Перевод

Глава 12. Красота и воскрешение вещей

Забота о душе

Томас Мур

Забота о душе

Глава 12

Красота и воскрешение вещей

 

Недавно, посещая Римско-католическую мессу, я был поражен переводом древней молитвы, которую я хорошо знал с давних времен, когда мессу пели на латыни. Точный перевод молитвы с латыни: "Господи, только скажи слово, и душа моя исцелится". Новая английская версия такова: "Господи, только скажи слово, и я исцелюсь". Разница небольшая, но очень показательная: мы больше не делаем различия между душой и собой. Было бы заманчиво поместить идею заботы о душе в категорию самосовершенствования, которое является гораздо большим проектом эго, чем забота о душе. Но душа - это не эго. Это бесконечная глубина человека и общества, включающая в себя все множество таинственных аспектов, которые вместе составляют нашу идентичность.

Душа существует вне наших личных обстоятельств и представлений. Маг эпохи Возрождения понимал, что наша душа - тайна, которую мы видим мельком, когда заглядываем вглубь себя, является частью более крупной души, души мира, anima mundi. Эта мировая душа влияет на каждую отдельную вещь, будь эта вещь природная или созданная человеком. У вас есть душа, у дерева перед вашим домом есть душа, но также душа есть и у машины, припаркованной под этим деревом.

Современному человеку, который может считать психику химическим аппаратом, тело - машиной, а искусственный мир - чудом человеческого разума и техники, идея anima mundi может показаться действительно странной. Лучшее, что некоторые формы психологии могут сделать с нашим случайным интуитивным ощущением того, что все вещи живы, - это объяснить феномен как проекцию, бессознательный дар человеческой фантазии "неодушевленному" объекту. Неодушевленное означает "без анимы" - без anima mundi.

Проблема современного объяснения того, что мы проецируем жизнь и личность на вещи, заключается в том, что оно глубоко погружает нас в эго: "Вся жизнь и признаки происходят от меня, от того, как я понимаю и представляю себе опыт". Это совершенно другой подход, чем позволить вещам самим иметь жизненную силу и индивидуальность.

В этом смысле, забота о душе - это шаг за пределы парадигмы модернизма, в нечто совершенно иное. Мое собственное положение меняется, когда я дарую миру его душу. Затем, когда предметы мира предстают передо мной во всей своей красе, я наблюдаю и слушаю. Я уважаю их, потому что я не являюсь их создателем и контролером. Они обладают такой же индивидуальностью и независимостью, как и я.

Джеймс Хиллман и Роберт Сарделло, которые много писали о мировой душе в наше время, объясняют, что объекты выражают себя не в языке, а в своей замечательной индивидуальности. Животное раскрывает свою душу в своей поразительной внешности, в своих жизненных привычках и в своем виде. Вещи природы также проявляют себя с необычайной специфичностью. Сила и красота реки придают ей внушительный внешний вид. Поразительное здание стоит перед нами как личность, такая же одухотворенная, как и мы.

Все знают, что мы можем быть глубоко тронуты природой. Определенный холм или гора могут предложить глубокое эмоциональное внимание к жизни человека или к семье и сообществу. Когда мои прадеды поселились в северной части штата Нью-Йорк после эмиграции из Ирландии, они создали процветающую небольшую ферму в сельской местности. Они разводили многие виды животных, засевали поля разнообразными культурами, с большой заботой сажали и ухаживали за садом. Дом, который они построили, был изящен снаружи, а внутри был заполнен старыми картинами и фотографиями. У стены небольшой гостиной стояло пианино, а кухня служила главным общественным центром. Перед домом росли два больших каштана, которые давали тень и красоту семье и многим людям, посещавшим ферму на протяжении более пятидесяти лет.

Не так давно я присоединился к нескольким кузенам и нанес визит в старую усадьбу, которая была продана человеку, который хотел получить землю лишь для охоты. Мы обнаружили, что дом больше не был виден среди высокой травы, выросшей вокруг его фундамента. Но часть сада все еще была видна, и каштаны не утратили своего благородства и мягкости. Мы с кузенами говорили об этих деревьях и некоторых людях, которые сидели под ними в жаркие летние дни, рассказывая небылицы и бесчисленные истории о прошлом. Я вспомнил, как дядя делал косой надрез на маленькой веточке дерева, показывая мне следы гвоздей для подков в поперечном сечении - его объяснение, почему дерево называлось конским каштаном.

Если кто-то, думая о расширении дороги или строительстве нового дома, когда-нибудь придет срубить эти каштаны, это будет болезненной потерей для меня и многих членов моей семьи, не только потому, что деревья являются символами прошлого, но и потому, что они живые существа, наполненные красотой и окруженные огромной аурой памяти. В реальном смысле они являются частью семьи, связанной с нами как особи другого вида, но не другого сообщества.

Созданные вещи тоже имеют душу. Мы можем привязаться к ним и найти в них смысл, наряду с глубоко прочувствованными ценностями и теплыми воспоминаниями. Сосед сказал мне, что хочет переехать в другой город, но его дети так любили их дом, что не позволили ему переехать. Нам известны эти чувства привязанности к вещам, но мы склонны не воспринимать их всерьез и позволять им быть частью нашего мировоззрения. Что, если бы мы более серьезно отнеслись к этой способности вещей быть близкими нам, раскрывать их красоту и выразительную субъективность? Результатом будет экология души, ответственность перед вещами мира, основанная на признании и родстве, а не на абстрактном принципе. Наше чувственное отношение к вещам не позволит нам осквернять или увековечивать уродство. Мы не могли позволить красивому океанскому заливу стать канализационной системой для судоходства и производства, потому что наши сердца протестовали бы против этого насилие над душой. Мы можем плохо относиться только к тем вещам, чьи души нам безразличны.

Привязанность, которую я описываю, - это не сентиментальность или идеализация вещей, а скорее ощущение общей жизни, распространяющейся на объекты. Поскольку привязанность поверхностна, сентиментальный хараетер может на самом деле способствовать злоупотреблению природой. Кроме того, кажется возможным любить землю интеллектуально, не чувствуя эмоционального родства; подлинные отношения с природой должны укрепляться, когда мы проводим с ней время, наблюдаем за ней и являемся открытыми ее учениям. Любые истинные отношения требуют времени, определенной уязвимости и открытости воздействию и изменению.

Глубокая экологическая чувствительность может исходить только от глубокой души, которая процветает в сообществе, в мышлении, которое не отделено от сердца, и в родстве с частностями. Это простая идея: если вы не любите вещи в отдельности, вы не можете любить мир, потому что мир существует только в отдельных вещах. Anima mundi относится к душе в каждой вещи, и поэтому психология, как дисциплина души, должным образом связана с вещами. В конечном счете, области психологии и экологии пересекаются, потому что забота о мире - это забота о душе, которая пребывает в природе так же, как и в человеке.

Вернемся к слову экология. Как мы уже видели, oikos означает "дом". Говоря с точки зрения души, экология - это не наука о земле, это наука о доме; она имеет отношение к культивированию чувства дома, где бы мы ни находились, в любом контексте. Мирские вещи являются частью нашей домашней среды, и поэтому одухотворенная экология коренится в чувстве, что этот мир - наш дом и что наша ответственность перед ним проистекает не из обязательств или логики, а из истинной привязанности.

Без ощутимой связи с вещами мы становимся нечувствительными к миру и теряем этот важный дом и семью. Бездомность, которую мы видим на улицах нашего города, является отражением более глубокой бездомности, которую мы чувствуем в наших сердцах. Бездомные воплощают в себе потерю души, которую мы все испытываем в той мере, в какой живем в неодушевленном мире без чувства мировой души, соединяющей нас с вещами. Мы предполагаем, что наше одиночество связано с другими людьми, но оно также происходит от нашего отчуждения от мира, который мы обезличили нашими философиями. Мы предполагаем, что бездомность имеет отношение к экономике, когда она является скорее зеркалом общества и культуры, которые мы создали.

 

Забота о наших настоящих домах, как бы они ни были скромны, - это также забота о душе. Независимо от того, насколько мало у нас денег, мы можем помнить о важности красоты в наших домах. Независимо от того, где мы живем, мы живем по соседству, и мы можем культивировать этот более широкий кусок земли, также как наш дом, как место, которое неразрывно связано с состоянием наших сердец.

Каждый дом - это микрокосм, архетипический "мир", воплощенный в доме, земельном участке или квартире. Многие традиции признают архетипическую природу дома с неким космическим узором - солнцем и луной, полосой звезд, куполом, который явно отражает полог неба. По своей архитектуре и украшениям театр "Глобус" Шекспира был планетой в миниатюре. Каждый из нас живет в театре "Глобус" нашего собственного дома; то, что происходит с нами там, происходит во всем нашем мире.

Марсилио Фичино рекомендовал всем нам иметь в домах изображения, напоминающие нам о нашей взаимосвязи с космосом. Он предложил, например, чтобы мы разместили либо модель Вселенной, либо астрологическую картину на потолке нашей спальни. Не так давно мы еще вырезали луны на наших уборных. Но теперь редко можно увидеть космический архитектурный мотив, за исключением, возможно, остроконечной крыши, которая могла бы служить нам шпилем, указывающий на небо, если бы мы не объясняли геометрию наших крыш как решение проблем дренажа.

Индейцы зуни из Нью-Мексико выражают идею космического дома в своей мифологии. В их истории творения местонахождение их деревни найдено водомеркой, жуком; он вытягивает свое тело через континент, и его сердце покоится в зуни. Мы все могли бы рассказать подобный миф о наших собственных домах, о том, насколько они соответствуют нашим бьющимся животным сердцам. Когда зуни поют об этом Срединном Месте, они признают тайну, что настоящий дом - это всегда одновременно и определенное место, и весь мир. "Когда в Зуни идет дождь", - поют они, - "дождь идет по всей Земле". Эта глубокая концепция наших собственных домов и мест является основой настоящей, одухотворенной экологии. До тех пор, пока затронуто сердце, будет следовать забота о месте.

 

Психопатология вещей

 

Если у вещей есть душа, то они также могут страдать и становиться невротичными: такова природа души. Поэтому забота о душе подразумевает заботу о вещах, наблюдение за ними, наблюдение за тем, где и как они страдают, наблюдение за их неврозами, и уход за ними с целью восстановления их здоровья. Роберт Сарделло предлагает, чтобы здание имело постоянного терапевта, для заботы о нем в его страданиях. Он говорит не о заботе о жителях, а о самом здании. Его предложение подразумевает, что мы обычно не заботимся о состоянии вещей и допускаем гораздо больше уродства и пренебрежения к вещам нашего общества, чем мы должны терпеть. Мы, кажется, не осознаем, насколько наша собственная боль отражает болезни наших вещей.

В идее anima mundi нет разделения между нашей душой и мировой душой. Если мир невротичен, мы разделим это расстройство. Если мы в депрессии, это может быть потому, что мы живем или работаем в депрессивном здании. Старые иллюстрации, такие как таблицы мага семнадцатого века Роберта Фладда, показывают, как Бог настраивает великий музыкальный инструмент творения. На струнах этой великой мировой гитары находятся ангелы, люди и вещи. Мы все ответно вибрируем, как разные октавы одной тональности, наши человеческие сердца пульсируют в тех же ритмах, что и сердца в материальном и духовном мирах. Мы участвуем в судьбе и состоянии наших вещей, так же как они участвуют в нашей.

Вопрос, который задает Сарделло в духе anima mundi, является сложным: является ли рак, поражающий наши человеческие тела, по существу таким же, как рак, который как мы видим, разъедает наши города? Является ли наше личное здоровье и здоровье мира одним и тем же? Мы склонны думать, что мир - наш враг, что он полон ядовитых веществ, которые нападают на нас, сеют в нас болезни и смерть. Но если мировая душа и наши собственные души едины, то, пренебрегая мирскими вещами и плохо обращаясь с ними, мы в то же самое время плохо обращаемся и с собой. Если мы хотим попытаться развить здоровую экологическую практику, нам нужно в то же время заботиться о наших собственных внутренних загрязнениях, и если мы хотим попытаться очистить нашу личную жизнь с помощью терапии или какого-то другого метода, то нам нужно будет в то же время заботиться о неврозах мира и страданиях вещей.

Забота о душе требует, чтобы мы умели разбираться в страданиях мира. Во многих американских городах улицы и открытые пространства завалены брошенным мусором - старыми шинами, бытовой техникой, мебелью, бумагой, мусором, ржавыми автомобилями. Дома заколочены досками, окна разбиты, дерево гниет, сорняки разрослись. Мы созерцаем подобную сцену и думаем, что решение заключается в решении проблемы бедности. Но почему бы не почувствовать сами вещи. Мы видим страдающие вещи - больные, сломанные и умирающие. Болезнь перед нами - это наше поражение по отношению к миру. Что в нас есть такого, что позволяет вещам мира так страдать и проявлять так много симптомов, не получая от нас должного отклика? Что мы делаем, когда относимся к вещам так плохо?

Разгромленные районы городов, рекламные щиты на автострадах, мешающие нам видеть красоту природы, бездумное разрушение зданий, имеющих память и далекое прошлое, строительство дешевого жилья и коммерческих зданий - все это и другие бесчисленные бездушные способы обращения с вещами указывают на гнев, ярость по отношению к самому миру. Когда наши сограждане красят краской троллейбус или метро, мост или тротуар, они явно не просто злятся на общество. Они злятся на вещи. Если мы хотим понять наши отношения с вещами этого мира, мы должны найти понимание этого гнева, потому что на определенном уровне те люди, которые оскверняют наши общественные места, делают работу для нас. Мы причастны к их поступкам.

 

Почему наша культура кажется такой злой по отношению к вещам? Почему мы вымещаем свое разочарование на тех самых вещах, которые потенциально могут превратить наш мир в удовлетворительный и уютный дом? Один из ответов может заключаться в том, что когда мы отрезаны от души и ее чувствительности к большим промежуткам времени и даже вневременным элементам, мы мучительно жаждем идеального будущего и бессмертия. Вещи имеют другую продолжительность жизни, чем люди; они могут пережить много поколений. Старые здания напоминают нам о прошлом, частью которого мы не были. Если мы отождествляем себя с эго, то эти прошлые времена являются оскорблением нашего желания бессмертия. Генри Форд, пионер в области эффективного производства, как предполагается, сказал, что история - это чушь. Если наши жизненные усилия направлены на создание нового мира, на рост и постоянное совершенствование, то прошлое будет врагом, напоминанием о смерти.

Концентрация на росте и изменении размывает восприятие вечных реалий, тех частей "я", которые выходят за пределы эго. Но душа любит прошлое и не просто учится у истории, она процветает на историях и пережитках того, что было. Пророчество, описанное Платоном и платонистами эпохи Возрождения как одна из сил души, - это видение жизни, охватывающее прошлое, настоящее и будущее таким образом, что оно превосходит обычное осознание. Но как только мы переключаем внимание на заботу о душе, а не об эго, у нас появляется выход из отклонения к модернизму, из жизни только ради дня. Чувствительность души пробуждает признательность к старым путям и древней мудрости, к зданиям, которые держат в своей архитектуре и дизайне вкусы и стиль другой эпохи. Душа любит прошлое и не просто учится у истории, она питается историями и пережитками того, что было.

Мы также злимся на вещи, которые, как мы чувствуем, больше не служат нам. Многие из ржавых предметов, загрязняющих улицы нашего города, являются устаревшими или больше не функционирующими инструментами. Если мы определяем вещь только с точки зрения ее функции, то когда она больше не функционирует, мы не чувствуем ее. Мы выбрасываем его без надлежащего погребения. И все же старые вещи в конечном счете показывают, что они содержат много души. Я живу среди множества маленьких старых ферм Новой Англии и часто вижу, например, старые грабли, запряженные лошадьми, красиво стоящие на выгоне, или старый сарай, наклонившийся к ветру, или остов некогда величественного дома, превратившегося теперь в великолепные развалины. Эти обрывки свидетельств прошлых времен, кажется, буквально светятся душой.

Дж. Б. Джексон, ландшафтный историк, в своем эссе "Необходимость руин" делает принципиально важный вывод о таких вещах. Вещи в упадке, говорит он, выражают теологию рождения, смерти и искупления. Другими словами, наши вещи, как и мы, должны умереть. Мы делаем вид, что создаем вещи, которые будут существовать вечно, но мы знаем, что все имеет определенную продолжительность жизни. Интересно, не является ли мусор, засоряющий наши города и даже сельскую местность, частью наших попыток перехитрить смерть? Мы не хотим, чтобы вещи умирали, и мы злимся на них, если они умирают - если они больше не функционируют. В своем гневе мы не предоставляем им достойного погребения. И все же их присутствие является буквальным, неизбежным напоминанием об упадке. Мы не чтим прошлое, и поэтому оно предстает перед нами лицом нашего собственного гнева, без человеческой формы и воображения. Мы не помним тех дней, что были до нас, и поэтому вещи тех дней лежат, загромождая улицы нашего города. Джексон указывает, что памятник этимологически является "напоминанием". Наш мусор - это напоминание, еще не исцеленное воображением, о прошлом, которым мы пренебрегли.

Фундаментальный принцип заботы о душе заключается в том, что душа нуждается в уходе. Если мы не заботимся о вещах при их страдании и разрушении, предполагая, что поскольку они не являются человеческими существами, то и не страдают, то их смерть будет давить на нас как буквальная и симптоматическая. Их болезнь будет казаться человеческой, потому что, не веря, что вещи тоже могут страдать, мы возьмем это страдание на себя.

Когда вещи умирают для функционирования, они могут воскреснуть как образы истории; а история - это хорошая пища для души. Мы украшаем наши дома антиквариатом в качестве способа захватывания души, а музеи являются центром внимания в наших городах. В мире, отрицающем смерть, жизненность тоже может угаснуть, ибо смерть и жизнь - две стороны одной медали. Или смерть может появиться в буквальном виде. Наш мусор, например, стал настолько навязчивым и демоническим, что мы больше не можем его хоронить. Его способность отравлять наш мир становится все яснее, особенно по мере того, как мы создаем вещи, в которых с самого начала нет смерти. Когда мы проектируем вещи как бессмертные, мы делаем буквальными воскресение и бессмертие; когда их полезность проходит, они просто не исчезнут. В старом фильме с участием Алека Гиннеса, "Человек в белом костюме", человек изобретает белый костюм, который никогда не испачкается и никогда не износится. Поначалу это кажется триумфом техники и подарком человечеству. Но вскоре выясняется, что этот вечный костюм - проклятие, лишающее рабочих средств к существованию и процесса изготовления (что означает, в конце концов, работу руками) их души.

Развалины, как и старая сельскохозяйственная техника на пастбищах моего соседа, показывают нам, что что-то остается от красоты в вещи, когда ее функционирование прекращается. Душа тогда открывается, как будто она в течение многих лет была скрыта под хорошо смазанным функционированием. Душа - это не функция, это красота, форма и память. Когда художнице Мерет Оппенгейм пришла в голову безумная идея украсить свою чашку мехом, она была потрясена, обнаружив, что ее вдохновение считается крупным художественным событием. Но она нашла элегантный способ раскрыть личность чашки, затмив ее функцию. Ее революционный акт был прорывом к душе, достигнутым путем проникновения в наш доминирующий, ослепляющий миф о применении.

Вещи страдают, как страдал бы человек, когда они сводятся к своим функциям. Забота о мировой душе, следовательно, требует, чтобы мы видели вещи меньше в свете того, что они могут сделать, и больше в свете того, что они собой представляют. Искусство помогает нам в этом, переосмысливая вещи в эстетическом контексте, будь то чашка Оппенгейм, облицованная мехом, или банка супа Уорхола, нарисованная на холсте, или обувь Альбрехта Дюрера и стога сена, выраженные с дзенской непосредственностью. Поэтому, чтобы заботиться о душе вещей, мы должны обращать внимание на вид так же, как и на назначение, на разрушение так же, как и на изобретательность, и на свойство так же, как и на эффективность.

 

Красота - лицо души

 

На протяжении всей истории мы находим определенные школы мысли, такие как платоники эпохи Ренессанса и поэты - романисты, которые сосредоточивались на душе. Интересно отметить, что эти одухотворенные писатели подчеркивали некоторые общие темы. Родство, особенность, воображение, смертность и удовольствие - среди этих тем; другая - красота.

В мире, где пренебрегают душой, красота занимает последнее место в списке приоритетов. Например, в учебных программах наших школ, ориентированных на разум, наука и математика считаются важными дисциплинами, поскольку они позволяют развивать технологии. Если происходит сокращение финансирования, искусство идет первым, даже до легкой атлетики. Ясно, что искусство является несущественным: мы не можем жить без технологии, но можем жить без красоты.

Это предположение о том, что красота является второстепенной и необязательной, показывает, что мы не понимаем важности предоставления душе того, в чем она нуждается. Душа вскармливается красотой. Тем же, чем пища является для тела, захватывающие, сложные и приятные образы являются тем же для души. Если у нас есть психология, коренящаяся в медицинском взгляде на человеческое поведение и эмоциональную жизнь, то главной ценностью будет здоровье. Но если наше представление о психологии основано на душе, то целью наших терапевтических усилий будет красота. Я зайду настолько далеко, что скажу, что если нам в жизни не хватает красоты, мы, вероятно, будем страдать от знакомых расстройств в душе - депрессии, паранойи, бессмысленности и зависимости. Душа жаждет красоты и в ее отсутствие страдает тем, что Джеймс Хиллман назвал "неврозом красоты".

Красота помогает душе в ее собственном своеобразном способе бытия. Например, красота завораживает. Для души важно вырваться из стремительного движения практической жизни для созерцания вневременных и вечных истин. Традиция называла эту потребность души vacatio - отдыхом от обычной деятельности в пользу минуты размышления и интереса. Вы можете оказаться за рулем на шоссе, когда вы вдруг проезжаете мимо аллеи, которая захватывает дух. Вы останавливаете машину, выходите всего на несколько минут и созерцаете величие природы. Это и есть захватывающая сила красоты, и поддаться внезапному желанию души - это способ дать ей то, в чем она нуждается. Рассуждения о красоте иногда могут звучать эфемерно и философски, но с точки зрения души красота - необходимая часть обычной жизни. Каждый день мы будем находить моменты, когда душа мельком видит возможность для красоты, лишь проходя мимо витрины магазина и останавливаясь на секунду, чтобы заметить красивое кольцо или притягательный узор на платье.

Некоторые ученые говорят, что три грации, танцующие кругом в знаменитой картине Боттичелли "Весна", символизируют Красоту, Сдержанность и Удовольствие. Согласно трактатам эпохи Возрождения, эти три качества - благоволение жизни. Каким будет современный эквивалент - технология, информация и коммуникация? Грации Ренессанса имеют прямое отношение к душе. Картина Боттичелли показывает Эрос или Желание, стреляющее своей пылающей стрелой в Сдержанность. Стрела желания и привязанности останавливает нас на нашем пути - мы захвачены красотой и чувствуем ее удовольствие. Внешне, конечно, ничего не достигается. Мы можем не купить кольцо, которое привлекло наше внимание, или сфотографировать аллею. Смысл мгновенного захватывания в том, чтобы просто накормить душу ее предпочтительной пищей - зрелищем, которое приглашает к созерцанию.

Таким образом, для души красота определяется не как приятность формы, а скорее как качество вещей, которое побуждает к поглощению и созерцанию. Соэцу Янаги, основатель современного ремесленного движения Японии, определяет красоту как то, что дает неограниченный простор воображению; красота - это источник воображения, говорит он, который никогда не иссякает. Такая привлекательная и захватывающая вещь может быть не очень красивой и приятной. На самом деле она может быть уродливой и все же захватить душу, как красивая в этом особом смысле. Джеймс Хиллман определяет красоту души как вещи, проявляющие себя в своей индивидуальности. Точка зрения Янаги и Хиллмана заключается в том, что красота не требует привлекательности. Некоторые произведения искусства не радуют глаз, и все же их содержание и форма захватывают и заманивают сердце в глубокое воображение.

 

Если мы собираемся заботиться о душе, и если мы знаем, что душа питается красотой, тогда мы должны будем понять красоту более глубоко и предоставить ей более заметное место в жизни. Религия всегда понимала ценность красоты, как мы можем видеть в церквях и храмах, которые никогда не строятся из чисто практических соображений, но всегда для воображения. Высокий шпиль или окно-розетка не предназначены для дополнительного сидения или лучшего освещения для чтения. Они говорят с потребностью души в красоте, ради любви к самому зданию и тому как его используют, ради особой возможности для священного воображения. Разве мы не можем учиться у наших церквей и храмов, наших кив и мечетей уделять внимание и финансирование этой же потребности в наших домах, наших коммерческих зданиях, наших дорогах и наших школах?

Симптоматичным образом вандализм, который благоволит школам, кладбищам и церквям, парадоксальным образом привлекает внимание к святости вещей. Часто, когда мы теряем чувство священного, оно вновь появляется в негативной форме. Работа темных ангелов не совсем отличается от работы тех, кто носит белое. Здесь, таким образом, существует другой способ интерпретировать дурное обращение с вещами - как попытку преступного мира восстановить их святость.

Восприятие красоты - это просто открытость силе вещей, которая пробуждает душу. Если мы можем быть тронуты красотой, тогда душа жива и здорова в нас, потому что великий талант души - быть пораженной. Слово страсть по существу означает "быть затронутым", а страсть - это необходимая энергия души. Поэт Рильке описывает эту пассивную силу в образе структуры цветка, когда он называет ее "мышцей бесконечного восприятия". Мы не часто думаем о способности быть пораженным как о силе и как о работе мощной мышцы, и все же для души, как и для цветка, это ее самая тяжелая работа и ее главная роль в нашей жизни.

 

Воскресшие вещи

 

В разные периоды нашей истории мы отказывали в душе классам существ, которыми хотели управлять. Женщины, как когда-то говорили, не имеют души. Рабы, заявляла теологическая защита жестокой системы, не имеют души. В наши дни мы полагаем, что вещи не имеют души, и поэтому мы можем делать с ними все, что пожелаем. Возрождение учения об anima mundi вернуло бы душу в мир природы и предметы материальной культуры.

Если бы мы в глубине души знали, что вещи обладают душой, мы не могли бы управлять ими как сознательный субъект инертным объектом. Вместо этого у нас были бы взаимные отношения любви, уважения и заботы. Мы были бы менее одиноки в мире, живущем своей собственной душой, чем в механическом мире, который, как нам кажется, мы должны поддерживать своими технологическими усилиями. Коллективно мы подобны отягощенному индивидууму, который думает, что он или она должен вставать рано каждое утро, чтобы помочь восходу солнца. Это не такая уж необычная невротическая концепция, и она отражает отношение, которое мы все разделяем, отчасти, как участники духа времени.

В 1947 году Юнг написал своему коллеге, изучавшему санскрит и индийскую философию, что ему следует обратить внимание на свой сон, в котором звезда сияет в лесу. "Вы снова найдете себя только в простых и забытых вещах", - писал Юнг. "Почему бы Вам не уйти на время в лес, в буквальном смысле? Иногда дерево говорит больше, чем можно прочитать в книгах". Мы можем найти себя в таких простых и забытых вещах, потому что, когда мы отказываем душе в простых вещах вокруг нас, мы теряем этот важный источник души для себя. Конкретно, дерево может многое рассказать нам на языке своей формы, текстуры, возраста и цвета, а также в том, как оно представляет себя как личность. Но в этом своем выражении себя оно также показывает нам тайны наших собственных душ, ибо нет абсолютного разделения между душой мира и нашей собственной. Мы действительно являемся миром, а мир - нами.

Anima mundi- это не мистическая философия, требующая высоких форм медитации, также она не требует возврата к примитивному анимизму. Утонченные художники, богословы и купцы эпохи Возрождения, жившие этой философией, такие как Пико делла Мирандола, Марсилио Фичино и Лоренцо ди Медичи, являются для нас хорошими примерами. В своей мысли, в своей личной повседневной практике, в искусстве и архитектуре, которые они вдохновили, они культивировали конкретный мир, полный души. Красота искусства эпохи Возрождения неотделима от душеутверждающей философии, которая ее обучала.

Эти мастера эпохи Возрождения учили, что мы должны развивать наше отношение к одушевленному миру с помощью простых ежедневных практик осознанности и воображения. Они рекомендовали тщательно относиться к определенным видам музыки, искусства, пищи, ландшафтов, культур и климата. Они были своего рода эпикурейцами, верящими, что вещи богаты тем, что они могут предложить душе, но для того, чтобы получить это богатство, мы должны научиться наслаждаться вещами в меру и использовать их разборчиво.

Неоплатоническая философия учила этих ренессансных мастеров души, что душа колеблется между вечным и временным, и что полное сочетание этих двух измерений дает жизни глубину и силу. Глубокий взгляд искусства отражал эту мудрую точку зрения в мышлении. Фичино, вегетарианец, был скуден в своем рационе, и все же был знатоком прекрасных вин. Медичи могли использовать свой талант в коммерции и банковском деле и все же признавать важность искусства и богословия для души своего общества. Секуляризм нашего времени, напротив, превращает религию и теологию в палату, обычно университет или семинарию, изолированную от торговли и правительства. Но душа требует богословского и художественного видения, которое влияет на каждую часть нашей жизни.

Религия и теология показывают нам тайны и обряды, которые наполняют каждую частицу обычной современной жизни. Без образования в этих областях мы ошибочно полагаем, что мир столь же нерелигиозен, каким представляется на наши взгляд Просвещение XVIII века. В результате этой секулярной философии божественное встречается только в наших глубоких социальных проблемах и в наших личных психологических и физических болезнях. Например, перед лицом наркотиков и преступности мы чувствуем себя оглушенными. Кажется, ничто из того, что мы делаем, не помогает. Мы не можем понять эти проблемы, потому что в них есть отрицательная искра божественного - религия, открывающая себя с темной стороны.

Поэтому возрождение мировоззрения, известного как anima mundi, необходимо для обновления психологии и подлинной заботы о душе. В области психологии предпринимались попытки соотнести ее с религией, особенно когда мы пытались научиться у восточных религий техникам и преимуществам медитации и более высоких уровней сознания. В теологии и религии в наши дни очень часто встречаются религиозные специалисты, которые занимаются психологией и социальными науками. Эти два движения и другие подобные им указывают на новое осознание того, что религия, душа и мир очень сильно связаны друг с другом. Но мы не можем реализовать это понимание и одновременно сохранять господствующее мировоззрение, согласно которому мир мертв, а субъективность ограничена рассуждающим эго. Как указывали многие комментаторы, этот раздвоенный мир является характерной чертой современной западной жизни, которая встречается не во всех культурах. Мы создали удобный и удивительно эффективный образ жизни с помощью этого разделения, но мы завоевали наши удовольствия и удобства ценой души.

Чтобы заботиться о душе, нам придется отказаться от наших ограниченных представлений о том, что такое психология, от наших попыток обрести рациональный контроль над своими настроениями и эмоциями, от нашей иллюзии, что наше сознание - единственный признак души во Вселенной, и от нашего стремления к господству над природой и произведенными вещами. Мы должны будем подвергнуть себя воздействию красоты, рискуя иррациональностью, которую она встряхивает, и помехой, которую она может поставить на пути нашего продвижения к технологическому прогрессу. Возможно, нам придется отказаться от многих проектов, которые кажутся важными для современной жизни, во имя священной природы и потребности в красивых вещах. И нам, возможно, придется делать это как коллективно, так и индивидуально, в качестве части наших усилий, наконец, позаботиться о душе.

Нет необходимой вражды между техникой и красотой, или между заботой о душе и развитием культуры. Наука обладает такой же способностью к одухотворенности, как искусство и религия. Но во всех этих областях мы уже давно живем так, как будто душа не является причиной, и потому встречаемся с душой только в трудноразрешимых проблемах и глубоко укоренившихся неврозах. Например, у нас есть удивительно эффективные автомобили, но супружество становится невозможным сохранять. Мы производим фильмы и телевизионные программы без конца, но у нас мало воображения о жизни в мирном международном сообществе. У нас есть много инструментов для медицины, но мы не понимаем взаимоотношение между жизнью и болезнью, за исключением самых примитивных образов. Когда-то в нашем прошлом, в греческих трагедиях и комедиях, священник председательствовал на представлении драмы, указывая, что поход в театр был вопросом жизни и смерти. Сегодня мы помещаем театр и другие виды искусства в категорию развлечений. Представьте, что вы открываете воскресную газету в разделе, посвященном кино, музыке и другим видам искусства, и вместо того, чтобы читать "Развлечения", вы находите раздел "Забота о душе". Мы не должны терять удовольствие и веселье, чтобы дать душе то, что ей нужно, но мы должны уделять ей внимание и словесное выражение.

Пока мы не оставим заботу о душе вне нашей повседневной жизни, мы будем страдать от одиночества, живя в мертвом, холодном, несвязанном друг с другом мире. Мы можем "улучшить" себя до максимума, и все же мы все еще будем чувствовать отчуждение, присущее разделенному существованию. Мы будем продолжать использовать природу и нашу способность изобретать новые вещи, но и то и другое будет продолжать подавлять нас, если мы не будем подходить к ним с достаточной глубиной и воображением.

Выход из этого невроза состоит в том, чтобы оставить наши современные разногласия позади и учиться у других культур, у искусства и религии, а также у новых движений в философии, что есть другой способ восприятия мира. Мы можем заменить нашу модернистскую психологию заботой о душе и начать строить культуру, чувствительную к вопросам сердца.

индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"