Реальная жизнь Уильяма Блейка

Читать избранные главы

На одном дыхании, за три дня, прочитал «Реальную жизнь Уильяма Блейка».

Заметил, что у нас получается так: в каждый прорыв есть ключевая биография, человек-узел. Позапрошлый раз это был Джон Ди, в прошлый — Элиас Эшмол, а на этот раз — Уильям Блейк.

В отличие от двух прежних, Уильям Блейк известен гораздо лучше.

Помню, ещё в 16 лет читал его «Бракосочетание ада и рая» и приходил в восторг от отдельных «пословиц ада», вроде «В похоти козла — щедрость божья, в рыке льва — мудрость божья». У меня всегда была немножко дуалистическая позиция: если поэт, писатель, художник «за» сексуальность — значит, он хороший; если «против» — значит, дальше можно не читать, это метафизический враг. Абсолютный критерий, никогда не ошибётесь.

И вот наконец на русском выходит первая полноценная биография Уильяма Блейка. Биография, которая даёт полноценный биографический (хорошая биография начинается с рассказа о бабушке и дедушке), исторический (противостояние вигов и тори в Англии, а по соседству — французская революция) и литературный контекст, который позволяет действительно понять всю сложную и многоуровневую метафизику Блейка.

Для затравки — несколько фактов.

Факт номер один: при жизни Блейка не жаловали. И местами считали отмороженным психом. При этом сам Блейк обладал отменной вспыльчивостью и как-то почти на ровном месте дал люлей солдату, которого пригласили охранять институт. Солдат не остался в долгу и обвинил Блейка в революционных высказываниях, чего никто из свидетелей не подтвердил, но осадочек остался у всех. К концу жизни у Блейка сформировался очень небольшой круг ценителей его творчества, почитавших его не просто как новатора, а как нового пророка, кем, впрочем, он сам себя считал.

Зато всего через сотню лет его стихотворение «Иерусалим» становится неофициальным гимном Британии. Сложилась парадоксальная ситуация: все знают этот стих (изначально — фрагмент сложной метафизической поэмы «Мильтон»), но не все знают, что это стих Блейка, и совсем единицы знают другие его произведения. Очень уж неудобным поэтом оказался Уильям Блейк.

Факт номер два: Блейк был гравёром. И во времена Блейка гравёр считался не совсем художником, художником второго сорта, и именно гравюры Блейка вошли в историю искусств как первое Большое Искусство в пространстве гравюр.

Факт номер три: Блейк создаёт свою поэтическую вселенную. То есть любому классическому поэту нужна опора — миф, традиция, сюжет, который он может так или иначе переосмыслять и интерпретировать. Ну вы понимаете: Марло спорит с Народной Книгой, Гёте с Марло, Манн с Гёте, но в основе — один и тот же древний как мир сюжет Фауста. Блейк создаёт свою поэтическую вселенную с нуля. Совсем с нуля. Образы его поэм — это персонификации духа и души народа, эгрегоров, сознаний. Он переводит в символическое измерение всё, что происходит с ним как с человеком и с цивилизацией как культурой, и осмысляет это как систему сложных взаимодействий трансфизических сущностей. При этом переплетает личное и коллективное по принципу «что вверху, то и внизу, что внутри, то и снаружи», ощущая и себя, и тех, с кем он так или иначе значимо взаимодействует, как метафизических сущностей. Неудивительно, что для рабского мещанского сознания он даже через сто лет после смерти кажется сумасшедшим. Ничего подобного в мировой литературе я, пожалуй, припомнить не могу, за исключением визионерских миров Даниила Андреева, но Андреев плохой, потому что против секса, а Блейк наш, и творил за 150 лет до Андреева.

Факт номер четыре: Блейк — это гностик. Это один из самых непостижимых и красивых моментов. Не имея понятия о гностической метафизике и оставаясь в лоне англиканской церкви (Блейк даже осуждал сведенборгианцев за попытку создать новую церковь), Блейк с нуля, да именно с нуля, рождает в своей душе гностическую метафизику, со злым, а точнее слепым Уризеном, который не слушает свою благую, но оставленную женскую половину сизигии. Поэзия Блейка невероятно схожа с гностическими сизигийными построениями Валентина, структурно воспроизводя его мифологему, и не подозревая об этом. Почему я так в этом уверен? Да потому что если бы Блейк сознательно заимствовал гностические метафоры, у него бы не заржавело об этом написать. Но нет. Гофрида Арнольда Блейк, в отличие от Гёте, всё-таки не читал (хотя теоретически мог бы).

Факт номер пять: В своей поэме «Четыре Зоа» Блейк практически до деталей воспроизводит юнговскую квартерность функций (мышление, чувство, ощущение, интуиция), так что даже удивительно, почему ни Юнг, ни его окружение не ссылаются на Блейка. Первой, кто осмыслила Блейка в юнгианском дискурсе, была Джун Сингер через 50 лет после смерти Юнга. Вообще эта поэма, как выяснилось, переведена только фрагментами, и идея издать её полноценно со всеми соответствующими гравюрами — это тоже задача на будущее. Вообще Блейк очень юнгианский автор ещё и потому, что первым заявил о безусловной божественности ВООБРАЖЕНИЯ.

В общем, друзья мои. Блейк — это глыба. Не во всём, конечно, с ним можно согласиться, особенно когда дело касается друидов или греческих богов. Но парадокс в том, что, стоя на позиции христианского поэзиса, Блейк возрождает те гностические христианские конструкции, которые на тот момент казались плотно забыты.