Япония: попытка интерпретации

Читать избранные главы

Об этой книге писать трудно.

Вдохновлённый прочитанной «Сущностью Синтоизма», я решил продолжить изучать «японскую» тему. Итак, Лафкадио Хирн. Один из немногих европейцев, который принял японское подданство и многие годы преподавал японцам в японском университете японскую культуру. Впечатляет, что и говорить.

Кроме того, именно книги и переводы Лафкадио Хирна открыли Японию всему цивилизованному миру. История, религия, эстетика японской культуры, описанная и переданная автором с такой любовью, вызывает смешанное чувство ужаса и очарования.

Вдвойне интересно читать эту книгу сейчас, когда японская культура оказалась практически захвачена энтропией и представляет собой умирающую культуру. Привыкнув существовать под нечеловеческим давлением, Япония оказалась подобна глубоководной рыбе, которая, будучи извлечена на поверхность и оказавшись без привычного давления, оказалась буквально психически разорвана. Впрочем, это тема для отдельного разговора, и любой желающий может ознакомиться с множеством современных лекций и исследований, посвящённых происходящему.

Во всяком случае, многие вопросы, которые возникали у меня в отношении противоречий и антиномий японского духа, оказались для меня понятны.

Воистину, история знает множество примеров абсурдных, нелепых запретов и ограничений, но Япония представляет собой ужасающую историю того, когда контроль распространяется не на то, что делать нельзя, а на то, что делать предписано. Каждое слово и действие обусловлено сложнейшим церемониалом, а малейшее отклонение каралось смертью.

Знаменитая японская вежливость — это продукт многовекового подавления, когда самураю разрешалось убить любого за «невежливое» обращение, причём под невежливостью подразумевалось не прямое оскорбление, а обращение с неполным соблюдением многоуровневого этикета. При этом тирания вышестоящей власти оказывается меньшим из зол по сравнению с тиранией обычая — так, крестьянам было запрещено держать закрытыми двери и окна своего дома, и нарушение этого запрета вызывало преследования не со стороны вышестоящей власти, а со стороны своей же крестьянской общины, не допускающей даже малейшей закрытости. Регламентировано было всё — вплоть до количества мисок, которые имел право иметь отдельный крестьянин. И если вы думаете, что это касалось только «угнетённых», вы жестоко заблуждаетесь: военное сословие создавало для себя ещё более жёсткие ограничения.

Япония открылась с одной стороны как пространство тончайшей эстетической утончённости, а с другой — как чудовищная подавляющая машина, где вообще не существует понятия индивидуальности.

Как здесь не вспомнить юнговский концепт тени. Веками приученные транслировать безупречные манеры и готовность к самопожертвованию, служение, которое так восхищает внешнего наблюдателя, японцы накопили невероятный заряд жестокости, который вырвался во Второй мировой, и по сравнению с которой уступали даже зверства Гитлера.

Автор приводит множество исторических фактов, которые позволяют осмыслить японскую культуру со всех сторон.

Всего лишь один факт. Когда в XIX веке японцы столкнулись с западной цивилизацией, император приказал всем в срочном порядке освоить западные науки, и десятки и сотни японцев умирали от нечеловеческих усилий, обучаясь этим самым наукам.

Задолго до коммунистических революций автор пишет о японском самоотречении и полном отсутствии индивидуализма и конкуренции как о жутковатом осуществлении коммунистической утопии. Находясь в XIX веке, автор не просто исследует всё прошлое Японии, но делает ряд впечатляющих прогнозов, которые, как мы можем видеть сейчас, оказались невероятно проницательными. Читая исторические страницы, поражаешься тому, насколько боги этой культуры создали нечеловеческое давление, которое должно было вырастить тот самый, не имеющий никаких аналогий в мировой культуре эстетизм.

При этом, находясь под таким давлением, японцы выработали невероятное переживание красоты. Облетающая ветка сакуры, одинокая птица, разрезающая небеса, отражение меча в прозрачной воде. Японцы развили у себя невероятно панпоэтическое чувство, когда мёдом поэзии пронизан каждый миг. Силу этого поэтизма можно проиллюстрировать одним простым фактом: когда на Запад попали японские рекламные вывески магазинов и кварталов красных фонарей, эти изображения породили новое направление живописи и легли в основу высокой живописи модерна.

Книга пугает и вдохновляет. Пугает сознанием того, до какой степени подавления может дойти человек, а вдохновляет тем, что даже под подобным нечеловеческим давлением человек не теряет способности чувствовать и создавать красоту.

В общем, рекомендую. В последнее время меня всё больше тянет к исторической литературе: за внешними событиями это позволяет почувствовать то, как на разных уровнях разворачивается игра Богов и какие разные могут быть Боги.