».1 Забота о душе отнюдь не означает, что мы должны стать чересчур спокойными, однако она предполагает, что мы должны уделять больше внимания обычной, не отягощенной какими-то установками и приятной для души деятельности как беседа. Разговор – это интимный акт души, и как таковой он в высшей степени способствует культивированию близости.

 

Гермес Почтальон: Назад к Письмам

 

Одной из потенциально душевных сторон современной жизни является почта и все ее атрибуты: письма, конверты, почтовые ящики, марки и, конечно же, мужчина или женщина, доставляющие почту. Нежелательная рассылка, а также счета, являются лишь тенью противоположной стороны этого благодатного учреждения. Такое важное занятие как написание писем окружено множеством приятных фантазий. Конверт – одна из немногих вещей в современном мире, которые мы запечатываем, создавая, таким образом, приватное поле для самовыражения. Марки, как правило, - это не только предмет денежного обмена, а небольшие картинки, самая ближайшая вещь, имеющая много общего со средневековым искусством миниатюры, и они также представляют интерес для коллекционеров, отчасти из-за разнообразия фантазий, которую они в себе содержат, - от национальных деятелей до представителей местной флоры и фауны.

Почтовый ящик – еще один загадочный предмет. По большей части, мы помещаем наши заветные письма в эту коробку, и наши письма таинственным образом начинают свое путешествие по всему миру. Иногда меня посещает причудливая мысль, что почтовый ящик – это черная дыра, в которую сваливаются мои мысли и чувства, чтобы потом магическим образом попасть в руки человеку, участвующему в этом ритуале самовыражения. Я могу понять, почему люди из прошлых эпох запечатывали свои письма воском – не только для того, чтоб сохранить их в тайне, но также и для того, чтобы постичь сакральность послания через ритуал штамповки своей печати с помощью огня и особого вещества, воска, который не просто выполнял функцию клея, но также обладал эстетическими и религиозными свойствами.

Я вовсе не навожу мистику вокруг процесса написания писем, а лишь хочу указать на некоторую фантазийность и обрядовость, свойственные этой важной технике интимности. Что-то происходит с нашими мыслями и чувствами, когда мы воплощаем их на бумаге; и тогда они уже не имеют ничего общего с произнесенными словами. Они помещены в другой, особый контекст и заговаривают на ином уровне, исполняя роль размышляющего душевного органа, а не способного к постижению рассудка.

Одна женщина, страдающая от неустроенности в браке и неуверенности в том, можно ли его сохранить, рассказывала мне, что даже после нескольких часов разговора с мужем она иногда писала ему письмо, надеясь подобным образом добавить в свою личную жизнь еще один элемент близости. А другая женщина поделилась, что в моменты крайнего разочарования она прекращала разговаривать со своим мужем, а вместо этого садилась и писала ему письмо, передавая его через кухню в гостиную. Каждая из этих женщин испытывала ощущение, что письмо лучше способно достучаться до сердца ее «половины», чем произнесенное слово. Один молодой человек, проходивший у меня лечение, рассказывал мне о неловкости, которую он испытывал по отношению к женщине, с которой вместе работал, пытаясь добиться ее расположения. «Может, написать ей письмо, - говорил он, - чтобы она знала, что я чувствую». Я не думаю, что достаточно сказать, что письмо - это еще один стиль общения. Этими людьми двигала жажда слияния с другой душой, и каждому из них казалось, что письмо подходит для этого наилучшим образом. У меня были пациенты, которые писали мне письма между сессиями. Я знаю, с каким недоверием к данному явлению относятся аналитики, считающие, что таким образом пациент пытается взять верх над своим врачом, но я, рассматривая интерес к написанию писем, еще раз убеждаюсь в том, что одной лишь разговорной практики недостаточно для колоссальной работы с душой, которая является целью терапии.

Написание письма требует времени, как правило, гораздо больше, чем беседа. Оно требует определенного уровня мастерства и тщательного обдумывания того, что хочется выразить. Такие письма не спешат отправлять, чтобы потом снова и снова перечитывать их или вовсе убрать подальше для удобного случая, а может, для того, чтобы где-нибудь в далеком будущем на них наткнулся кто-то совсем посторонний. Все эти аспекты письма порождают одухотворенность: перечитывание посланий – это форма рефлексивной медитации; хранение писем - дань уважения памяти, а не только повседневной жизни; а обращение к читателю, который еще не пришел в эту жизнь, боготворит вечную природу души.

До чего же интересно читать письма художников и писателей, которые особым образом обнажают себя в своих посланиях друзьям, возлюбленным, родным и незнакомым людям. Что касается меня, я обожаю читать письма великих мужчин и женщин в надежде найти частицу души, раскрытую  совсем не так, как в формальном искусстве, и даже обрести новое понимание их работ через особые формы выражения, которые возможны благодаря письмам.

Недостатки рукописных посланий, так часто обсуждаемые в разных очерках на протяжении веков, также придают письмам душевного веса. Как правило, при написании писем, мы не бубним про себя разные слова, выбирая нужное, что возможно в устной речи. Мы особо тщательно выбираем слова, даже в неофициальных письмах, и размышляем над тем, что будем включать в письмо, а что нет. Такие ежедневные эстетические рассуждения делают письма настоящим искусством, и это искусство, прежде всего, открывает путь к душе.

Иногда письма, адресованные конкретному человеку, оборачиваются для писавшего поводом погрузиться в серьезные размышления и приняться вместе с адресатом оттачивать мысли и обогащать красками образы автора. Эмили Дикинсон писала: «Письмо для меня равноценно бессмертию, потому что оно представляет собой чистый разум, лишенный своего телесного друга».2 В какой-то степени, и, вероятно, больше, чем мы себе представляем, человек, которому мы пишем наши письма, является более воображаемым, чем реальным. Когда мы доверяем бумаге  мысли, которые считаем своими, мы держим в голове образ этого человека, но по большому счету эти мысли предназначены для наших собственных глаз. Многие люди рассказывают мне, что  пишут письма, которые они никогда не отправляют.

В письмах мы склонны следовать той же иллюзии, что и в речи: мы не понимаем, что тот, другой, о ком или кому мы говорим, в значительной степени является той же душой, которую мы чувствуем внутри. Каждый день какой-нибудь клиент весьма увлеченно рассказывает мне о своем приятеле, партнере, друге или сослуживце, который делает что-нибудь возмутительное, и по манере, в которой эти слова произносятся, я чувствую, что полное признание наличия проблемы в другом человеке – есть способ избежать рассмотрения той же самой проблемы в себе самом. Таким образом, в письмах, возможно, в более мягкой форме, мы имеем дело с проблемой души, как если бы ею был обеспокоен другой человек. Читая изящные письма Марсилио Фичино, я не только стремлюсь разузнать о его отношениях с друзьями, но и получить большее  представление о его жизни и о том, как он мыслил.

В необычном фильме Пола Кокса «Человек цветов» есть замечательная сцена, в которой один очень странный антигерой  с волнением спешит навстречу к почтальону, чтобы получить  письмо от «матери», которое человек отправил сам себе днем раньше. В некотором смысле все наши письма такие же: мы воспринимаем чужие слова в красках и образах своей собственной души, а когда пишем своим друзьям, то выражаем свои мысли в фигурах души, которые до боли нам знакомы. Это напоминает мне загадочные слова в начале книги Юнга «Воспоминания,  сновидения, размышления»: «Люди навсегда остаются в моей памяти только в том случае, если их имена с самого начала вписываются в скрижали моей судьбы, так что встреча с ними в то же время оказывается своего рода воспоминанием».  Центральную роль в широко развитой теории дружбы Фичино играла идея о том, что друзья живут в сердцах друг друга. В своих письмах мы как бы освежаем свою память и беседуем с душой с помощью  наших друзей  и нас самих3.  

  • Независимо от того, читаем ли мы опубликованные письма, предназначенные для кого-то еще, или письма, адресованные нам, в этот момент мы погружаемся в мысли своего друга. Такова природа близости: границы между тобой и твоим собеседником особым образом размываются. Женщина, которая прекращает спорить со своим мужем и вместо этого обращается к форме письма, пытается сделать так, чтобы он смог лучше разглядеть и расслышать ее. Интуитивно она понимает, что письменная речь способна сломать преграду между ними, в то время как устная может уязвить партнера, что чревато обострением конфликта из соображений превосходства.

Я как-то сказал, что, проводя терапию с парой, я часто прошу, чтобы один говорил, а другой в это время слушал. Я не стараюсь помогать им общаться друг с другом, а предлагаю прислушаться к тому, что происходит в партнере, попытаться заглянуть к нему в душу. Письмо по своей природе устанавливает такую договоренность: мы не читаем часть письма, а потом на полпути отправляем ответ, как мы поступаем в разговоре. Мы берем письмо в руки, думаем о нем, перечитываем и только после того, как проанализируем все размышления нашего собеседника, даем ответ.

В истории живописи во всем мире письмо было любимой темой. Зачастую такие картины как «Письмо» Вермеера, запечатлевают момент, в котором мы видим, какое впечатление производит письмо на того, кто его читает. Эти картины позволяют нам понять содержание письма посредством символических элементов картины, настенные полотна отчетливо изображают определенный сюжет или переживание4.  Художник применяет любопытнейший непрямой способ передачи содержания письма, давая едва уловимую подсказку о сути послания, а также почтительно замечая, что само письмо является личным, рефлексивным и закрытым для посторонних глаз.

В фильмах, когда письмо представляет собой существенную деталь в сюжетной линии, нам, зрителям, иногда разрешается самим прочитать письмо, заглянув через плечо читающего или пишущего его: в других случаях мы слышим голос пишущего, когда он или она пишут письмо, либо когда получатель читает его. «Голос за кадром» в фильме -  занятный персонаж, бестелесный голос, который зрителю позволяется услышать, но который в жизни никогда нельзя будет услышать, разве что в воображении. То есть, когда мы читаем письмо, мы можем представить себе голос его автора, говорящего с нами, но голос этот из нашей собственной фантазии.

В письме мы делаем свои мысли зримыми, даруя им жизнь вне нас самих. Наша устная речь зачастую призвана выполнять определенную функцию, в то время как душевные письма предназначены больше для размышлений. Переход от функции к рефлексии увлекает душу в процесс, требующий большего времени на обдумывание слов и дающий возможность еще раз осмыслить текст. В письме речь становится повседневной литературой, и поэтому воображение может играть здесь немаловажную роль.

Почтальон – это Гермес не только потому, что он доставляет материальное письмо из одного места в другое, а потому что он посредник души; а Меркурий, дух письма, - настоящий психопомп – проводник душ. Недаром цветочные и информационные агентства в качестве логотипа используют образ Меркурия с его крылатыми сандалиями. Одна из самых больших потребностей души – это Меркурий/Гермес, инструмент, соединяющий две души, а также создание необходимых мостов между земным миром и его скрытыми глубинами. Вот традиционные функции Меркурия, и они имеют дело с письмами, поскольку, являясь работой Меркурия, они говорят с глубинами души на уровне воображения,  далеком от буквализма, потому они так важны для воспитания одухотворенности.

Еще один душевный аспект писем таится и обряде их хранения, когда мы помещаем их в коробку или в какой-то другой контейнер, заполняя ими шкафы и книжные полки, где мы храним их в определенном порядке. Именно тем ценны письма, что они извлекаются из сферы времени и функций и более не служат средством коммуникации. Храня письма, мы оставляем себе свои размышления, осознавая, по крайней мере, хрупким наитием, их объективную природу и вечную ценность. Душа требует созвучия с реальностью помимо наших внутренних размышлений и идей. Ей хочется найти приют в предметах, а для душевной близости нет лучшего дома, чем письма, обладающие интимной ценностью и  хранимые на протяжении всей жизни.

Коробки, в которых бережно хранятся наши письма, - поистине священные вместилища, которые Линда Секссон описывает в своей книге «Обычная Сакральность» («Ordinarily Sacred») как отголосок Ковчега Завета или скинии. Всякий раз, когда мы возвращаемся к этим письмам, наше внимание отвлекается от повседневных забот и помещается в рамки вечности. Такие движения вне времени служат душе необходимым рационом из памяти и меланхолии. С точки зрения души, отпускать прошлое нельзя; лучше заново посещать его болезненные и приятные моменты, тем самым оставаясь невредимыми, цельными и подпитанными изнутри.

Длинная история сочинений на тему написания писем  подчеркивает важность формы, в которую мы облекаем свои мысли и чувства. Эразм Роттердамский, будучи сам весьма плодовитым по части написания писем, погрузился в эту традиционную дискуссию, говоря: «Письмо – это взаимный диалог между отсутствующими друзьями, который не должен быть ни отполированным, ни грубым, но и не искусственным, ни ограничивающимся одной лишь темой и ни утомительно долгим. Таким образом, эпистолярная форма способствует простоте, искренности, юмору и остроумию».

Эти четыре добродетели также являются характерными особенностями души, я часто отмечаю тот факт, что душа многогранна и более всего обнаруживает себя в те моменты, когда жизнь становится сложной, и я, как правило, советую не избегать этой сложности в угоду какого-то примитивного истолкования или решения. Однако существует еще один тип простоты, имеющей отношение к душевности: использование простого, искреннего языка, говорящего непосредственно об эмоциях и ситуациях и позволяющий человеку быть прозрачным и видимым. Эти простые формы самовыражения позволяют увидеть душу, а потому они обладают огромной ценностью в эпистолярном творчестве.

Чувство юмора и острословие – еще два качества, превозносимых Эразмом, также являются признаками души. Суровому и здравомыслящему человеку, явно, не достает иронического видения души. Она ведь всегда полицентрична, всегда способна видеть любую ситуацию с более чем одной точки зрения. Чувство юмора можно отчасти определить как наслаждение многообразием точек обзора, так что даже трагические события и несчастья можно рассмотреть под другим углом, освобождая себя от тирании узкого видения.

Чувство юмора позволяет людям наслаждаться обществом друг друга, даже когда они ломают голову над какими-нибудь серьезными и проблемными аспектами повседневной жизни, не впадая при этом в отчаяние. Люди, которые во всем стремятся к совершенству, или которые не могут открыться друг другу, обсуждая сложные перипетии, преподносимые им жизнью, вряд ли способны сблизиться. То, что их объединяет, - это обоюдная видимость совершенства, однако они упускают из виду более цельную душу, которая расцветает там, где перфекционизм терпит крах. Юмор позволяет нам сдобрить шуткой погрешности и неадекватность нашей жизни, чтобы они в буквальном смысле не раздавили нас. Ведь письма помогают нам на некоторое время дистанцироваться от переживаемого и взглянуть на него со стороны, а поскольку они являются формой обыденного искусства, то они пробуждают в нас воображение и широту кругозора, которые так важны для чувства юмора. 

И, наконец, последним из упоминаемых Эразмом признаков души является особо ценное качество, которое я считаю лакмусовой бумажкой душевности, а именно – остроумие.  Некоторый тип остроумия, конечно же, может быть поверхностным, чисто интеллектуальным и, вероятно, лишенным души; но есть еще одна разновидность остроумия, тесно связанная с юмором и переменчивым звучанием. Его можно встретить в произведениях всех авторов, воспевающих душу, таких как Фичино с его вечными подшучиваниями над именами друзей, а также Емерсон, весьма изобретательный в речевых оборотах. Не так-то легко оценить хорошую шутку – не слишком острую или умную и не слишком плоскую или бессмысленную – но когда она уместна, она позволяет душе просочиться сквозь трещины в нашей серьезности. 

В письме к своему двоюродному брату Себастьяно Сальвини Фичино перечисляет качества, которые бы он хотел видеть в письмах: «В письмах мне нужна ясность и лаконичность, проникновенность и изящность, юмор и притягательность»5. Эти качества можно найти в письмах Фичино, а также в письмах многих других авторов, которые вложили в свои письма толику искусства и чувствования, однако Фичино упускает еще одно качество, которое мы обнаруживаем как у него, так и у прочих мастеров эпистолярного искусства: захватывающая дух открытость души и выражение привязанности. В письме к своему близкому другу Джованни Кавальканти Фичино пишет: «Этой ночью я решил написать тебе утром вот что: ‘Вернись, мой герой! Поскорее! Лети ко мне, умоляю тебя’. По зрелому размышлению я счел за благо скрывать тоску, чтобы ты подумал, что я злюсь, и вернулся поскорее. Это правда! Но какой в этом смысл? Расшевелит ли гнев того, кого не коснулась любовь? Я так не думаю. Потому-то я и не знаю, к чему обратиться – к мольбе или к брани»6.

С подобной откровенностью Пруст обращается к Антуану Бебеско: «Я ничего не знаю о тебе, и все же я знаю слишком много, потому что когда я думаю о тебе, а думаю я о тебе все время, я испытываю ощущение, похожее на ревность, хотя тут нет никакой связи. Я хочу сказать, что, не зная всего наверняка, я продолжаю воображать себе, что все как будто специально задумано, чтобы мучить меня, каждый раз я вижу тебя то сотрясаемого рыданиями, что приводит меня в отчаяние, то ужасно спокойным, что угнетает меня, если я не вижу, что ты плачешь»7.

Подобные искупления чувств могут показаться необычайно откровенными, но они явно дают писателю возможность поразмышлять над своими эмоциями и переживаниями в тот самый момент, когда он выражает их. Чем глубже мы погружаемся в переживания души, тем ярче наши ощущения, и вообще наша эмоциональная жизнь получает свой заряд тогда, когда живо наше воображение. Нам нужны слова, картинки и жесты, которые пребывают в гармонии с душой, а не диссонируют с ней по причине своей слабости и ограниченности.

Знаменитый друг Эразма, Томас Мор, искусный автор писем, неоднозначный и утонченный человек, в самых тяжелых обстоятельствах мог писать и говорить с юмором, остротой, неподдельным состраданием и душевной простотой. В своем последнем письме к любимой дочери, написанном за день до его смерти, он написал: «Я слишком докучаю тебе, милая Маргарет, но мне было бы жаль, если бы все это продлилось дольше завтрашнего дня, ибо в канун дня Святого Фомы и на окончание праздника Святого Петра, то есть завтра, я отправлюсь к Всевышнему, это день очень благоприятен для меня. Твои манеры по отношению ко мне никогда не нравились мне больше, чем когда ты поцеловала меня в последний раз, потому что мне нравится, когда дочерней любви и любезному участию нет необходимости искать себе пример для подражания в светском этикете».

Эти отрывки, написанные с простотой эмоций и изяществом речи, демонстрируют то, как привязанность, страх и убеждения способны обрести форму при помощи языка письма так, чтобы они не только нашли свое воплощение, но и вместили в себя то, что позволит им звучать на протяжении веков, волнуя всех, кто будет читать эти строки сотни лет спустя, движимый теми же самыми чувствами. Душевность этих слов частично заключена в их способности затронуть другие души и через века породить общность искренних чувств и веры.

Письма дают нам возможность выразить свои чувства, особенно когда душа подвергается тревожным ударам, как в случае с Вирджинией Вульф, которая вот что пишет о своей ревности своей сестре Ванессе Бэлл: «Тебе нравится Хелен Анреп больше, чем я? Зеленая богиня Ревность опустилась на мою подушку этим утром и пронзила мне сердце своим ядовитым шипом. Я думаю, ты понимаешь. Это не столько личная рана, сколько недостаток вкуса с твоей стороны. Тем не менее, я признаю, что она обладает очарованием мускусной розы; и допускаю, что в груди ее вместо росы – сердце»8.

Последнее письмо Эмили Дикинсон к Луизе и Фрэнсис Норкросс,  написанное в месяц ее кончины, объединяет классические качества душевного письма – лаконичность, ясность, нежность и проникновенность – в кратком прощании: «Сестренки мои, меня уже призывают, Эмили».

Из-за терапевтических ли соображений или из-за беспокойства о душе, люди интересуются: «Что же я могу сделать для своей души? Есть ли у Вас какие-то практические советы?» Очень трудно преобразовать идеи по переосмыслению всей жизни в повседневные практики, которые были бы приемлемы для каждого. Люди, столкнувшиеся с проблемой, часто задают вопрос  «Как мне выбраться из этой передряги?» Но в этой главе мы рассмотрели некоторые вопросы практики, которые каждый может попробовать. Они могут оказаться далекими от лечебной деятельности, но это от того лишь, что мы привыкли думать о терапии как о псевдо-медицинском лечении или устранении симптомов. Эти наиболее действенные приемы по заботе о душе не только предлагают тонизирующее средство против некоторых эмоциональных страданий, которые мы переносим, они также гораздо позитивнее указывают нам путь к более приятной и душевной жизни.

Все они предполагают вдумчивое и виртуозное самовыражение. Поиск слов, которые по-настоящему выражают наши чувства и переживания, - это достижение высокого порядка. Привнося измерение стиля в наши диалоги и переписку, дневники и встречи, дома и рабочие места, мы совершаем долгий путь к тому, чтобы сделать свою жизнь более одухотворенной. В этом плане мы, конечно же, еще и имеем дело с индивидуальным вкусом, но в этом-то вся прелесть. Индивидуальность является важным аспектом души, а одним из продуктов жизни с подлинным стилем является самовыражение и самобытность.

Примеры речи и письма, которые я здесь привел, все из области личного, но я не вижу причин, по которым мы не можем привнести кое-что из того же внимания к стилю, тщательного использования слов и трогательного выражения чувств в нашу деловую переписку, а также в прочие формы коммуникации. Весь порос в том, чтобы всю жизнь целиком сделать душевной, а не только ее частные зоны.

Простое осознание того, что стиль и профессионализм преобразуют душу, делают жизнь неизмеримо богаче, это наилучший первый шаг по направлению к заботе о душе в наших взаимоотношениях. Когда чувство стиля согласуется с велениями сердца, ничто уже не может быть более мощным и креативным. В эпоху, которая только зарождается, и в которой решение проблем может считаться не такой уж важной задачей, наконец-то можно будет отложить в сторону наше стремление к пониманию и переменам, а вместо этого устремиться к красоте и проявлению искренности, когда мы открываем себя миру и тем, кто нам дорог и близок.

 

  1. Richard Ellmann, Oscar Wilde (New York: Alfred A. Knopf, 1988), стр.
  2. Emily Dickinson: Selected Letters. под ред. Thomas H. Johnson. (Cam­bridge: Harvard University Press, Belknap Press, T986), стр.
  3. Hillis Miller, "Thomas Hardy, Jacques Derrida, and the 'Dis­location of Souls,' " in Taking Chances: Derrida, Psychoanalysis and Literature, Joseph H. Smith and William Kerrigan, eds. (Balti­more: Johns Hopkins University Press, 1984), стр. 135—145. Вот как красноречиво и интригующе выразился о письмах Миллер: "Написание писем – это некий сдвиг в том смысле, что он переносит как душу самого писателя, так и душу получателя письма за пределы самого себя и еще неизвестно куда. Отнюдь не являясь формой коммуникации, письмо лишает его автора и адресата самих себя. Письмо порождает новый фантом самого писателя и фантом получателя этого послания. Переписка имеет место быть, однако она существует между абсолютно фантасмагорическими или фантастическими личностями, призраками, созданными рукой пишущего" (стр. 136).
  4. Marsilio Ficino, Letters, том. 2, стр.
  5. Marsilio Ficino, Letters, том. 1, стр.
  6. Marcel Proust, Selected Letters, 1880-1903, под ред. Philip Kolb, в перев. Ralph Manheim (New York: Doubleday and Company, Inc., 1983), стр.
  7. Leave the Letters Till We're Dead: The Letters of Virginia Woolf, 6: 1936—1941, Nigel Nicholson and Joanne Trautmann, eds. (Lon­don: The Hogarth Press, 1980), стр. 163.
  8. Johnson, cit., стр. 330.

 

 

                                     

 

 

 

 

 

 

 

духовный кризис, психотерапия, юнгианское разное

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"