Перевод

Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

Культурные комплексы

Томас Сингер 

Культурные комплексы

Глава 3.

Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

Примечание автора

Это статья – созерцание. Писатель использует события в удалённой части Центральной Австралии, чтобы сплести узор истории, которая соединяет мифические паттерны с личными и профессиональными эпизодами. Он отсылается к грёзам австралийских аборигенов, к травматической памяти и географическим местам в попытке обрисовать и разыграть трагедию опыта жизни внутри детонирующего культурного комплекса.

Цель автора – определить психо-культурные структуры, которые поддерживают культурный комплекс. Автор предполагает, что древние, передающиеся по наследству, мифически укреплённые психические структуры могут автономно повторять себя в базовом паттерне, наподобие системы ДНК. Подобные паттерны могут быть зашифрованы в легенды или культовые драмы, проассоциированные с определёнными местами. И их можно обнаружить через анализ мифологизированных историй, впечатанных в культурные места, через анализ того, как именно в культуре развивалось – или извращалось – использование первобытных инструментов, и через исследование того, как культурные группы обходятся с человеческими телами, понятиями смерти и справедливости, сексуальным совокуплением.

Писатель полагает, что живая реальность культурного комплекса раскрывается в местах конфликтов между культурными группами. Он описывает собственный опыт подобного столкновения на границе исконной/чужестранной Австралии, где культурный комплекс забывчивости выходит вперёд и настроение психического распада пропитывает человеческие отношения. Это может быть психологический побочный продукт – может, даже экскремент – ненасытной колониальной экспансии, которую автор сравнивает с каннибализмом.

Наблюдение за разворачивающимся, частично бессознательным культурным комплексом сама по себе невероятно сложная задача, но ещё сложнее описать этот процесс. Попытка изобразить культурный комплекс предпринята здесь через описание серии инцидентов, которые пробуждают это настроение или определённое чувство, которое можно рассматривать как эмоциональный эффект от культурного комплекса группы и личного я (включая авторское). В этом смысле культурный комплекс порождает настроения в национальных группах тем же путём, каким активировавшийся личный комплекс может питать противоречивые сны в индивиде, который, проснувшись, обнаруживает себя в хватке сильного настроения. Для того чтобы открыть специфический (культурный) комплекс, это настроение должно быть проанализировано.

Вечер пятницы

Сидящая женщина

Я могу видеть костёр на нашем заднем дворе. Пожилая женщина-абориген, Дженни Висл, ссутулилась рядом с ним –чёрная одежда, тёмная кожа делают её практически невидимой. Она вдова Джунгарая Морриса – хорошего человека, который выиграл награду, а затем умер от сердечной недостаточности и алкогольного срыва. Сейчас уже достаточно темно, чтобы огонь что-то значил. Он собирает профили и силуэты. Чуть раньше, на тихом закате дым скользнул через апельсиновые деревья, романтическое красноречие природы, но всё это не много значило для Дженни; а сейчас её внимание занимает приготовление пищи. Отбивные из ягнёнка, томатный кетчуп, порезанный на ломтики хлеб, горячий чай; комфорт в жизни, у которой в обозримом будущем нет развития, прогресса, экономической живости.

Сегодня пятница, начало длинных выходные. Вокруг огня сидят и другие. Двор наполняется людьми, как берег водой во время прилива. Есть шестеро или семеро человек из земель Варлпири. Рут, медик-абориген, разговаривает с матерью о компьютерах, и кровяном давлении, и возможной угрозе для здоровья от жаренных цыплят. Дженни, вдова, не говорит о почившем муже. Она не упомянет его имя, в её пластиковой сумочке есть клатч, полный полароидных снимков. Иногда утром она достаёт их, тяжело вглядываясь в изображения мужа. Она нежно касается их, а затем опускает обратно в сумку.

Обожжённая кожа

Селина проходит через калитку с двумя молодыми темнокожими. Один – считай горбатый калека. Токсикоман, игравший с канистрой бензина около открытого огня. Она взорвалась прямо ему в лицо, как ответный вызов на его вызывающее поведение с опасным веществом. Он был слишком одурманен, чтобы предвидеть последствия. У меня есть список парней, подобных ему. Присматривать за ними – моя работа. Ему делали пересадку кожи, трахеотомировали, ампутировали и восстанавливали, как загоревшегося пилота в романе Майкла Ондатже «Английский пациент».

Селина нашла его сегодня в другом лагере, где его мучили пьяницы. С нетипичной для неё сознательностью она привела его сюда, чтобы за ним присмотрели. Её мать и сестра сидят рядом с огнём. Она знает это. Она хочет, чтобы мать видела её, проявляющей заботу. Сама Селина не останется, потому что я запретил ей как запойной пьянице, но она достаточно трезва в этот момент, этим вечером, и её забота об этом парне достаточно искренна.

Другие занимаются им, находят еду и одеяла. Я стараюсь остаться за своим столом – дверь во двор открыта и можно легко наблюдать за разворачивающейся сценой. Я пытаюсь взяться за работу для исследования культурных комплексов, которое проводит Том Сингер, и я чувствую себя прерванным этими случайными пьяными посетителями.

Размытые силуэты молодых людей становятся яснее в свете огня. И я понимаю, что больше не должен думать о проблеме «культурного комплекса», которой нас озадачил Том. Мне достаточно сидеть здесь и описывать то, что происходит у огня и перед моим мысленным взором. Если и возможно встретиться с культурным комплексом при работе в Алис-Спрингс, то он проявится, если я буду наблюдать и мыслить локально. Таким образом, я устанавливаю себе границы. Я напишу не больше, чем возможно описать за эти выходные в Алис-Спрингс (выходные дня рождения Королевы, июнь, 2002). Я опишу, о чём это место подталкивает меня размышлять. Будет происходить достаточно, по мере того как люди с просторов будут сходиться в город. Футбол, семейные дела, может, несколько драк. Будут разворачиваться истории.

Сухой ветер прилетает из северо-западных пустынных земель, окна и двери открыты его порывам, аборигены курят, пьют чай, кутаются в одеяла, разговаривая на языке варлпири, похожем на карканье ворон.

Вопросы

Том Сингер в психологических терминах описал:

«Культурные комплексы упорядочивают эмоциональный опыт<…> склонны быть повторяющимися и автономными, они также противостоят сознательности и собирают опыт, который подтверждает их историческую точку зрения. <…>Люди или группы под давлением конкретного культурного комплекса непроизвольно перенимают единый язык тела и позы или выражают свою угнетённость сходными физическими жалобамии имеют <…> упрощённую уверенность в положении группы в мире перед лицом вообще-то противоречивых и неоднозначных неопределённостей».

(Singer 2002, 15)

Я не знаю, как думать о таких материях. На самом деле я даже не особенно знаю, как описать действие культурного комплекса самому себе. Я могу смотреть на то, что происходит в других странах, и наблюдать за невероятно бессмысленными вещами, которые одна группа людей совершает над другой, и я могу сказать: «О, это культурный комплекс в действии». Находясь на расстоянии, я могу указать на соринку в чужом глазу, но что по-настоящему сложно, так это заметить соринку у самого себя, суметь понять, какой комплекс разворачивается на моём собственном дворе.

Когда действует комплекс, что-то происходит с моим сознанием – острота осознанности и самосознания падает. На уровне группы это похоже на то, что люди ошеломлены и пристращаются к состоянию возбуждения, отравленного комплексом. Включается сомнамбулизм, который одновременно заглушает как противоречия, так и голоса новых открытий. Я могу обнаружить, где именно у меня во дворе действует комплекс, обратив внимание, когда и где я наиболее немногословен. Когда я захвачен чем-то, но практически не способен ни думать об этом, ни говорить. На этих выходных я сел размышлять, и было похоже, что призраки пришли с какой-то целью.

Имена мёртвых

Среди групп австралийских аборигенов есть обычаи, которые упорядочивают эмоциональный опыт соединения, правосудия и смерти. И среди них есть традиция, что имя недавно умершего не произносится. Возможно, произнесённое имя призовёт или потревожит дух покойника. Но я хочу упомянуть эти имена, потому что если мы забудем их, то забудем и что происходило здесь.

Я произношу имена Уолли Морриса, Бэрри Кука и Смиси Зимрана. Трое среди сотен местных людей, которые поддерживали единство самобытной австралийской культурной жизни. Они угасли не в состоянии блаженной удовлетворённости, но в отказе принимать происходящее, привнесённое Западом. Люди, страдавшиеопределённымвидомдепрессии, выдержавшие столько, сколько смогли напор западной модели быта. В полотне культурной памяти появилось слишком много дыр, культурное тело теряет жизненно важные органы, критическую костную массу, сдаётся и пропускает диабет, заболевания сердца, табак, цинизм и непонимание. Депрессия стала одной из болезней. Исследование жизней этих трёх мужчину откроет многое из того, что происходило в их родной стране.

Этим утром в здании между слушаниямисуда собраласьгруппа юристов. «Вы слышали? Жако умер». Тихая, тусклая улыбка и прокурор возвращается к длинному списку актов насилия, нуждающихся в рассмотрении. Жако был в этом суде множество раз. Он беспомощно совершил ряд насильственных действий – спонтанно, неуправляемо, без понимания или осознания сделанного. У него не было способности интегрировать свой опыт. Он прожил бродячую жизнь, состоявшую из случайных нападений, и теперь умер случайной смертью. Джампиджимпа Жако умер от вдыхания паров бензина. Он угас холодным утром, сидя на водительском сидении заброшенной машины. Для многих смерть этого человека стала облегчением.

Я присутствую в суде для того, чтобы дать психологическое освидетельствование по делу о драке между двоюродным братом и сёстрами. Я смотрю на график судебных заседаний, чтобы увидеть, когда их вызовут к судье, который должен содействовать примирению сторон в том, что изначально является психологической проблемой. Обе темнокожие девочки страдают от недиагностированного пограничного расстройства личности. Такое расстройство – часть жизни в культуре, которая находится на границе личной дезинтеграции.

Собака

Позже утром до меня доходит новость, что на окраине города на южном шоссе [1] в Форд Кортина 1952 года сидит мужчина с телом собаки, завёрнутым в одеяло. Собака находится в машине уже три дня. Полицейский говорит, что мужчина «с приветом». Ему нужна психологическая помощь. «Он не отдаёт собаку, это работа для мозгоправа».

Серый Форд тихо поблескивает в тени эвкалипта неподалёку от собачьего загона на окраине города. Мужчина сидит на переднем сиденье. Мы медленно подходим и позволяем событиям разворачиваться своим чередом. Я предлагаю ему сэндвич. Все ждут столько, сколько нужно. Мы скручиваем сигарету. Ещё немного и раскрывается история. Он осторожно рассказывает о своих бедах, случившихся на протяжении 1700 километровой дороги с юга. Его доставали, били, запирали. Кто-то саботировал его машину на стоянке грузовиков. Он между делом шепчет, что он изгнанный король Ирака. Я вдумчиво слушаю его. Смерть животного, покоящегося на заднем сиденье и ставшего в его истории почти человеком, проливает свет на скорбь, которую разделяем мы все. Он скручивает сигарету, и курит, и курит ещё. Я теряю счёт времени. Или время замирает. Я вспоминаю шумеров. Короля Гильгамеша и его отчасти животного компаньона Энкиду, поднимающихся вверх по долине междуречья Тигра и Евфрата к Лебанону на пути в кедровый лес. Этому человеку требуется излить свою скорбь, компания живого существа и уверенность в бессмертии.

В разгаре разговора моё внимание переключается на тему культурных комплексов. Я пытаюсь выяснить, имеют ли место в настоящем конкретные определяющие события в истории культуры, случившиеся в прошлом, в качестве психологического наследия. Я размышляю, возможно ли, что конкретные комплексы человеческих групп зародились давным-давно и всё ещё разворачиваются.

Мы населяем настоящее, но, вероятно, мы воплощаем повторяющиеся паттерны ключевых событий, образовавшиеся тысячи лет назад. Возрождаем ли мы патологии давнишних ключевых культурных событий? В четвёртой части «Диагностического и статистического руководства по психическим болезням» указан список психопатологий человека. Возможно, должен быть такой же список психопатологий культуры [2].

Я смотрю на мужчину, болтающегося по стране, сохраняющего на заднем сиденье автомобиля тело умершего три дня назад животного. Он не может похоронить его.

Является ли он своей собственной проблемой, лежащей в настоящем, или речь идёт об изгнании, уходе из родного края и горьком странствии, начавшемся много лет назад? Поражён ли он коллективным недугом? Ожидает ли он какого-либо восстановления жизни или возрождения? Он рассказывает мне, что его изгнали из земель, принадлежащих ему по праву, а теперь Форд сломался. У Гильгамеша нет денег. Он не может прозябать здесь неделями. Практичным выходом будет убедить механика вернуть короля в дорогу. Иногда психологическая работа – это всего лишь немного инженерии.

Карта, каменные орудия и книга

Консультация Гильгамеша и его собаки произошла в пятницу утром, а сейчас ночь и варлпири спят. На столе передо мной собраны несколько предметов, с помощью которых я пытаюсь удержать эти ускользающие размышления на их цели. Книга, карта и два каменных орудия.

Книга

Книга «Уничтожьте дикарей» Свена Линдквиста перекликается с «Сердцем тьмы» Джозефа Конрада, исследованием безумия, охватившего Куртца, предводителя колониальной торговой экспедиции в Конго. «Сердце тьмы» раскрывает классический сценарий европейско-африканского апокалипсиса. Линдквист выделяет действия апостолов британской южно-африканской кампании и ключевую роль орудия европейского эмпирического успеха – ружья. Он поёт хвалебную песнь ружью – Энфилд, Мартин Генри, Маузер – и его невероятным способностям как инструмента, преодолевающего мышление, которое зависит от камня, стальных мечей и чернокожих божеств. «Уничтожьте дикарей» раскрывает скрытую идеологию коммерческих агентов девятнадцатого века, решавших уничтожить коренных людей всякий раз и повсюду, где это удобно торговле.

Карта

Я люблю эту карту. Это карта Среднего Востока, составленная британцами в начале 1990-х гг. Она принадлежала моему отчиму, В.С. Вентворту, политику. Он в свою очередь унаследовал её (и политику) от своего отца. Они добавили красные карандашные линии, пометили новые границы, установившиеся после Первой Мировой войны. Здесь есть карандашные границы Палестины, страны, ещё не переоткрытой как Израиль. Линии разделяют на части, разграничивают, разрубают племенные тропы и пути бедуинов, отметки верблюдов дают дорогу торговым путям и заправкам, прорезают кожу страны, доказывают комплекс Сета/Осириса. Необъяснимое стремление резать королевские тела на части.

Каменные орудия

Каменный нож из поселения аборигенов, выброшенный в красный песок. Изящно обтёсанный и достаточно острый, чтобы разрезать сухожилия и кожу кенгуру.

Пестик для измельчения семян. Тщательно сглаженный инструмент из кварцита, круглый и достаточно сбалансированный, чтобы умещаться в руке женщины-аборигена, работающей со ступкой и готовящей национальные зерновые пирожки.

Эти два пережитка охотничье-собирательной фазы, ушедшей всего пятьдесят лет назад; инструменты для разрезания и толчения возрастом от пятидесяти до пяти тысяч лет. Цивилизациябыла основана на подобных инструментах. Они непросто уживаются на столе рядом с картой Среднего Востока, книгой о ружьях и колониальной экспансии в Африке.

Поселения

Современный город Алис-Спрингс построен на месте события, описанного в мифе о насилии и собачьей драке. Серьёзный темнокожий человек нашёптывает детали, иногда прибавляя, что это событие всегда живо в этом месте. Ты не можешь сбежать от него, говорят они. Сновидческая история объясняет проблемы в городе, говорят они.

Довольно хорошо известно, что существует сложная сеть священных мест, вшитых в ткань австралийского континента. Основополагающее видение (мифическая история) для Алис-Спрингс описывает дикую собаку, которая приходит с юга и проникает через зазор в горной гряде. Она нападает на пса-вожака и насилует суку и щенков. Собачий бой принадлежит времени сновидений, и, таким образом, город и его жители переносятся в архетипические времена. Места влияют на людей.

Если места вызывают повторение связанных с ними историй в городах, подобных Алис-Спрингс, я размышляю, имеют ли всё ещё древние семитские и кавказские культурные места влияние на психику людей. В Шумерии, месте пребывания архетипического Гильгамеша, возможно, и нет мест, вызывающих повторение фундаментальных актов драмы Гильгамеша/Энкиду... высокомерия, противостояния, катастрофы, жалоб и исцеляющего поиска бессмертия... Может ли Ирак всё ещё находиться под властью комплекса Гильгамеша? Может ли целая страна до сих пор преследоваться нисхождением королевы Инанны в Подземное царство к недостойной смерти на крюке?

В каком смысле «спиралью ввысь, все шире и все выше» великие изначальные иератические сущности всё ещё кружат над Средним Востоком?[3] Всё ещё затягивают других в свой мифический круговорот?

Возможно, вещи такого толка случаются только в Австралии, стране, охваченной логикой Сновидчества/Тьюкурпа[4]. Но когда я смотрю на карту Среднего Востока, то прослеживаю поселения, выстроенные на старом леванском побережье. Финикия: Библос, Тир, Бейрут. И я вижу призраки старых историй, которые всё ещё происходят, и возможно серьёзный темнокожий человек не был бы удивлён, если бы события прошлого всё ещё проживались в этих поселениях. Феномен, известный как Иштар/Астарта/Адонис довлел над финикийской береговой линией. У Иштар был молодой любовник, который ушел на охоту не в то время, не в том месте и был убит дикими свиньями. Адонис пал. Что-то всё ещё убивает молодых мужчин на восточном побережье средиземноморья, а женщины и поныне воспроизводят древний ритуал похоронной песни. Что-то непрерывно формирует и уничтожает Ливан, особенно тех в нём, кто красив телом. Дикие свиньи стали железными танками. Является ли это культурным комплексом «скорби возлюбленных», который продолжает довлеть над разделённым войной побережьем? Кажется, это как раз то, что Сингер написал мне о культурных комплексах: «…повторяющиеся и автономные, они также противостоят сознательности и собирают опыт, который подтверждает их историческую точку зрения». Потеря молодых мужчин. Культурный комплекс Адониса?

Суббота

ДНК культуры

Я возвращаюсь к карте, чтобы сделать некоторые географические пометки для идеи психологической важности мест в древнем мире. Я отмечаю поселения, связанные во времени и пространстве. Связи также указывают, как части складываются в целое подобно аллелям, которые создают культурный геном системы, подобной ДНК.

Сновидческая система аборигенов опирается на географические связи, создавая своего рода невральную систему путей путешествующих женщин, мужчин, рептилий, млекопитающих и птиц, которые передвигаются по суше, под землёй и по небу. Их действия связаны с логикой ландшафта и повествования, что и поэтично и прагматично одновременно.

В мифологии Дионис, Осирис, Гильгамеш, Инанна, Деметра и другие великие герои-путешественники западной цивилизации путешествуют с целью созидания. Они сеют семена, вина, тайны, учат о жизни, смерти и пробуждении. Что-то действительно сплетает вместе территории от Нила до запутанного слияния Средиземноморья и Эгейского моря. От Чёрноморской/Каспийской семенной чаши и территорий Всемирного Потока к плодородной спирали Тигра и Евфрата. Есть пути, проходящие через Иран к каменным лингамам Гималаев, и оттуда – кто знает?..

Конечно, эти места отмечают прагматичные пути торговли и военных вторжений, и всё равно есть нечто поэтическое, что можно проследить через эту сеть поселений, которая также протягивается в воображении. У меня есть навязчивая идея, что в каждом большом поселении произошло некоторое отклонение, которое превратило культурную свободу в культурный комплекс. Полезно будет провести некоторое исследование связей между поселениями. Большинство текстов сновидческих песен культур наших праотцов могут быть рассмотрены таким образом, чтобы представить психологическое поведение современного мира в перспективе предков. Мы можем обнаружить множество первичных преступлений, как это сделал Фрейд в «Тотем и табу», но я подозреваю, что криминальная история цивилизации и близко не была настолько шаблонной, как мечтали западные антропологи-аналитики, склонные к эдипову комплексу, когда погружались в дарвиновские идеи.

Всё ещё очень раннее утро. Огонь ещё тлеет, а полицейская сирена беспокоит сон пьяных у русла реки. Утренний ветер играет страницами Стрилоу «Песни Центральной Австралии» [5]. Я чувствую, что ночью духи наставляли меня, как осознавать мою собственную культуру, будто что-то важное было забыто. Мне сказано отказаться от попыток понять местную культуру. Дела аборигенов меня не касаются, хотя граница между культурой аборигенов и моей собственной – действительно моя вотчина. Я живу на ней. Но сначала я должен встретиться с чем-то, что возникло во мне. Как и токсикоман, который потерял контроль над разумом, я лишился целостности самим актом отделения других от того, что им принадлежит.

Пожилой мужчина, пришедший из западной пустыни, сидит, шевеля угли, напевая кусочки традиционной песни. Он делает так время от времени. Он приходит и садится, или просит подбросить его, или занять пять долларов и упоминает что-то, отчего у меня в голове щёлкает и внезапно появляются новые мысли. Пожилой мужчина напевает песню об орле, охотящемся за мышами. Ну, не за мышами, если быть точным, но за историями. Мужчина говорит мне следить за моими мышами. А потом смеётся.

Полагаю, все эти разговоры о древней истории – всего лишь способ сказать, что коллективное бессознательное сформировалось в череде встреч на остановках грузовиков на длинном шоссе, идущем через время. И я бы хотел знать, что происходило на каждой из этих остановок. А грузовики из прошлого всё ещё продолжаю приходить.

Вечер субботы

Или «Здесь ковбой уезжает прочь» [6]

Я имею дело с последствиями действий, которые Конрад и Линдквист описали как уничтожение людей без души – «чёрных». Сеть комплексов расстройств выросла как последствие психопаталогии колонизации. Служение богу и подчинение Аллаху становится оправданием использования Мартина Генри как агента. Нет ничего нового в том, чтобы отмечать это. Но для психолога вопрос состоит в том, чтобы отметить, как такие культурные процессы влияют на психолога и его пациентов подсознательно. Как справедливость становится террором. Как обычный, кроткий, христианский народ Австралии невольно ввёл невыразимую депрессию и психическое расстройство в тихие, скромные, живущие в пустынях племена – и страдает от последствий этого, как от цепной реакции.

Я возвращаюсь домой после вечернего визита к другу, который сейчас находится в изоляторе психиатрической клиники. Девятнадцатилетняя девушка-абориген поймана в каннабиоидную гидропонную перегрузку – психоз, вызванный каннабисом. Эти люди выживали в пустыне тысячи лет. У них никогда толком не было наркотиков, и сейчас наркотики из Азии поражают их, как чума.

Перед глазами встаёт момент, когда Эдип подходил к Фивам. У сфинкса с собачьим лицом есть для него новая загадка. Она произносит список названий, требуя, чтобы он определил их состав, действие и назначение: «Амфетамин, морфин, толуол, бензол, этанол». У Эдипа теперь есть степень по психиатрии. Он уверенно отвечает на её вопросы и проходит в спальню королевы.

Девушка в клинике не в себе. У неё закатываются глаза, она обхватывает живот, говоря: «Мне больно». Она смотрит с глупой мольбой, как животное, которое знает, что оно поймано и ожидает смерти. Она слышит голоса, которые подтверждают, что она «плохая девочка». У неё есть белое пластиковое распятье – оно висит на её бархатной тёмной шее, чётки и белая форма с гербом, которая привлекает внимание медсестёр. Тереза многие годы вдыхает пары бензина. Она отмахивалась от уговоров матери бросить это дело. Её младший брат и молодой муж преданно лелеют баночку с топливом, игнорируя все срочные дела и призывы остановиться. Эти трое молодых людей выглядят преданными идее саморазрушения духа и его вместилища, что произошло вследствие сдвига культуры отношений к желанию простого единственного объекта – жестяной банки с парами топлива. Это скорее не суицид, а отречение от ответственности быть человеком. Их направляет сила судьбы, которая не воспринимает инсайт как способ освобождения от управляющей неизбежности. Автономной, настойчивой, повторяющейся.

Возможно, это проявление вошедшей в культуру травматической памяти, но памяти не о чётко определяемом событии или конкретной войне [7]. Сводящий с ума, глубоко непостижимый момент – это потеря доступа к первичным ментальным процессам. Я имею ввиду – в цепи бытия произошёл взрыв. Эта отрешённость – то, что случилось с местным сознанием, оторванным от фундамента родной страны.

Пыль и музыка кантри катятся через потемневшие улицы в районе, где стоит дом Терезы. Сообщество аборигенов такое же, как и многие другие – плохо продуманное, плохо построенное, плохо обслуживаемое, подходящее для идиосинкретических героев и миссионеров одной или другой идеологии, выражение патологии австралийской психики. Договор с Иисусом, высказанный в проповедях о спасении и вечности, не оставил большого отпечатка на Терезе, и несмотря на сотни похорон, которым она была свидетелем, призрак смерти не удерживает её от токсикомании. Голос бабушки уносится вместе со сдутыми ветром пластиковыми пакетами. Нет никакого смысла в этом недавно появившемся кошмаре. Ничто не останавливает её кайф. И распад личности.

И алкоголь продолжает прибывать в город, минуя запрещающие знаки на обочине. Её собственные дяди и кузены привозят, продают, пьют его и убивают им. Полиция делает, что может. Глава племени настаивает, что это «семейная проблема». Он отворачивается, пожимая плечами, и продолжает петь кантри и западную музыку. «Неудовлетворённая любовь» – вот его послание и объяснение. И он прав. Трагедия здесь разворачивается не вокруг массовых конфликтов и жестоких вторжений. Это переживание самораспада через последовательную утрату чувственных связей с семьёй, страной и комплексом культурных практик. Человеческая психика склонна обрабатывать собственное подсознательное. Созерцать ход первичных процессов. Коренные австралийцы выработали поэтичный способ делать это в отношениях со страной – они «видели во сне» землю, а земля «видела во сне» их. Когда форма обработки психической и духовной жизни индивида утрачена, психическая целостность беспомощно распадается.

У девушки в изоляторе клиники нет конкретного представления о том, что тревожит её, как нет его у её матери и, возможно, у меня. Непосредственная причина её временного психотического срыва – это передоз каннабисом. Но каннабис не может быть единственной причиной, что-то в культурной доле мозга позволяет ей психический распад. Оно приветствует его. Что-то в её культурном сознании недостаточно её защищает. Её психическая иммунная система истощена. И таким образом множественные срывы индивидов достигли критической массы, чтобы стать полноценным культурным комплексом. Что происходит в этой стране? Это точка столкновения между культурами местных и поселенцев, на которой мы видим проявление встроенных комплексов и, возможно, развитие нового комплекса. Самостоятельного, бессознательного, сильного и неподчиняющегося вмешательству рационального.

Это наследие Британской Империи и царства Иисуса в Центральной Австралии. Страна чужой нации, которая по факту исполнила желание европейцев девятнадцатого века истребить всех тех, кого считали не имеющими души.

Каменные орудия и части тела

Варлпири вернулись и все готовят, общаются, рассказывают истории и хорошо проводят время. Я достаточно сказал об опустошительных ружьях Линдквиста. Я касаюсь животворящего пестика, которым размельчают местные семена для этих маленьких, готовящихся на углях пирожков. Я помню времена, когда с радостью ел хлеб, и хвост кенгуру, и мясо ящериц, приготовленные на огне местной семьи.

Эволюция орудий труда – это каркасная нить в сети нашей культурной истории. Инструменты, использующиеся для подобных действий, не обожествляются как таковые, но на протяжении веков наше сознание как-то связано с ними. Нож, дробильный камень, чаша, огонь. Инструменты формируют наше сознание также, как мы формируем их.

Полагаю, это был Леви-Стросс – тот, кто связал действия первичных структур сознания с действиями первичных символов: с частями тела – вагиной, грудью, пенисом, животом, ртом и ухом, конечностями, внутренностями, кровью и другими жидкостями тела. Возможно, разрешить тайну формирования культурного комплекса можно, если начать с того, как основные части тела взаимодействуют друг с другом для создания ментальных событий; отметить, как работает воображение и как в нём воспринимаются основные части тела; как части тела взаимодействуют с острыми предметами и первичными инструментами – сетью, горшком, оградой, лодкой и т.п. Насколько я могу судить, все культуры формируются вокруг ограниченного набора эффективных инструментов. Эти инструменты используются, чтобы делать вещи с и для людей очень конкретным образом.

Изучить структуру культурного комплекса вероятно будет возможно, если проанализировать, каким образом инструменты служат ему: то, какое отношение имеют к телам, как их собирают, разбирают, прячут, обнаруживают, вырезают и восстанавливают. Как, например, пестик используется для изготовления муки, и вдруг, внезапно, перемолотыми становятся люди. В голове что-то щёлкает, и вот уже человеческие тела воспринимаются семенами, и увековечивается иллюзия того, чтобыть перемолотым – это хорошо, что каким-то образом угнетение –и раздавленность – это и есть забота.

Во дворе разожгли огонь. Тьма собралась вокруг дымящихся поленьев железного дерева. Несколько человек завернулись в одеяла. Кто-то говорит о Млечном Пути. В мягкой тишине тревожный город посреди пустыни засыпает и превращается в нашу версию Уэльской деревни Дилана Томаса, «Под сенью млечного леса». Сегодня падают звёзды, и я вспоминаю Энкиду, прилетевшего на метеоре, чтобы в конце концов сразиться с заносчивым королём Ирака, Гильгамешем.

В тёмном пустынном лагере в полночный час человек, которого я знаю и противоречиво люблю, убил свою тёщу. Он схватил топор в пьяном угаре и пошёл искать жену. В темноте он споткнулся о потухший костёр и увидел спящую фигуру, завёрнутую в одеяло, принял её за жену и ударил насмерть. Когда его освобождали из тюрьмы, он потрясённый, но сейчас трезвый задал вопрос: «Что заставило меня это сделать?» «Что такое в алкоголе заставило меня убивать?».

Я отвечаю: «Что в твоём сознании позволяет тебе убивать, да ещё и таким образом?» Я вижу борьбу в его глазах. Мы смотрим друг на друга в напряжении. И я добавляю: «Что в нашей голове позволяет нам идти с топорами к нашим спящим женщинам и убивать наших тёщ?»

Из каких странных частей человеческого разума происходят эти повторяющиеся, автономные акты насилия?

Утро воскресенья

Охота

Утро воскресенья: чашки с чаем, крошки белого хлеба, втоптанные в песок, одеяла сложены в стопку и царит суета, так как другая часть семьи появилась во дворе. Никто не предупредил нас, что они придут, и мы планировали заняться совсем другим. Не всегда дела обстоят так, как сейчас. Возможно, потому что сейчас люди приходят, чтобы сказать что-то Тому Сингеру. Они пришли без одеял, еды, денег и каких-либо договорённостей о том, как именно они преодолеют четыреста километров до дома, если только Тойота, принадлежащая земельному совету, не подберёт их, возможно, во вторник. Путешествие налегке целиком зависит от традиций страны. Аскет полагается на милостыню и храм Дхарамсала. Здесь путешественники полагаются на семейные обязательства, бетонные полы, еду от кого-то ещё... Это бесконечная зависимость.

Во дворе собралось около двадцати человек: темнокожие, белые дети, мужчины, женщины. Моя семья хочет сходить на пикник, и все заняты тем или другим. Они милосердно оставляют меня одного, чтобы я мог закончить своё эссе, и я пребываю в блаженном спокойствии целый час, а затем настаёт середина утра. Рэйчел Джура, Памела и двое детей заходят через ворота. Им хватает одного взгляда на пепел костра, котелок, одеяла и мусор, чтобы прикинуть, сколько и кого в этом лагере и безопасно ли им входить. Они думают пойти на охоту на дикобраза, или ящерицу, или медовых муравьёв. Охота здесь популярна.

«Давай же, Джунгарай, – говорили они, – возьми нас».

«Окей, – сказал я, – но мне нужен мужчина для компании, я возьму Амоса». «Хорошо, – сказала Рэйчел, – а потом мы пойдём к ручью, где твоя жена». «Хорошо», – соглашаюсь я, и еду на Тойоте к дому Амоса. Он выходит из домика, стоящего в тени. Амос – плотно сложенный, бородатый, патриархальной внешности. Мужчина, разбирающийся в политике и истории. Человек из средней Европы и Израиля, немного сутулый, как и все мы в этой пустыне. Я хочу поговорить с ним о старых поселениях и европейской истории. Он с охотой соглашается и поднимается вместе с сыном в кабину, занимая места рядом с двумя детьми варлпири, Дингдонгом и Ренатой.

Позже на песчаном берегу, Рэйчел собирает детей темнокожих и белых, и начинает рассказывать им историю о кенгуру/малу. Как самец кенгуру путешествовал с севера на юг в Улуру. Путешествие занимает нейральные пути Рэйчел с такой же легкостью, с какой перчатка Королевы Виктории подошла для управления империей. Рэйчел пережила империю королевы Виктории, активно используя ресурсы, которые слуга королевы (британец) принёс ей. И я один из этих ресурсов.

Рисуя на песке перемещение зверей, она рассказывают детскую истории. Я знаю, что у этих сказок есть более глубокие смыслы, включающие инцест, убийство и сражение. С некоторой мечтательностью я воскрешаю в своём сознании географию Европы и пути подобных мифических, отчасти животных, отчасти божественных сущностей. Я знаю и детские версии, и более глубокие, полные убийств и возрождений версии, рассказываемые зрелыми, прошедшими инициацию взрослыми. Драмы Трои, Фив, Сциллы, Калипсо и Цирцеи. Убийства и возмездие Ореста, Электры, Эдипа, Антигоны и Медеи. Действия Сибиллы, Адониса, Изиды, Осириса, Сэта и Гора и их супругов; пре-египетскую Африку, Тассилин-Адджер, Красное Море, Вавилон, Всемирный Потоп, Арарат, Чёрное море, и открытие яблок, винограда, земледелия и виноделия, матриархальные поселения, Чатал-Хююк, конные вторжения против пеших и лучников. Думузи, Иштар, Гильгамеш, Урук, Ахура Мазда, Зороастр, Шива, Брахма. Рамайяна. Братья Молний и Сёстры Ваувалак. Утренняя Звезда и Млечный Путь.

Можно вспомнить много имён. У нас есть свои песни. Они прошли долгий путь, соединяясь, несмотря на границы и преходящие империи. Я слышал и видел множество этих зашифрованных посланий о людях и природных явлениях, которые описывают, помнят и создают нас. Подобные процессы делают нас людьми на ментальном уровне. Но какое это всё имеет отношение к нашему поколению и глобальному экономическому порядку?

Я пытаюсь объяснить это Амосу, сидящему рядом с нами на песке, пока Рэйчел бормочет детям о кенгуру. Я всё ещё пытаюсь ответить на вопрос о природе культурных комплексов и покончить с этим до конца этих длинных выходных. Я ищу способ открыть археологические корни системы культурных комплексов. Аборигены достаточно часто говорят, что сновидчество не произошло из умов людей. Люди – это хранители и, возможно, воплощения того, что существует в географических местах. Именно места создают и преображают человеческий разум. Священные места направляют и контролируют жизненную силу племенной нервной системы.

Пока Рэйчел картографирует на песке пути кенгуру к Улуру, я рисую для Амоса – который является евреем и, возможно, в силах это понять – череду мест в ключевых точках через древнюю территорию Европы и Среднего Востока.

«Вероятно, – говорю я, – они заставляют современного человека вести себя определённым образом. Иерусалим делает это даже сейчас. Что такого зашифровано в Иерусалиме? Это место столь активно из-за того, где оно находится или из-за Яхве, Моисея, Иисуса, Мухаммеда и прочих, вершивших здесь свои чудеса и оставивших след божественного сияния?»

Я говорю Амосу: «Возможно, мы можем избавиться от красных карандашей и отметить европейские/семитские священные места. В каждом из этих мест может быть сосредоточена архетипическая драма, которая сделала нас людьми и при этом продолжает заставлять нас вести себя согласно определённым, сложившимся паттернам созидания, расчленения, объединения, исцеления и так далее. Возможно, именно так мы получим систематическую сеть культурных комплексов».

«Что ж, – отвечает австралийский еврей, – римляне переселяли племена, чтобы контролировать сопротивление внутри них. Они достаточно хорошо знали, что источник сопротивления – это связь со страной и память о племенной истории, запечатлённой на определённой территории. Места могли быть ненавидимы или любимы, так или иначе они принадлежали кровному наследию жителей. Перемести людей из их дома, и ты сломаешь их сопротивление. Но ты так же можешь улучшить их память». Амос говорит, поглядывая на Рэйчел и детей, заинтересованных её историей: «Память живёт так долго, пока есть поколение, готовое слушать. Римляне и их арийские последователи в нацистской Германии и сталинской России, и в Британской Северной Ирландии, и в Британской Австралии преуспели в создании намеренного культурного слома путём переселения людей с их земли. Все оказались уязвимыми, кроме, вероятно, цыган и евреев. Эти научились использовать свою культурную память в особой манере странствования. Но для многих аборигенов память действительно зашифрована в определённых местах. Оказавшись вдали от этих мест, они могут забыть, кем являются. Тяжело носить страну с собой. Именно это сейчас и происходит, не правда ли? Разве не расстройство памяти вызывает болезнь, которая поражает меня, и тебя, и Рэйчел, и токсикоманов?

Местные австралийцы – жертвы собственной системы. Сейчас правительство выделяет средства, чтобы исправить психологический урон. Разумеется, неумело, ведь это их подсознательное намерение. Так или иначе, места (которые на самом деле существуют в сознании, а не вне его) превратились в товары, как Улуру».

Я добавляю: «Эти культурные процессы реализуются большими парнями, чьей психологической целью стал слом и ассимиляция маленьких людей. Это вид каннибализма. Каннибализм – это культурный комплекс американцев, я полагаю. Это обратная сторона материнских утверждений заботы о мире и свободе».

«Возможно, – говорит Амос, подбрасывая дров в огонь, на котором готовится еда. – Но переселение людей и переработка мест в коммерческие объекты может также стимулировать память. Моя семья – это поляки и евреи. Мы привыкли, что нас едят, так что придумали способы, как стать невкусными и сохранить нашу целостность, и это делает нас неперевариваемыми для каннибалов. Мы можем жить в желудках господствующих наций, но они не питаются нами. Кошерная пища существует для того, чтобы напоминать нам не быть съеденными. Ваша Королева Виктория забрала нашего бога, Яхве, и тоже превратила его в отца каннибалов. Поэтому главная христианская церемония состоит из поедания тела сына. Королева сказала – на языке символов – хорошо быть съеденным нашим Богом-Отцом. Это любовь. Именно так Африка была съедена европейцами-христианами. Главный культурный комплекс заключается в пожирании других людей. Их страны. Всё это – о еде».

Амос – хороший повар – готовит обед, пока рассказывает всё это. Женщины вернулись с охоты и несут на съедение двух больших варанов. На их лицах широкие улыбки удовлетворённости, когда они опускаются на песок и начинают разделывать варанов.

Амос продолжает размышлять: «Больше семей аборигенов придут к тебе во двор без еды и денег, находясь в статусе беженцев. Это демонстрация отчаяния, которая проникает тебе под кожу, как и задумано. Вы сделали их беженцами в своей собственной стране и лишили их источников пищи. Логически вы должны взять на себя ответственность и кормить их. Если вы не можете сделать это, вы должны уйти. Потому что вы британцы и пойманы в британский культурный комплекс. Британский комплекс никогда не имел ничего общего с радостью жизни; вы ничего не знаете о том, как любить других людей. Ты прав, Британская Империя – это каннибализм и плохо приготовленные блюда на столах в положенное время».

Женщины закончили с варанами и бросили их на горячие угли, чтобы испечь. Их маленькие когтистые лапки сворачиваются от жара. Дети в восторге.

«Что касается немцев и русских, которые охотятся на нас, – говорит Амос, – мы, поляки, так проголодались, что забыли о своих желудках. Мы стали поэтичными, в то время как русские стали параноиками и алкоголиками, говорит он с усмешкой. И то, и другое – лишь способы игнорировать реальность собственной трусости. У нас не осталось нашей страны и нечего защищать, так что нет смысла быть параноиками. Но так как я и еврей тоже, я нахожусь в противоречивых обстоятельствах. Мне есть, что защищать в Израиле».

Я добавляю: «Здоровый человек – скорее не тот, кто истребил свои противоречия, но тот, кто смог извлечь из них пользу и включить их в свою ежедневную жизненно необходимую деятельность» [8].

Лишённый дома еврей/поляк/австралиец смотрит на сосиски барбекю, поджаривающиеся рядом с варанами, два вида мяса, готовящиеся на одном огне. «Так или иначе, – говорит он, – политика угнетает, почему бы не исследовать поэтическую историю человечества. Если тебя интересует, как конкретные видения полностью изменяют человеческое поведение, – улыбаясь, говорит Амос, поглаживая бороду, – тебе следует посмотреть «Хазарский словарь» [9]. Мы можем спасти себя воображением».

Ночь на понедельник

Длинные выходные позади, ящерицы съедены. День и ночь прошли. Ко мне во двор приходят и уходят люди... Варлпири ушли, пепел остыл, в холодильнике пусто, в доме не осталось еды.

Том Сингер задал мне сложные вопросы. Я сидел на своём заднем дворе и пытался понять, что происходит рядом с моим домом. Я поймал только настроения, потому что я чувствую незамеченный культурный комплекс, ползущий по Австралии, но он состоит из замутнённой пустоты разума, отречения, отрицания и сомнамбулизма тёмнокожих людей. Он не настолько драматичен, как повторяющиеся, возрождающиеся к жизни драмы Среднего Востока. И в нём также нет героизма, присущего американской иллюзии поиска себя. Австралия – это страна в тисках заката колониальной эпохи. Всё выглядит приятным. Нет ничего существенного, чтобы беспокоиться, утверждаем мы. Кроме беженцев на границе и террористов в воздухе. Мы верим, что мы индивидуалисты, но мы уже проглочены сущностями большими, чем мы сами. Это культурные комплексы. Мы сидим в их желудке, но не можем понять, кто или что нас съело.

Старый Форд припаркован на окраине Алис-Спрингс с человеком на переднем сиденье и мёртвой собакой на заднем, психолог и полицейский разговаривают с ним. Другой пёс из времени сновидений идёт рысью по битой асфальтированной дороге с юга. Он проникает через зазор в ограде и направляется в город. Он нюхает ветер. Готовится битва. Она всегда будет готовиться. И он всегда будет проходить через дыру в ограждении. Мифический пёс переживёт поколения людей.

Благодарности

Все события и люди в этой истории реальны. Некоторые изменения в именах и деталях были внесены в интересах безопасности и благоразумия.

С благодарностью, признанием и, вероятно, извинениями ко всем, кто принимал участие в нашей жизни на заднем дворе в эти выходные. Это эссе посвящено Бэрри Куку, Уолли Джунгараю Моррису и их семьям.

Примечания

[1] Шоссе Стюарта. Это шоссе, пересекающее Австралию, начинается в Аделаиде, Южная Австралия, и идёт до Дарвина. Оно протянулось путями древних афгано-пакистанских погонщиков верблюдов, чья дорожная система открыла засушливый Центр. Шоссе проходит через сюрреалистичный подземный город Кубер-Педи, напоминающий Капподокию, и таким образом сворачивает к Улуру, известному камню, а затем к Алис-Спрингс.

[2] «Диагностическое и статистическое руководство по психическим болезням» – это диагностический справочник, настольная книга психиатра, которая категоризирует и даёт примеры случаев психиатрических расстройств, призванных значительными большинством блюстителей профессии. Изложенные критерии описывают, какие состояния принимаются как индивидуальные или биомедицинские доказательства диагноза психического здоровья и какие способы лечения рекомендованы. Культурный справочник такого рода мог бы возбудить интерес фармакологических компаний, потому что они бы могли предложить разные вариации психотерапевтических медикаментов на экспорт в разные страны, чтобы разрешать их культурные патологии.

[3] Цитата из стихотворения У.Б. Йейтса «Второе пришествие» в переводе Б.Л. Пастернака.

[4] Тьюкурпа - это слово, использующееся в некоторых диалектах центральной пустыни для существования, активности и феномена более известного как "сновидчество". Психологически Тьюкурпа – это основа бытия местных жителей. Её структура – это обширно действующая сеть географических песнопений, рассказывающих о действиях и мыслях мифических сущностей, чьё присутствие признаётся живым и активным. Это сложная система владения, обрядности, прав и обращений к Тьюкурпе. С точки зрения аборигенов христиане, евреи, мусульмане, индуисты и т.д. – все они имеют собственную Тьюкурпу, в своей основе сотканную из комбинаций реально существующих поселений, событий, онтологических посланий и основ закона. Тьюкурпа влияет на сознания. Восприятие того, как Тьюкурпа работает с разумом, жизненно важно для понимания жизни австралийских аборигенов во всех вариациях и "отклонениях". Понимание Тьюкурпы может помочь европейцам, американцам и новоявленным исламистам понять, как и почему они массово ведут себя в соответствии с укоренившимися предсознательными культурными комплексами.

[5] «Песни Центральной Австралии» – это ключевая работа Т.Д.Г. Стрилоу, австралийского антрополога, сформулировавшего точку зрения, что песни и церемонии народа Аранда имеют такую же культурную ценность, как основополагающий эпос и песни европейской цивилизации, такие как "Исландская сага" и мифы Древней Греции.

[6] Название песни Джорджа Дрэйка в стиле кантри.

[7] Концепция входящей в культуру травматической памяти была разработана Расселом Мерсом. Моё упоминание о ней, основано главным образом на диалогах с Глендой Клогли и Леоном Печковским.

[8] Из работы Мориса Мерло-Понти, процитировано Барри Хиллом в 2002 году.

[9] «Хазарский словарь» – это таинственная книга проистекающая с Балкан. Настоящий автор неизвестен.

Источники

American Psychiatric Association (1996) Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (DSM-IV), Washington, DC: American Psychiatric Association.

Hill, Barry (2002) Broken Song: T.G.H. Strehlow and Aboriginal Possession, Sydney: Random House.

Singer, T. (2002) ‘The Cultural Complex and Archetypal Defenses of the Collective Spirit: Baby Zeus, Elian Gonzales, Constantine’s Sword, and Other Holy Wars’, San Francisco Jung Institute Library Journal, 20(4): 4–28.

Strehlow, T.G.H. (1971) Songs of Central Australia, Sydney: Angus & Robertson.

Другие главы перевода

17
1. Младенец Зевс, Элиан Гонсалес, меч Константина и другие священные войны (с уделением особого внимания оси зла)

3 апреля 2014 г.

2. Введение

8 июня 2016 г.

3. Глава 1. Жаклин Герсон Малинчизм: предательство родины

8 июля 2016 г.

4. Глава 3. Долгие выходные: Алис-Спрингс, Центральная Австралия. Крейг Сан-Роке

7 декабря 2016 г.

5. Глава 4. Джозеф Хендерсон Бег за награду

3 июня 2018 г.

6. Глава 6. Луиджи Зойя Травма и насилие: развитие культурного комплекса в истории Латинской Америки

3 июня 2018 г.

7. Глава 7. Постмодернистское сознание в романах Харуки Мураками: зарождение культурного комплекса Тошио Каваи

3 июня 2018 г.

8. Глава 8. Денис Г. Рамос Коррупция: симптом культурного комплекса в Бразилии?

3 июня 2018 г.

9. Глава 9. Эндрю Самуэлс Что значит быть на Западе?

3 июня 2018 г.

10. Глава 10. Эли Вайсттаб и Эсти Галили-Вайстаб Коллективная травма и культурные комплексы

3 июня 2018 г.

11. Глава 11. Зажги семь огней — постигни семь желаний

6 июля 2018 г.

12. Глава 13. Культурный комплекс, действующий на пересечении клинической и культурной сфер

6 июля 2018 г.

13. Глава 14. Изучая расизм: клинический пример культурного комплекса

6 июля 2018 г.

14. Глава 15. Клиническая встреча с культурным комплексом

6 июля 2018 г.

15. Глава 16. Убунту — вклад в цивилизацию вселенной

6 июля 2018 г.

16. Глава 17. К теории организационной культуры: Интеграция другого с постюнгианской перспективы

6 июля 2018 г.

17. Глава 18. О политике индивидуации в Америках

6 июля 2018 г.

  class="castalia castalia-beige"