Перевод

Творческая жизнь

Освобождение души от страха

                                               Творческая жизнь

       
Укрепление нашей способности души, осознание огромной силы страха в мире, жизнь по велению сердца, защита нашего сознания от появления двойников, развитие воображения—все это открывает путь к любви. Тем не менее, можно спросить, как можно определить, когда такие усилия начинают приносить плоды? Они приносят свои плоды с того момента, как мы начинаем хоть немного изменять наше воображение. Этот сдвиг начинается, когда наша встреча со страхом превращается из бремени в средство, с помощью которого мы делаем мир святым. Страх оскверняет, оскверняет, проклинает мир и в конечном итоге стремится его разрушить. Однако при осознанном подходе страх побуждает нас посредством наших внутренних способностей воображения создавать что-то прекрасное. Вот почему наша позиция по отношению к страху должна быть скорее нейтрализующей, чем разрушающей.
        Хотя любовь может создать новый мир и эффективно нейтрализовать силу страха, она может сделать это только косвенно, через красоту, которую она вдохновляет. Красота, которая здесь будет определена как акт художественной жизни,—это любовь, сделанная видимой в мире. Творческая жизнь заключается в развитии способности проявлять через наши действия и отношения силу души и духа в мире и для мира.

                                      Через любовь к красоте

       Сдвиг нашего воображения от борьбы со страхом к принесению любви в мир происходит не из-за ощущения меньшего страха в мире, а из-за восприятия большего количества красоты. Уродство—это полотно, которым страх покрывает мир, поэтому, если мы хотим противодействовать его присутствию, мы должны соединиться с красотой. Работа над осознанием центрального значения любви через страх приводит нас к красоте так же естественно, как темнота ночи ведет к сиянию зари.
        Красота—это обширное понятие, поэтому мы должны подходить к ней, рассматривая, как она функционирует, а не пытаясь определить ее природу. Она функционирует, прежде всего, как вопрос, вызов воображению для понимания глубины душевной жизни. Как только мы избавимся от потока страхов, которые удерживают нас в тесном контакте с уродством, мы обнаружим в сердце пространство, которое отзывается вопросом: почему я здесь? Пока мы напуганы, вопрос не может быть услышан, но если мы внимательно прислушаемся, то сможем почувствовать задаваемый вопрос так же четко, как биение наших сердец. Этот вопрос—внутренняя точка зрения, с которой исходит возможность творческой жизни.
        Как нам ответить на этот важный вопрос? Быть живым так много значит для каждого из нас. Можем ли мы это отрицать? Что ж, некоторые люди будут. Обстоятельства их жизни могут заставить их сказать, что они не хотят здесь находиться. Это говорящий через них страх. Поскольку страхи преобладают в душе, люди больше не испытывают жажды жизни. Избавьтесь от этого страха, пусть даже немного, и радость вернется.
        Может ли быть ответом признание того, что мы здесь для обретения счастья? Глупая затея, ведь наше счастье всегда будет мимолетным, особенно если оно зависит от материальных желаний. Возможно, мы считаем, что пришли сюда, чтобы подготовиться к загробной жизни. Однако мы не можем забывать, что теперь мы— существа Земли, и наша жизнь здесь также должна иметь смысл. Возможно, мы здесь, потому что мы нужны Земле. Если мы начнем с того, что соответствует нашим чувствам, если мы сможем присутствовать в моменте, мы сможем воспринимать Землю как святое место. Если мы стремимся к красоте в этом направлении и трепещем перед всем, что нас окружает, любовь начинает находить свою большую цель и осуществление.
        Наше воображение необходимо, чтобы увидеть, что все, что мы делаем, должно увеличивать красоту, которая нас окружает. Все коренные народы живут на Земле с таким уважением к природе. В таких культурах Земля не рассматривается как собрание одушевленных существ и неодушевленных предметов. Вместо этого признается, что все вещи имеют свою собственную душу и дух, свою собственную личность. Такое понимание не является регрессивным; оно возникает естественным образом из акта высвобождения любви в мир. Но наша задача—найти свой собственный способ проникнуться красотой. Как бы мы ни восхищались другими культурами, мы не можем повторить их усилия.
        Путь к красоте лежит в усилиях, которые мы прилагаем, чтобы привлечь святое в том виде, в каком оно существует вокруг нас. С этой точки зрения красота—это активное присутствие, то, к чему мы призваны, а не пассивный объект, ожидающий, чтобы мы оценили его. Поскольку слово «красота» не сводится к одному значению, мы должны начать с расчистки пути к пониманию его. Хотя наша основная забота не будет связана с искусством, эстетикой или красотой мира природы, тем не менее, мы можем узнать что-то важное о творческой жизни, описав определенный центральный аспект всех видов красоты.
        Давайте сначала рассмотрим красоту мира природы—красоту заката, радуги, поля желтых цветов, бегущего по лесу оленя, величие заснеженной горы. Когда вещь кажется красивой, это происходит потому, что она принадлежит целому. Природный мир функционирует как единое целое, и каждая вещь занимает в нем свое место. Если вы видите поле из желтых цветов, то в контексте пейзажа; этот пейзаж, в свою очередь, существует по отношению к другим ландшафтам; и голубое небо над головой не заканчивается на границах поля. Если вы пойдете в поле, срежете букет цветов и отнесете их домой, они все равно будут принадлежать пролившемуся на них дождю, земле, которая их кормила, и насекомым, которые разносили их пыльцу. Красота проистекает из этих более широких отношений, а не от конкретного объекта. Если мы с трепетом отреагируем на льва в зоопарке, это будет лишь призрачным отражением красоты льва в его естественной среде обитания. Мы с трудом осознаем это, но это так.
        И ваза с цветами, и лев в зоопарке взяты из среды обитания. Их красота не исчезает полностью, потому что они все еще здесь, в этом мире, и принадлежат целому. Но они могут потерять свою красоту, если к ним не подойти с уважением к их контексту. Мы чтим цветы, расставляя их—акт художественного воображения, который может добавить что-то к их красоте или уменьшить ее, если наши композиции непродуманны.
        Таким же образом люди являются частью целого. Мы существуем в контексте, который включает в себя абсолютно все. Хотя мы действуем как личности, мы не изолированы. Мы неразрывно связаны с другими, с миром и с космосом в целом. Даже наши тела существуют только как связующее звено отношений; это место, откуда мир открывается для нас. Мы связаны с воздухом, с растениями и животными, с другими людьми, с солнцем, луной и звездами.
        Наше чувство индивидуальности возникает вполне естественно с появлением сознания эго. Только когда страх появляется, чтобы ожесточить и кристаллизовать наше чувство обособленности, эта индивидуальность начинает ощущаться как изоляция. Если мы представим себя не более чем сложным объектом, помещенным на сцену мира, мы потеряем те самые связи, которые поддерживают жизнь души. Хотя логически можно представить себе человека в такой изоляции, это не плодотворный способ жить в мире.
        Мы все время полагаемся на чувство целого. Например, значение этого предложения не может быть определено из значения каждого слова, взятого отдельно. Значение предложения проявляется только тогда, когда слова читаются по отношению друг к другу; Таким образом, значение каждого слова зависит от всего предложения. Точно так же, когда мы просыпаемся утром, мы являемся частью целого мира, хотя мы ощущаем значение этого мира только через взаимосвязь его многих частей. Когда мы обнаруживаем значение целостности, целое, в свою очередь, становится аспектом нашего восприятия частей. Это образное сознание восприятия частицелого является ключом к переживанию красоты.
        Искусство отличается от красоты природного мира. роизведение искусства существует полностью само по себе. Некоторые могут сказать, что произведение искусства существует только в контексте всех других произведений искусства, подобно тому, как цветок в поле существует по отношению ко всем остальным объектам природного мира. Это не так. Картина, например, представляет собой законченный, уникальный мир. Это знает каждый настоящий художник. Художник не может рисовать части картины изолированно—он или она должны рисовать, имея в виду все изображение. Начинающему художнику трудно это сделать, потому что для этого требуется другой способ сознания. Художник делает один мазок за раз, но окончательная картина состоит не только из скопления этих частей. Настоящий художник знает, когда он сделал неправильный мазок кисти; он понимает, когда он начал рисовать только дерево, а не пейзаж. И хотя целостность уже существует в природном мире, в произведении искусства она должна быть создана.
        Представление о том, что целостность или красота существует только в трансцендентном царстве, противоречит тому, как на самом деле творят художники. Искусство—это не вопрос воплощения в реальность царства воображения. Художник берет реальное и придает ему образную форму. В искусстве образное не становится реальным; реальное становится образным. Художественный образ не существует отдельно от чувственного представления самого себя.
        Искусство не существует для простого развлечения, и когда оно пытается служить это цели, то наступает в упадок. Через искусство мы испытываем духовное наслаждение от присутствия чего-то совершенно чувственного. Такое художественное явление удовлетворяет, потому что это одновременно чувственный объект и воображаемое проявление душевных и духовных качеств. Красота в произведении искусства всегда есть нечто настоящее и прямое. Искусство не просто указывает нам на красоту; поскольку оно сенсорно, то напрямую связано с царством души.
        Большинство теорий художественного творчества путают импульс искусства с импульсом религии. Они подходят к художественному творчеству так, будто бы оно было основано на откровении либо свыше, либо из внутренних глубин души. Если бы это было так, произведение искусства никогда не могло бы приносить удовлетворения, потому что между откровением и его выражением существует огромный разрыв. Точно так же, как когда мы пытаемся передать озарение словами и чувствуем неадекватность наших слов, мысль о том, чтобы принести вдохновение из духовного мира, всегда приводит к ощущению художественной неадекватности.
        Мы можем думать о религии и искусстве как о двух направлениях, действующих в противоположных направлениях. Религия основана на духовных откровениях, которые закодированы в текстах и ритуалах. Искусство, по крайней мере, в наше время, основано на человеческих усилиях поднять наш чувственный опыт до духовных сфер. Рудольф Штайнер говорит об искусстве как об «обратном культе». По сути, он имеет в виду, что задача художника состоит в создании чего-то духовного из чувственных материалов, в то время как задача религии состоит в том, чтобы привести сферы души и духа в чувственное выражение.
        Наша задача сделать себя единым целым больше напоминает художественную модель творения, чем религиозную. Большинство людей, которые проявляют интерес к работе с душой, делают это из-за религиозной потребности, отказавшись от организованной религии как средства заботы об индивидуальной душе. Работы Юнга, например, возникли из-за его трудностей с религией, которые привели его к созданию духовной основы психики. По словам Юнга, вместо того, чтобы слушать проповеди, нужно слушать свои сны и работать над познанием внутренних богов, раскрываемых через архетипические паттерны.
        Осмелюсь сказать, зная, что это будет спорным, что психология Юнга не имела, и, скорее всего, не будет иметь большого влияния на процесс приведения красоту в мир. Хотя его психология может возродить религиозную чувствительность, она практически не повлияла на создание красоты в мире. Нет никакой юнгианской архитектуры, драмы, поэзии, музыки или других форм красоты, проистекающих из его работ. Он ближе всего подошел к пониманию работы души, ориентированной на мир, с его изучением алхимии, но даже там он не попал в цель, потому что не понял, что алхимия—это искусство, связанное с реальными сенсорными материалами и их преобразованием в духовные качества через человеческое посредничество. Он не придавал значения тому, что на самом деле делали алхимики, и смотрел только на их психический состав.
        Я не пытаюсь игнорировать Юнга и более обширную область глубинной психологии. Его способности к наблюдению были очень развиты, и мы должны быть благодарны за его научную подготовку и упорную решимость получать знания через наблюдение, а не через его мистические откровения. Этот аспект Юнга служит моделью для любой истинной работы души. Подход к вопросу о том, как мы можем сделать себя целым, полностью зависит от способности к внимательному наблюдению.

                                   Приближение к творческой жизни


       Сила любви в мире может склонить чашу весов против страха, но только тогда, когда она высвобождается в мир, и ее высвобождение зависит от превращения сенсорных и жизненных процессов в действия души. Двенадцать чувств и семь жизненных процессов— это материалы, которые должны быть сформированы таким образом, чтобы вся наша любовь сияла через них.
        То, что каждое из искусств делает по-своему,—это возвышение чувств до области души и духа. Хотя разные искусства не соответствуют только тем или иным чувствам и жизненным процессам, каждое из них сосредоточено на возвышении определенного чувства. Затем остальные органы чувств, втягивающие в себя жизненный процесс, объединяются для поддержки этого чувства. Наша задача будет заключаться в том, чтобы взглянуть на искусства, увидеть, как они формируют чувства, а затем выяснить, как мы могли бы в нашей собственной жизни участвовать в них. подобные творческие действия, становясь частью целого.

                                              Танец и баланс

       Танец в первую очередь влияет на наше чувство равновесия. Это чувство дает нам возможность ходить прямо, но помимо этого оно предоставляет другие возможности. Представьте, что вы присутствуете на красивом танцевальном представлении. Танцоры двигаются свободно, более свободно, чем мы когда-либо могли.
        Танцоры не просто используют свое чувство равновесия; они долго и упорно работали, чтобы сформировать свое чувство равновесия, чтобы возвести его в искусство, наделив формой—формой танца. Если танцоры не подчиняются форме танца, может получиться что-то похожее на танец—возможно, даже технически превосходное,— но с художественной точки зрения такой танец кажется неестественным и натянутым. Танцоры не должны позволять своим индивидуальным желаниям входить в танец. Это не означает подавление желания, но сдерживание его, чтобы оно не заразило танец. Когда мы танцуем—обычный танец, а не танец как искусство—мы играем с нашим чувством баланса и выражаем собственное желание удовольствия. Если искусный танцор выразит свои желания таким личным образом, весь танец будет испорчен. Индивидуальные желания танцора выражают озабоченность его эго, а не сам танец. Настоящий танцор любит танцевать не так сильно, как танец.
        В повседневной жизни мы обычно не осознаем чувство равновесия до тех пор, пока не поскользнемся на льду и не потеряем его, или не отправимся кататься на карусели и не обнаружим, что наш желудок выворачивается наружу. Однако более важно то, что когда страх силен, он помещает наши желудки наружу, нарушая наше чувство равновесия, независимо от того, едем мы на карусели или нет. Даже когда страх не присутствует здесь и сейчас, он может продолжать отражаться в душе, нарушать наше мышление или вводить двойника, и в каждом случае нарушается наше чувство равновесия. Мы можем этого не замечать, потому что тело приспособилось. Тем не менее, мы живем «неуравновешенно». Но если мы немного поработали над трудностями страха, чтобы он больше не отделял нас от непосредственных качеств мира, наше чувство равновесия станет намного более точным.
        Было бы очень полезно, когда мы просыпаемся утром, начинать день с того, чтобы уделить минутное внимание равновесию. Во время сна наша душа и дух покидают наше тело, и в течение ночи они пересекают вневременные и внепространственные области. Утром нам нужно время, чтобы снова приспособиться к окружающему миру. Обычно обретение баланса остается незамеченным, так же как и наше нарушение баланса. Иногда особенно глубокий сон мешает чувствовать себя сбалансированным до конца дня. Такие примеры преувеличенно показывают, как мы должны каждый день приводить себя в состояние равновесия. Когда мы чувствуем себя «оторванными», может быть полезно представить, как сила гравитации притягивает нас к земле. Когда мы чувствуем себя тяжелыми и вялыми, может быть полезно медитировать на что-то жизнерадостное, духовное.
        Хотя обретение чувства равновесия не всегда побуждает нас стать танцорами, мы действительно можем почувствовать, что хотим танцевать. Вместо того, чтобы просто замечать это чувство и отпускать его, мы можем использовать его как возможность более остро осознать позу нашего тела. Делая это, мы можем удивиться своей способности стоять прямо и заметить, как соблюдение этой позы приводит нас в соответствие с небом вверху и землей внизу. В этом выравнивании мы можем ощутить большее соответствие нашим стремлениям, которые кажутся более связанными с небом, и нашими желаниями, которые кажутся более связанными с землей. Мы также можем стать намного более осведомленными о тонких вещах, которые выводят нас из равновесия, о вещах, которые имеют отношение к страху, и начнем узнавать их чувственно, когда они стучатся в нашу дверь, даже когда они приближаются способами, на первый взгляд совсем не похожими на страх. Эти качества баланса не будут ощущаться без предварительных усилий по нейтрализации страха, и они не будут ощущаться, если мы не достигли зрелости в измерении любви.

                                        Пантомима и движение


       Движение—это чувство, с помощью которого мы ощущаем перемещения тела. Органами этого чувства являются мышцы. Когда я двигаю рукой, это движение регистрируется внутри нервами в мышечной ткани, и я это чувствую. Я ощущаю не только более крупные движения рук и ног, но и более мелкие движения тела—поворот шеи, ритм вдоха и поднимание моей груди во время дыхания, движение моих глаз, даже моргание моих век. Ощущение движения дает нам внутреннее, телесное чувство свободы, но это чувство связано не только с возможностью просто перемещаться с места на место. В частности, более мелкие движения, такие как движения глаз, дают нам возможность почувствовать свободу и подвижность, даже если мы не двигаем наши тела каким-либо существенным образом.
        Мы можем многому научиться из нашего чувства движения, когда возведем его в форму искусства с помощью пантомимы. Пантомима возносит чувство движения в образную форму. Хотя пантомима стала редким (и не всегда высоко ценимым) видом искусства и оставалась в основном своего рода развлечением, на самом деле это высокое искусство. Интересно отметить разницу между танцем и пантомимой: пантомима более двумерна, чем танец. Несмотря на то, что оно выполняется в трех измерениях, действие происходит так, как если бы оно происходило на плоской поверхности, как делает мим, изображая движения за оконным стеклом. Таким образом, улучшается качество самого движения, оно приобретает форму, облаченную в воображение. Объекты и люди, с которыми взаимодействуют мимы, невидимы, и, таким образом, мы можем более ярко сосредоточить наше внимание на самом акте движения.
        В обычной жизни на наше чувство движения сильно влияет страх. Мы становимся замороженными, неподвижными, чувствуем себя скованными, в ловушке. Приливы страха действительно могут захватить нас и втянуть в свои хаотические движения. Кто-то, охваченный агонией страха, может начать бешено бежать, размахивая руками, кричать. Хотя мы больше всего осознаем это телесное нарушение, когда страх силен, он, тем не менее, все время влияет на это чувство до такой степени, что мы больше не можем испытывать чувство свободы. Когда это происходит, мы должны освободиться от этого влияния, развивая душу, укрепляя воображение и взращивая четыре вида любви. Идея состоит в том, чтобы позволить любви двигать нами, а не бездумно заниматься деятельностью, которая кажется целеустремленной, но на самом деле демонстрирует наше отречение перед страхом.
        Для мима даже малейший жест наполнен значением, красотой самого движения. Когда в повседневной жизни возникает глубокое осознание движения, нас окружает чувство изящества, чувство элегантности. Сознательное движение, как показано в таких практиках, как тай-чи, настраивает нас на жизненные энергии мира, учит нас, как обходить страх, склоняться под ним, как гибкая ива, вместо того, чтобы пытаться сопротивляться ему лицом к лицу, что наверняка приведет к поломке.
        Изящное движение, воспринимаемое художественно, подразумевает, что движение согласовано с тем, что присутствует в мире. Однако, если мы окружаем себя только механическими приспособлениями, также происходит определенный вид координации, хотя здесь объекты сильно определяют наше движение, и спонтанность может быть потеряна. Это может произойти не только с механическими устройствами, но и с любым жестким расположением нашего окружения.
        Я помню, как однажды решил прогуляться по Анахайму, Калифорния, когда был там на конгрессе. Когда я завернул за угол, я был шокирован, увидев, что тротуар, казалось, тянется прямо на мили вдаль, никуда не поворачивая. Неустрашимый я двинулся в путь и через несколько миль обнаружил, что, как ни странно, не могу просто остановиться, развернуться и пойти назад. Мое движение было сформировано длинной узкой полосой бетона. Как будто я был загипнотизирован повторяющейся однотипностью бетона, а также темпом ходьбы по нему. В этой обстановке я потерял чувство свободы. В такой обстановке вряд ли можно практиковать превращение движения в вид искусства.
        Когда мы находимся в естественном мире, гуляя по местности, которая движется вверх и вниз—скажем, прогулка по холмистому лесу—ходьба становится более искусной, естественной. Однако у немногих из нас есть возможность совершать такие ежедневные прогулки. Становится необходимым развитие воображения движения. Мы можем начать это делать с наблюдения за тем, как чувство свободы исчезает, когда окружение механическое. Мы также можем заметить, как в таких ситуациях мы становимся более подверженными страху. Во время прогулки по Анахайму, несмотря на то, что это было средь бела дня, я начал испытывать страх. Когда мимо меня проносились машины, я боялся, что одна из них свернет с дороги и собьет меня; я боялся, что хулиганы в машине могут увидеть меня и каким-то образом стать для меня угрозой. Даже в той ситуации, когда на мое движение так сильно повлиял бетон, я обнаружил, что когда я осознал ходьбу, мои страхи улеглись.
        Живя творчески, мы берем на себя ответственность за то, на что смотрим в мире. Если я вижу только движущиеся машины, людей, толпящихся на тротуаре, механические формы, жесткие края зданий—все это притупляет ощущение свободы. Я могу уравновесить это, наблюдая за движением облаков в небе, покачиванием деревьев на легком ветру или сосредоточившись на том, как движется конкретный человек, как он жестикулирует руками, наклоняет голову, как он смотрит на меня сосредоточенным на мне или блуждающим по комнате взглядом. Эти мелочи имеют огромное значение: я стал формирующим, а не тем, кто принимает форму. Я остаюсь бодрым и бдительным в своем чувстве движения. Постепенно я начну видеть закономерности и аранжировки, единое движение, состоящее из многих частей, но также и чего-то целого. Даже мое мышление другое—не такое фрагментарное, более подвижное—и я лучше осведомлен о мышлении других.

                                            Живопись и видение

       Художник берет цвет и форму и размещает их так, чтобы мы видели изображение, раскрывающее внутреннюю глубину мира.
        Визуальное воображение художника может повернуться вовне, заглянуть за пределы поверхности вещей в их внутренние качества. Оно также может обратиться внутрь, видя нутро самой души. В любом случае художник видит, что цвет и форма—живые существа.
        Там, где мы можем видеть только красный объект, статичную форму с цветной поверхностью, художник чувствует активность такого объекта и пытается зафиксировать его на холсте. Мы можем смотреть на поле подсолнухов и восхищаться его красотой, но Ван Гог видел такую интенсивность жизни в ярком желтом цвете на синем небе, кружащихся друг в друге, создающих друг друга. С таким видением художник не только видит то, что перед ним, и стремится изобразить это, но также видит единое целое цвета и формы и осознает тот факт, что это восприятие исходит от души. Это видение возникает не из отстраненной точки зрения всеведущего наблюдателя, а из слияния воображаемого сознания души с внешним миром. Независимо от содержания того, что рисует художник, присутствует такое видение.
        Такой вид наблюдения отражает реальность более точно, чем наука, потому что он принимает во внимание не только теоретическую конструкцию, но и действительность. С этой точки зрения мир больше не состоит из вещей и событий, а состоит из живых существ, которые проявляют свою внутреннюю природу только через душу.
        Поскольку мы обычно не видим мир так, как это делает художник, мирские вещи уменьшаются. Их внутренние качества приносятся в жертву, и их используют, а не ценят. Кем бы вы были, если бы вас никто никогда не видел? Сначала вы будете чувствовать себя одиноким и изолированным, как будто вы не принадлежите этому миру. Вы можете отреагировать, пытаясь преувеличить свое присутствие, но в конечном итоге просто исчезнете. Вы можете не умереть буквально, но вы станете больше похожи на автомат, чем на существо, наделенное душой.
        Если мы не смотрим глубоко в мир и не видим его жизнь способами, аналогичными видению художника, мир тоже увядает и умирает, хотя на поверхности кажется, что он продолжает существовать как обычно. Океаны заражаются нефтью, потому что мы действительно не можем видеть, что они не только содержат жизнь, но и являются живыми. Леса безжалостно вырубаются, потому что мы больше не видим деревьев. Огромные территории уступают место огромным торговым центрам, потому что мы не видим живой пейзаж.
        Для любого, кто действительно начинает видеть мир, видение может быть болезненным. Хотя это может быть не сразу очевидно, большая часть мира вокруг нас сейчас мертва. Воплощение в жизнь нашей способности видеть, уделяя время и заботу этому видению, показывает нам с трагической ясностью, насколько страх уже доминирует в мире. Чтобы по-настоящему видеть, требуется духовное мужество, но наши усилия смотреть глазами души, не отшатываясь от ужаса, не останутся незамеченными для мира.

                                                 Поэзия и речь

       Поэзия касается смысла речи и дает человеку уникальную форму выражения. В поэзии язык возносится в духовное царство, где он существует не как простые слова или понятия, а как чистое действие. Язык становится живым и реальным. Он скорее делает, чем означает. Поэзия не просто описывает внутреннее личное чувство, которое может быть у человека, и не описывает то, что мы чувствуем по отношению к миру. Поэзия—это чистая речь, и она требует, чтобы мы воспринимали ее не просто с помощью интеллекта, но с помощью чувства речи. А кто говорит? Не совсем поэт, потому что поэт—не более чем средство передвижения для стихотворения, которое существует само по себе. Мир говорит поэзией, будь то внутренний мир или внешний мир. Слова поэта преобразуют безмолвный голос мира так, что он приобретает человеческий язык и становится выразительным жестом.
        В своей жизни мы часто слышим только содержание того, что кто-то говорит. Однако мы можем более сознательно сосредоточиться на ритме, паузах и слышать то, что не сказано. Чтобы слушать таким образом, мы должны слышать всем телом, а не только ушами; и мы должны слушать то, что получает тело, а не только то, что распознает разум. Мы также можем говорить не только о том, что думаем и чувствуем, но и прыгать в бездну незнания, и там язык приходит к нам и говорит через нас. Мы можем гораздо лучше осознавать метафоры, сходства, аналогии и даже использовать обычный язык для преодоления общих речевых паттернов, всегда пытаясь сказать то, чего мы не знаем, а не то, что мы уже знаем.
        Молчание—это лоно речи, и говорить художественно означает говорить только тогда, когда есть реальная необходимость сказать что-то, выходящее за рамки наших обычных мнений и суждений. Когда к вам приходит мысль, сдерживайте ее, не произносите сразу, но питайте ее во тьме святого безмолвия. Тогда эта мысль как магнит может притягивать речь мира. То, что требует высказываний, требует места, чтобы приносить плоды. Цель здесь не в том, чтобы всегда пытаться говорить о важных вещах, но в том, чтобы сформировать единство с миром в нашей речи, так чтобы говорение выражало не только нашу волю, но и волю мира, волю космоса, волю души. Наш собственный маленький эгоизм непрерывно говорит в нас, указывая на то, что мы полны беспокойства, трепета и страха, и наша речь всего лишь передает его другим. Художественная речь может изменить мир, позволив миру, говорящему через нас, изменить нас.

                                                 Музыка и слух

       Музыка помещается в слухе. Однако это не имитация звуков, которые слышны в мире. Например, песни птиц—это мелодичные звуки, но это не настоящая музыка. Слух должен быть вознесен до уровня души, чтобы стать музыкой, придавая звуку новую, творческую форму. Это музыкальное воображение требует большего, чем мгновенный полет вдохновения. Музыкант должен жить всей душой во вдохновении. Музыка—это буквально звук вдохновения в душе. Единственная другая область, в которой можно напрямую проникнуться вдохновением,—это математика.
        Музыка, которую мы слышим, не совсем та, что музыкант или композитор слышит в душе. И все же, когда вдохновение души воплощается в музыке, мы входим в состояние качеств самой музыки; песни могут наполнить нас любовью, трагедией или радостью. Когда музыка полностью наполняет нас, не остается места для размышлений о том, что означают звуки. Живая музыка делает это намного эффективнее, чем записанная, не только потому, что мы сидим и уделяем все внимание оркестру или певцу, но также потому, что записи делают с музыкой странные вещи. Записи выравнивают физическое пространство, из-за чего трудно слышать, как флейты исходят из центра сзади, а альты—справа впереди. Мы больше не можем ощущать, что музыка течет через людей и инструменты, что они являются такой же частью музыки, как и сам звук.
        Сфера музыки учит нас вдохновленной жизни. Мы чувствуем вдохновение, когда делаем то, что делаем, когда в нашем существе не остается места для случайных мыслей или фантазий. Тогда мы созвучны нашим действиям, согласны с нашими целями и делаем вещи в правильном ритме и в правильное время. Необходимо внимательно слушать, чтобы услышать, что нас вдохновляет. Как только мы понимаем источник вдохновения, то все, что есть под рукой, может стать инструментом, через который оно проникает в мир. Я могу писать, преподавать, продавать обувь или косить траву; любое из этих занятий может вызывать вдохновение. Все, что мы делаем, делается красиво, искусно. Вдохновение не только для поэтов, художников и писателей. Хотя они живут в таких состояниях более интенсивно и, возможно, более непрерывно, с практикой, мы тоже можем этому научиться. Художники показывают нам, что более вдохновенный образ жизни требует дисциплины и усилий. Говорят, что гений—это десять процентов вдохновения, а девяносто процентов пота—это неизбежная правда. У всех нас есть эти десять процентов, но немногие разрабатывают то, что необходимо для их практического применения.
        Подобно тому, как музыкантам приходится настраивать свои инструменты, разминаться, разучивать базовые упражнения и практиковаться снова и снова, обязательно каждый день, мы должны работать в жизни, чтобы быть доступными для вдохновения. Это не просто вопрос получения; все должно быть правильным, чтобы это произошло. Наш инструмент—это все наше существо—тело, душа и дух. Если мое тело делает одно дело, в то время как моя душа погружена в ту или иную фантазию, а мой дух даже не здесь, тогда следует провести серьезную настройку. Необходимо избавиться от стресса и страха, чтобы человек мог чувствовать себя как дома в своем теле.
        В чем состоит эта настройка? Правильное дыхание, расслабление, упражнения, правильное питание, фокус внимания. Для души некоторые базовые упражнения, такие как упражнение по созданию образа, описанное в первой главе. А для духа—медитация. Например, возьмите простую фразу—такую как «Мы всегда живем в свете»— и медитируйте на нее. Это не означает, что нужно думать об этом, но нужно принять это в более высокие области сознания и позволить этому пребывать там. Сосредоточьтесь на подчеркивании одного из слов, затем другого. Цель этого упражнения—постепенно позволить сосредоточить все предложение на одном слове. Тогда предложение постепенно станет существовать как единое целое, а не как цепочка слов. Такие ежедневные практики настраивают инструмент нашего существа и показывают нам, что дух не существует в той же временной последовательности, в которой мы живем. Независимо от того, насколько продвинутыми мы становимся, как и музыкант, мы должны продолжать выполнять эти базовые упражнения.
        После многих и упорных тренировок наступает момент, когда музыкант выходит на сцену и должен играть. Мы аналогичным образом вступаем в повседневные дела, которые теперь можно снова воспринять как серьезный вид игры. Воспринимайте каждый день как представление, представление единства нашего существа как тела, души и духа в гармонии с миром. Когда спектакль закончится, мы можем покинуть сцену и попрактиковаться. Жизнь становится предметом слушания.

                                  Литература и единство восприятия

       Может показаться, что литературное искусство принадлежит поэзии или, по крайней мере, является частью поэтического воображения, но есть различие. Поэзия предназначена для декламации, а литература—для чтения, что делает ее внутренним искусством. Литературное воображение работает внутри нас, чтобы поднять все наши чувства до уровня души. Если цветок описан в литературном произведении, запах цветка и прикосновение к нему предстают перед воображением во время чтения. Конечно, мы буквально не чувствуем запах роз, когда читаем о двух влюбленных, целующихся ночью посреди розового сада. Однако наше воображение может вспомнить ощущение запаха розы и наполнить наше существо этим ощущением, когда мы читаем.
        В литературе мы вступаем в мир, в котором все чувства вместе взятые возведены до уровня воображения. Кроме того, воображаемый чувственный мир литературы со временем делает интересные вещи. История имеет последовательность—начало, середину и конец. Эта последовательность не всегда проста. Иногда история начинается в конце, могут быть воспоминания, время путается. Время становится воображаемой реальностью, которая, тем не менее, ощущается как реальная. Исторический роман может пересекать века, и читатели могут почувствовать, что они пережили эти века.
        Наконец, у литературного произведения есть сюжет. Через представление событий в воображаемом мире времени и пространства мы знакомимся с душевными судьбами персонажей. Мы видим мотивы и намерения персонажей, как ими движут таинственные силы судьбы, чувствуем, где свобода возможна, а где нет. Мы видим душу в действии, а не просто рассматриваем определение души. Вся литература подразделяется на четыре великих движения души—эпическое, трагическое, комическое и лирическое. Встречаются всевозможные смеси этих душевных паттернов, но они всегда являются вариациями этих четырех миров души. В эпосе нам показано героическое движение души; в трагедии—падший характер людей; в комедии искупление мир; а в лирике мы ощущаем вкус рая.
        Чтение литературы—это не просто развлечение. Возможно, больше, чем любой другой вид искусства, он учит нас жить. С помощью большой литературы мы не обучаемся дидактике, а учимся, погружаясь в воображение самой жизни, развивать нашу душу в адекватный орган для того, чтобы смотреть на мир. Мы изменились, познакомившись с рождением, смертью, любовью, судьбой, семьей, надеждой, отчаянием, конфликтом, совестью, успехом, неудачей. Хотя мы испытываем все эти качества в жизни, у нас не всегда есть способность видеть, когда и как они возникают, а также окончательное значение действий. В литературе мы видим, к чему приводит жажда власти, как любовь навсегда меняет жизнь, последствия неразрешенного конфликта.
        Уроки, извлеченные из литературы, нельзя воплотить в жизнь и использовать непосредственно в качестве источников ценностей, этики и морали. Скорее, литература информирует нашу чувствительность—она делает наше восприятие целостным—и тем самым укрепляет душу, чтобы противостоять силам страха с абсолютной уверенностью в том, что человеческое предприятие и все, чем оно должно стать, может победить.

                                  Ощущение и жизненные процессы

        Хотя наши чувства обычно функционируют совершенно независимо, они, тем не менее, могут действовать в унисон, не перебивая друг друга. Видение не мешает слуху; слух совершенно отделен от вкуса; прикосновение отделено от баланса; и так далее. Тем не менее, каждое из чувств наполнено жизнью. Например, глаз—это больше, чем просто оптический аппарат, доставляющий нам изображения внешнего мира. Жизнь перетекает в акт видения. Жизнь состоит из очень специфических процессов—дыхания, нагревания, питания, выделения, поддержания, роста и воспроизводства— но эти жизненные процессы не так четко разделены, как чувства. Они перетекают друг в друга.
        Чем более привычным становится ощущение, тем больше жизненные процессы отдаляются от наших чувств, превращая восприятие в простые нервные процессы—инстинктивные, автоматические и бессознательные. Принятие практики творческой жизни позволяет жизни вернуться обратно в чувства.  Когда мы смотрим, например, на наше повседневное окружение, мы постоянно видим всевозможные цвета. Хотя они различаются по интенсивности, они воспринимаются просто как цвета. Цвета в картине обладают повышенной живостью. Чувственный орган зрения наполнен большим количеством жизни, чем обычно, и он приводит все наши чувства в активную связь друг с другом. В нашем восприятии цвета и формы мы также тонким образом касаемся цвета и даже ощущаем его вкус и запах, хотя прикосновение, дегустация и обоняние в этом смысле являются образными качествами души, а не просто физическими процессами.
        По мере того, как все больше жизни проникает в органы чувств, жизненные процессы также претерпевают изменения. Процессы дыхания, нагревания и питания—все это связано с отношением тела к внешнему миру. При дыхании происходит постоянный обмен между внутренним телом и внешним миром. При нагревании внутреннее тепло, генерируемое в теле, связано с температурой в мире. При питании мы поглощаем питательные вещества, и они превращаются в субстанцию тела. По мере того, как эти три жизненных процесса все сильнее проникают в восприятие, начинает проявляться другой способ познания мира. Художник, например, знает мир не так, как другие люди. Художник воспринимает образы, живет образами, знает через образы. В воображаемом познании отчетливо ощущается связь между телом и миром. Тепло становится больше температуры; оно становится душевным качеством сильного, горячего интереса к миру. И само ощущение становится пищей для души. Если мы живем творчески, мы познаем через свое тело, которое, безусловно, включает в себя мышление, но теперь это полноценное мышление.
        Жизненные процессы секреции, поддержания, роста и размножения больше связаны с внутренней жизнью тела, чем с его постоянными отношениями с внешним миром. Секреция удаляет то, что остается после того, как питание было поглощено телом. Поддержание—это действие поглощенных питательных веществ, которые поддерживают жизнь тела. Рост связан с постоянными изменениями в клетках и органах тела, в результате которых тело постоянно умирает и восстанавливается. Воспроизведение касается процессов тела, участвующих в создании новой жизни. Вместе эти жизненные процессы наполняют тело ощущением глубины, ощущением нашего тела как динамичного, изменчивого, плодородного и даже кипящего от желания. В художественном восприятии эти процессы также сильнее проникают в чувства, и в результате ощущения усиливаются с чувством. Обыденная очевидность вещей вокруг нас приобретает качество прозрачности. Что-то светит сквозь них. Мы ощущаем красоту, сияющую в обыденном. Вещи вокруг нас и наше самое сокровенное «я» связаны вместе. Дихотомия субъекта и объекта преодолевается.
        Творческая жизнь—это не просто более сильные чувства; она подразумевает наблюдение за тем, как цвета и формы всего создают мир чувств. Нас могут глубоко тронуть темно-красный цвет розы, форма архитектуры, темные тени, отбрасываемые мерцающей свечой, форма простой, хорошо сделанной чаши, потому что они сами воплощают чувство.
        Вся сфера искусства может быть нашим самым ценным учителем творческой жизни, которая может освободить душу от страха. В этом царстве чувственность тела соединяется с творческой силой души и духа. Поскольку мы живем в высоко материалистической культуре, мы думаем, что области души и духа полностью отделены от физической сферы. Только потому, что правит материализм, мы представляем душу как внутреннее, субъективное состояние, удаленное от мира, а духовный опыт—как полностью развоплощенное состояние. Страх основан на разделении этих частей целого. Он не требует, чтобы душа и дух были исключены, но были изолированы друг от друга. Затем он допускает определенные виды особых душевных и духовных переживаний. Дух разрешен как форма «мистического материализма», часто принимающая форму духовных «энергий» или «посланий» извне или посещения ангелов. Душа разрешена в жизни сновидений, или, возможно, в терапевтической комнате, или в мифах и символах, но не в повседневной жизни. Пока чувства притуплены, целостность нашего существа остается изолированной, и страх может свободно бродить где ему угодно.
        Когда тело, душа и дух снова получают возможность их единства через освобождение души от страха, эти три аспекта нашего существа поддерживают выражение истины, красоты и добра в мире. Это три великих идеала человечества. Так было всегда, но у нас больше нет конкретного ощущения этих трех идеалов—в лучшем случае они несут абстрактную ценность, о которой должны спорить философы и ученые. Только через творческую жизнь эти три идеала станут реальностью и преодолеют страх в мире. Если один из них деградирует, другие тоже; каждый полагается на здоровье и жизнеспособность другого.
        Мы чувствуем истину, находясь в более тесном и творческом отношении к реальности через целостность тела. Истина, в свою очередь, усиливает ощущение телесного существования. Мы чувствуем внутреннюю силу, нечто вполне физическое, когда чувствуем, что отстаиваем правду. Мы не всегда можем знать правду, и фактически, в этом сложном мире, мы почти никогда не узнаем. Однако мы добиваемся большего, работая над чувством истины, переживаемым телесно, чем делая заявления и принимая свое мнение как факт.
        Мы находим красоту, обладая дисциплиной и чувствительностью, чтобы воспринимать целое, а не его части. Присутствие красоты—это то, что позволяет нам ощущать жизнь тела—ощущать кончики пальцев, лоб, внутреннее тепло, ощущения и эмоции— и испытывать эти качества постоянно, а не время от времени, когда они всплывают на поверхность. Творческая жизнь возвращает нас к красоте. Красота, в свою очередь, возвращает телу радость.
        Мы открываем добро, воздействуя на нашу повышенную осознанность души, которая возникла в результате нашего пробуждения к истине и красоте. Доброта приводит в действие волю. Мы делаем добро, а не просто чувствуем его. Доброта состоит из способности выходить за пределы самих себя, за пределы собственных интересов и входить в жизнь других, делая это не навязчиво, а бескорыстно. Художественная жизнь учит нас тонкости, необходимой для заботы о других, не навязывая наш собственный взгляд на то, что, по нашему мнению, может быть для них хорошо, но вместо этого позволяя тому, что необходимо, проявлять себя.       

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

юнгианство, духовный кризис, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"